little secret

Снова разбросанные по всему столу чертежи предварительно напоминали о новой работе Кавеха. Эскизы будущих храмов для малой властительницы Кусанали были в процессе рисовки уже около месяца, но по сей день они оставались для него «неидеальными», из-за чего дело казалось нескончаемым. Кавех нашел себе работу, чтобы немного заработать мору и в дальнейшем отдельно жить от аль-Хайтама, так как стыд финансовой зависимости был сильнее других чувств светловолосого. Обозначение «других чувств» Кавеха просто подразумевало или представляло из себя привязанность к секретарю Академии, его странной любви к нему. Она являлась такой, потому что не могла быть объяснима… Иногда появлялось раздирающее изнутри чувство, все время подталкивающее незаметно прикоснуться к нему; Также нравилось рассматривать его: прекрасно подтянутое тело, скрывающееся под плотным слоем черной ткани, аккуратные кисти рук, которые то и дело держали заумную книгу, понятную только ему; нравилось его упорство и остроумие — качества которые помогли возглавить должность секретаря Академии. Однако характер аль-Хайтама безумно раздражал, потому что это и разрушало их отношения с каждым днем проживания вместе. Кавех являлся полной его противоположностью, поэтому он всякий раз не понимал поступки секретаря. Именно принципиальность, бескомпромиссность и выдающийся ум аль-Хайтама подталкивали на конфликты. Казалось бы, отношения между ними оставались не менее натянутыми, но это не являлось главной причиной новых заказов эскизов храмов. Аль-Хайтам ценил его стимул заработать мору и даже после ее получения не упоминал о том, чтобы Кавех от него съезжал — что для светловолосого до сих пор оставалось удивительным. Может, сам секретарь питал к нему чувства? Стол, на котором находились зарисовки и иные предметы, предназначенные для изготовления полноценных чертежей, являлся общим. Обычно за ним обедали, тем самым проводя вместе хоть какое-то время, так как оставшиеся часы аль-Хайтама часто не было дома. Когда же он был тут, то предпочитал тишину и спокойствие, которое отсутствовало во время новой работы Кавеха. Ему не нравилось, что светловолосый никогда не убирал за собой вещи, чаще всего каждую из своих зарисовок делал только под конец данному ему времени и постоянно шумел. Конструировать будущие здания архитектор мог и в тишине, также уделяя больше времени для рисования в «подходящие» часы, но он делал наоборот, что и отражалось на поведении аль-Хайтама. Всё повторялось из раза в раз, поэтому секретарь был ещё весьма терпелив по отношению к Кавеху, однако это не значило, что чувства агрессии не рождалось вовсе. — Почему ты не мог это сделать, когда меня не было дома? — серьезно спросил секретарь, одной рукой закрывая свою тонкую книгу у лица, — Это с твоей стороны все так же неуважительно и нерационально, — произнося, он смотрел в ту сторону, где находился Кавех. — «Неуважительно и нерационально» — даже самому интересно, когда наконец-то будет наоборот?! Тебе никогда нельзя угодить! Я тебе не машина из Фонтейна, чтоб делать так, как изначально его запрограммировали, — сказал Кавех, прорисовывая карандашом одну из линий рисунка жирнее. — Про жандармотонов тут было явно лишним. Мы находимся в другом регионе, и такого, чтобы принадлежащие их вещи могли быть на по всей нашей территории, не может случиться, — вдруг аль-Хайтам взглянул на часы, стрелки которых двигались к шести вечера — ужину. А после него очередная смена в Академии, где секретаря снова нагрузили очередной кипой бумаг, предстоящих прочитать и проверить. — Давай ты будешь искать лишнее в своих документах у Академии, се-кре-тарь, — нахмурил лицо светловолосый, продолжая чертить уже новые линии, — и умничать тоже. На это аль-Хайтам усмехнулся и подошел к кухне, где и располагался стол, за которым работал Кавех. Кухня была совмещена с холлом, что добавляло необычности для дома в Сумеру. Кругом было куча книг, которые стояли на тумбочках с едой. Честно, такое размещение прибавляло некоторые неудобства, однако в этом было больше преимуществ, поэтому секретаря это вполне устраивало. — Не отходи от диалога, Кавех, — не спеша аль-Хайтам подошел к шкафчику со столовыми приборами, — я хочу в удобстве побыть на своей кухне. — Я тебя много раз просил о том, чтобы ты на какое-то время ел и наслаждался своим удобством в другом месте, — напряжение Кавеха после этих слов спало, и тот продолжил говорить уже с сожалением, — я правда стараюсь сделать свою работу быстрее… Но сам понимаешь, нужно вдохновение! Пока светловолосый говорил, секретарь достал чашку и налил себе крепкий кофе, после чего подошел к Кавеху. — Это меня не останавливает, в моем доме все комнаты имеют своё назначение, — после этих произнесенных слов аль-Хайтам поставил на стол чашку кофе, от резкого движения которого брызги попали на один из черновиков эскиза храма, — Много я терпеть не намерен. Этот «жест» — немного пролить напиток на чертежи был не случайным, скорее секретарь хотел этим преподать небольшой урок, что он не собирается с ним церемониться. Показать ему: аль-Хайтам человек очень принципиальный. Небольшие горячие капли кофе впитывались в бумагу, стирая некоторые черты нарисованной проекции. У Кавеха округлились глаза от испуга, что какой-то напиток сможет испортить недели работы, испортить творение, которое он так ценил. И уже через секунду выражение его лица сменилось: брови устремились вниз, а в глазах появился небольшой отблеск гнева. Светловолосый тут же поднялся со стула, прижимая аль-Хайтам к столу, и схватился за грудки. — Тогда почему меня просто не выгнать из твоего дома?! — оскалил зубы Кавех, смотря прямо в зеленые глаза секретаря. Они ничего не выражали, в них крылась полная пустота, без единой капли сострадания. Однако же так казалось только Кавеху, который тряс аль-Хайтама за грудки, продолжая говорить: — Почему-то за последнее время жизни вместе ни разу из твоих уст это предложение не прозвучало. Тогда уж, «рациональный», будь добр, привыкнуть к моему поведению, к моим привычкам, а не ждать того, что так хочешь увидеть ты! — последние слова словно были последней каплей терпения за все время проживания с аль-Хайтамом. Светловолосый оттолкнул от себя секретаря, отчего тот ударился о стол и задел кружку с кофе, которая упала прямо на все чертежи. — Нет-нет-нет… — быстро проговорил Кавех, мгновенно хватаясь за чертежи, пытаясь спасти малейшие эскизы от напитка. — Они должны сохраниться на чистой бумаге, — он видит, как нарисованная сложная часть проекции храма впитывает себя остаток крепкого кофе, и вовсе разжимает свою ладонь, в которой держал хоть как-то уцелевший чертеж. Эстет был готов заплакать от увиденного, ведь только несколько минут назад перед ним лежали почти готовые к сдаче для воссоздания искусства Кавеха. Он даже не взглянул на аль-Хайтама, парень лишь смотрел на свои окончательно испорченные эскизы. Сам же секретарь, будучи удивленным таким обстоятельствам, попытался тоже что-то предпринять, чтобы спасти некоторые работы Кавеха. Секретарь правда не хотел вовсе портить чертежи, ведь это он сделать бы вовсе не смог. Аль-Хайтам знал насколько дороги каждые его рисунки, поэтому разделял эти чувства вместе с ним — месяц работы, казалось, был действительно зря. Попросту стоять было бессмысленно и глупо. — Не трогай, — тут же произнес светловолосый, как только увидел чужие пальцы, притрагивающиеся к мокрой бумаге. — Если не успеешь их вовремя высушить, ты не сможешь восстановить части чертежа, — сказал аль-Хайтам, понимая, что Кавех специально отказывается от его помощи и снова дотронулся до эскиза, — так хотя бы что-то сохранится. — Я сказал тебе не трогать! — закричал светловолосый, ударив кисть секретаря, отдалил от рисунка. — Почему нельзя было не потерпеть ещё несколько дней, ты… ты просто, сука, все портишь… — светловолосый кидает пустую кружку в сторону, — я тебя ненавижу, Хайтам! — светловолосый упал на свой стул, сжимая ладони на своих волосах, облокотившись локтями на стол. Кавех был эмоциональным человеком, и его чувства брали верх над мыслями, поэтому он часто мог что-то произнести не подумав, позже жалея о сказанном. Но на этот раз речь светловолосого являлась и давними мыслями тоже, хоть и была сведена до минимума слов. С его щеки спустилась слеза, а с уст послышались следующие слова: «твое желание наконец скоро исполнится». Теперь стоял вопрос о истинных чувствах Кавеха: правда ли он любил аль-Хайтама или это была очередная симпатия. Если это действительно так, то почему рядом с ним замирало сердце? Конечно, был и ещё один вопрос… Где теперь жить.

***

Глубокая ночь этого же дня. Аль-Хайтам до сих пор выполнял должность секретаря, хотя в конце концов согласился стать исполняющим обязанности великого мудреца. Изначально он отказался от этого титула, потому что тот противоречил здравому смыслу. Ему нравился порядок и тишина, а не погоня за властью. Аль-Хайтам не был и не любил быть лидером, а его выдающийся ум идеально подходил для этой должности. Количество претендентов на этот титул было невелико, поэтому ничего не оставалось, кроме того, чтобы согласиться и на исполнение обязанностей великого мудреца. От этого работы стало ещё больше, и аль-Хайтаму иногда приходилось работать и ночью. И вот уже под конец смены секретарь выходил из дома Даэны, где взял себе новую книгу о теоретической механике. Прочитает как-нибудь на досуге: «Естественное положение, в противоположность вынужденному движению, естественное движение…» — странно, что другие вещи, можно сказать, его не так сильно интересовали, как прочтение подобных изданий. Как бы сказал Кавех: полная бессмыслица. Насчет него. Ситуация, произошедшая вечером, была закончена на неопределенной ноте. Какие-либо слова были бессмысленны, а попытки что-то доказать уж точно увенчались бы провалом, хотя изначально аль-Хайтам так и хотел сделать, но вовремя понял свою безвыходность. Слезы, спустившиеся по щекам светловолосого, словно дали опомниться, что на самом деле случилось… Потому секретарь уже раздумывал над тем, как загладить свою «вину». Он не считал себя виноватым и даже не хотел извиняться, так как это произошло из-за излишних эмоций Кавеха. Но через какое-то время аль-Хайтам передумал. Спустя столько лет общения со времен обучения в Академии секретарь больше не мог вычеркнуть его из своей жизни, не мог не помочь ему. Поэтому пришлось найти в себе силы, чтобы решиться признать вину. В этом крылось проявление «любви» к Кавеху. Обычно это были маленьких поступки, которые чаще всего Кавех даже не замечал, однако для аль-Хайтама являлось не сильно важным, как само их наличие. После того как секретарь посетил дом Даэны, он возвращался домой. Аль-Хайтам бесшумно вошел к себе в жилище, где его встречал Кавех, заснувший за столом на своих новых чертежах: в руке был карандаш, уткнувшийся в пустой лист, а рядом лежала небольшая стопка книг по искусству Тейвата, на которых и уснул архитектор. От такого вида светловолосого аль-Хайтам тихо усмехнулся и приблизился к нему, рассматривая рисунки: совершенно новые эскизы, с аккуратно проведенными линиями и замерками. Такие старания за столь короткий срок достойны похвалы, но, понятное дело, эскизов на бумаге было намного меньше, чем требовала исходная работа. «Кавеху предстоит еще уйма работы» — проскользнула мысль в голове аль-Хайтама, пока он смотрел на светлую макушку. Его взгляд проскользнул по красным заколкам, по кончикам волос и после по оголенной части спины. Эстет любил свою работу и ценил каждое созданное собой или каким-то иным архитектором «искусство», поэтому всегда относился к делу ответственно. Однако рисовал он только тогда, когда у него появлялось вдохновение — идея, которую Кавех спешил отобразить на бумаге. В этот момент даже малейшая деталь чертежа была доведена до идеала. Сейчас же, рассматривая и без того хорошие эскизы, в них не было той изюминки, которая крылась в предыдущих работах. Было прекрасно видно, что он рисовал лишь по вынуждающим его обстоятельствам. Вдруг аль-Хайтам прикоснулся к чужому плечу, через секунды полностью кладя свою ладонь на тело светловолосого. Большим пальцем руки он бережно погладил кожу парня, убирая с этого места пряди волос. В прикосновении крылось сочувствие, которое сейчас секретарь не мог выразить в словах. Кавех оставался в своем прежнем костюме — к такому позднему времени он даже не переоделся. Архитектор чертил почти всю ночь, не уделив время такому привычному делу. Тонкие пальцы рук аль-Хайтама устремились к волосам, притрагиваясь к заколкам. Несмотря на их конфликт, секретарь не мог оставить Кавеха в таком виде и месте, ведь приятнее выспаться в своей кровати. Он начал вынимать из волос заколки: пальцы бережно касались прядей, медленно расплетая их из маленькой косички. Секретарь делал это предельно аккуратно, хотя знал, что Кавех не чувствителен во время сна. Однако же аль-Хайтам все равно старался его не разбудить. Через минуту светлые волосы рассыпались на плечи, а кисти секретаря притронулись к спине и ногам архитектора. Из ладони светловолосого упал карандаш, когда тот подхватил его на руки. Поднять светловолосого же не составляло какого-то труда, поэтому секретарь сделал это довольно быстро. Пока аль-Хайтам направлялся к кровати архитектора, он взглянул на его лицо. Тут же уголки губ секретаря незаметно поднялись вверх. После того, как Кавех оказалась на руках аль-Хайтама, он уткнулся носом в грудь аль-Хайтама, продолжая также невинно спать. Не всегда находилось момента быть с ним настолько близко. А когда наступало время мимолетных прикосновений, они были столь ничтожны, что их было тяжело назвать проявлением «любви». Однако это и к лучшему. Секретарь не хотел и не мог много размышлять над его истинными чувствами к Кавеху, поэтому назвать это любовью было для него тяжело. А если она ею и являлась, то не могла быть возможна — Академия, благодаря которой они встретились, была главной причиной. Новые приборы, подобие Акаши, умели считывать почти всю информацию из головы человека, которая позже могла помочь создавать новые книги, закономерности и знания. Это устройство недавно создала Нахида для восстановления прошлых ошибок училища, для Сумеру, для его жителей. Снимать его было нельзя, ведь каждая толика информации была ценна во благо региону мудрости. Главный минус устройства состоял в том, что он был только у работников Академии и, к сожалению, любовь была «мусором» для создания новых знаний. Лишние мысли о ней смешивались с иными умозаключениями, которые и помогали в разработке книг и новых закономерностях. На данный момент Аль-Хайтам заменял великого мудреца, который распоряжался информацией учеников и работников Академии. Тогда почему нельзя было изменить правила хотя бы для себя? Из-за такой замещающей должности на него возлагалась большая ответственность, представляющая собой проект, к завершению которого жизнь в Сумеру должна была кардинально изменится. А с истинным проявлением «любви» это было невозможно. Также он считал это несправедливым по отношению к своим коллегам, поэтому не мог пойти против принципа и снять для себя ограничения. Отношение к работе было превыше всего для аль-Хайтама, потому приходилось самому справляться с терзающими чувствами влюбленности во благо себе и Кавеху. Сам по себе секретарь был довольно скрытным и холодным по отношению к другим, но из-за установленных Нахидой правил приходилось и вовсе игнорировать какие-либо чувства и мысли, связанные с влюбленностью и любовью. Секретарь подошел к кровати эстета и аккуратно опустил на нее. Он наклонился к нему и поправил волосы с лица, чтобы удостовериться не проснулся ли Кавех. Когда пряди волос были убраны за ухо, аль-Хайтам убедился в этом и вернулся к «рабочему» столу архитектора. Он считал, что лучшей идеей для извинений была какая-то материальная помощь, поэтому взялся за нахождение сохранившихся обрывков эскизов. Секретарь хотел восстановить один из чертежей, который облегчит дальнейшую работу светловолосого. Главной проблемой в исполнении своей идеи было в большом количестве бумаги, оставленной на столе. Кавех не любил, когда кто-то притрагивался к его чертежам, которые были не закончены, поэтому искать обрывки чертежей надо предельно аккуратно, чтобы светловолосый не смог заметить каких-то изменений на столе. Он взял первую попавшуюся книгу, лежавшую неподалеку от бумаг. Она была посвящена истории происхождения стиля зданий Сумеру, также его деталям и своеобразию. Однако внутри не находилось никаких чертежей архитектора. Ужасно клонило в сон. Спустя какое-то время он наконец отыскал несколько сохранившиеся обрывков эскизов. Когда аль-Хайтам притронулся к ним, то также заметил рисунок, который не был схож с чертежами. Среди черновиков, на которых изображены изделия для храма, нарисовано что-то другое. Ему пришлось его взять, чтобы взглянуть на чертежи под ним. Аль-Хайтаму не хотелось рассматривать работы, не показанные лично Кавехом, но уже было слишком поздно. Рисунок, находившийся в руке, был из тех, который уж точно не должен был увидеть секретарь. Мягкими линиями карандаша была подчеркнута каждая деталь, которая была идеально схожа с ним. Это был портрет аль-Хайтама. На теле никакой верхней одежды — рельефный пресс, сильные руки и длинные пальцы, на которых не было черной ткани, скрывающей светлую кожу. Подтянутый живот, кисти рук и губы отчетливее всего подведены на рисунке; ладонь была прижата ко рту, а кончики пальцев немного надавливали на губы, отчего те стали чуть припухлыми; серьезный взгляд зеленых глаз секретаря был устремлен на книгу, которая находилась в другой руке. Кавех очень редко рисовал людей, если только по особому заказу или по собственному желанию. И это оказался тот самый случай по собственному желанию… Светловолосый рассказывал: чтобы начать работу над портретом требовалось вдохновение, которое чаще всего появлялось благодаря любви. Правда, образ возлюбленного человека так часто вдохновляет поэтов для написания нового романа, актеров для воссоздания истинной нежности и привязанности на сцене, художников для изображения своих чувств на бумаге. Действительно — настоящая любовь приносит вдохновение. Аль-Хайтаму в миг все стало понятно, и эта мысль тут же напугала его, ведь иное было важнее их любви. Академия… Он не мог предать Академию, которая нуждалась в помощи аль-Хайтама, но и продолжать губить себя чувствами, которые не мог показать, а уж тем более подумать о них, было ужасно тяжело. Секретарь взял с собой пострадавшие чертежи и, прибравшись, пришел к себе в комнату, где тут же уснул. К утру, когда он будет в Академии, аль-Хайтам хотел с помощью специального средства для виртуального построения зданий архитектуры сконструировать из обрывков новый чертеж. Это устройство часто работало неисправно, поэтому было вовсе не популярно в Академии. Однако испытать удачу сейчас не помешало. Оно являлось надеждой аль-Хайтама, ведь иные способы восстановления чертежа были куда тяжелее… Утром следующего дня Кавеха уже не было дома, так же как и чертежей на «рабочем» столе. Аль-Хайтам не придал этому особого значения, ведь Кавеху и так негде было ночевать, поэтому рано или поздно он будет дома. Однако секретарь ещё не знал, что был не прав.

***

Неделю спустя Аль-Хайтаму удалось восстановить чертеж. Он не был так идеален, как был нарисован Кавехом с самого начала, но подходил для того, чтобы заработать достаточно моры. Только восстановленный эскиз бездельно лежал целые дни. Светловолосый не появлялся дома уже несколько недель — ни днем, ни ночью. Аль-Хайтам знал, насколько совестно жить Кавеху за его счет, а попытки найти себе другой ночлег увенчивались полным провалом. Был случай, когда секретарь нашел спящего архитектора на лавочке в Алькасар-сарае. Он остался там лишь бы перестать чувствовать себя виноватым или по крайней мере на какой-то срок перестать быть финансово зависимым от других. Кавех всегда возвращался, но прошел почти месяц полного одиночества аль-Хайтама. Дом теперь не казался таким уютным как раньше, даже когда в комнатах царила тишина и спокойствие, о которых так мечтал аль-Хайтам. Сейчас помещение переполняла тоска, с каждым прожитым часом оказывающая давление на секретаря, напоминая, что здесь больше никого нет — не было того, кого он смог полюбить. Наконец аль-Хайтам назвал этим глаголом свои чувства, которые по сей день являются его запретным плодом, его страданием. Время, проведенное без него, стало решающим. Оно стало тем, чего так сильно боялся секретарь — настоящей любовью. Об этом не пришлось думать, тело и душа давали понять, что действительно секретарь ощущал… Тот рисунок дал повод для этих чувств, которые были взаимны. Из-за этого понимания страх за их совместное будущее окутывал ещё больше. Казалось, не так уж много времени прошло, но с каждым пройденным днем тоска овладевала лишь сильнее. Однако больше всех чувств оказалась тревога, потому что аль-Хайтам не знал, где находился Кавех. Чувства не давали сконцентрироваться на проекте, ведь они были столь мучительны, что хотелось лишь узнать — всё ли с ним хорошо. На протяжении недели он расспрашивал студентов Академии, лесных стражников, пустынников — однако никто не мог ответить на вопрос: «Вы видели Кавеха?» Вечер. На улице шел дождь, который продолжался почти весь день. Глядя на стекающие дождевые капли на оконных стеклах, вслушиваясь в их шум, почему-то на душе становилось спокойнее. Неужели обычный дождь способен утешить тревогу? Было так удивительно ответить на этот вопрос положительно, но, к сожалению, это было лишь на кратчайший срок. Сквозь шум тяжелых капель о крышу дома послышался поворот ключей в замочной скважине. Это могло показаться секретарю, потому что все прошедшие дни так и хотел услышать этот звук, так как ключи от дома были только у двоих людей: аль-Хайтама и Кавеха. Однако с каждой секундой звук становился отчетливее, что тут же внушило надежду, что это будет он. Аль-Хайтам покинул свой кабинет и направился к входной двери, у которой его действительно встречал архитектор: одежда прилипала к его статному телу, которое просвечивалось под тонкой хлопковой рубашкой, а со светлых волос стекали крупные капли дождя, с коротким звуком ударяясь о пол или мгновенно впитываясь в ткань. За окном дождь становился все сильнее, а ветер с новой силой пронизывал холодом кончики пальцев архитектора. Наконец тот закрыл дверь и исподлобья взглянул на удивленного аль-Хайтама. — Даже спустя столько времени ты не рад меня видеть? — взгляд красных глаз метнулся в сторону ключей, находящаяся в его руке, — Ну да, с чего бы вдруг радоваться, когда ещё не знаешь о моих замечательных новостях. Что-то внутри сжалось как только послышался голос Кавеха — спустя столько времени он появился в его жизни вновь. Пожалуй, в нём сейчас смешались все эмоции, которые он успел ощутить за этот месяц. Тоска и томящаяся влюблённость были главными чувствами, которые заставляли сердце бится чаще, а разум затуманиться. К сожалению, такие мысли также напоминали о работе, которая была финансовой опорой и частью его жизни. Нельзя любить… оказывается настолько жестоки были правила нового устройства Нахиды. Сейчас перед ним стоял объект его мучительных чувств, которого он так сильно ждал, однако даже сейчас законы малой властительницы должны быть соблюдены — аль-Хайтаму лишь нужно их исполнять, подавляя свои мысли. Светловолосый сделал шаг в сторону секретаря, тут же облокачиваясь о стену уже привычного и любимого «дома». Он был пьян — снова, ведь для Кавеха это было способом избегания реальности. Время в таком состоянии было почти что единственным, дарившим ему жалкие часы душевного спокойствия. Покупка нового алкоголя помогала ему хотя бы на кратчайшее время забыть обо всех проблемах, которые пугали эстета из-за малейших шансов их решить. Светловолосый безумно устал бороться за свое счастье, которое выскальзывало из его рук, когда тот снова решался потратить свою последнюю мору на других. Вина за смерть своего отца, вина за его наивность и доброе сердце были самым частым поводом для покупки спиртных напитков. С каждой новой бутылкой алкоголя в руках Кавех обещал пить как можно реже, однако нельзя было сказать, что это ему удалось. — Быть пьяным — не есть замечательная новость, — вздохнул аль-Хайтам, вглядываясь в лицо архитектора, которое было скрыто мокрыми волосами, — я принесу тебе сухую одежду. — Подожди, мне не нужна одежда, — Кавех наконец поднял свой взгляд на секретаря и тут же улыбнулся, — ты что распереживался так за меня? — рукой он поправил свои волосы и приблизился к аль-Хайтаму, останавливаясь у самого его лица и всматриваясь в зеленые глаза. Светловолосый будто хотел найти в них ответ на свой вопрос, который был очевиден с самого начала. Находящийся рядом с ним в одной белоснежной рубашке архитектор дрожал от холода, а по светлой коже бегали легкие мурашки. Он пытался сдержать свою дрожь, чтобы не показаться слабым. Из-за своей нелепой гордости терпел до последнего, ведь всегда мечтал в глазах аль-Хайтама показать себя независимым, однако этот вид вызывал лишь жалость. — Не стоит обо мне переживать, Хайтам, — светловолосый прикоснулся к груди юноши и оттолкнул его от себя. Он шагнул в сторону кухни, где чаще всего рисовал свои заказы Кавех. Теперь на столе лежали тарелка с фруктами и книги из дома Даэны, которые тот начал рассматривать, — После нашего последнего конфликта просто хотел порадовать тебя новостью, — Кавех усмехнулся, — ну, и своим присутствием. — Твоя глупая гордыня тут ни к чему, ты весь дрожишь, — промолвил секретарь, не отрывая взгляда от фигуры Кавеха, которая оставляла за собой небольшой след из мелких капель, стекающих с ткани одежды. — Моя новость заключалась в том, что здесь я проведу последнюю ночь, — сказал и улыбнулся Кавех, игнорируя, что до этого произнес аль-Хайтам, — я уезжаю в Фонтейн. Его глаза округлились от удивления, а с уст сорвался тихий вздох. Произнесенные слова из уст светловолосого казались выдумкой. Неужели ему действительно удалось найти себе новый дом, именно тогда, когда секретарь признал свои истинные чувства? Кавех же тоже любил его, не правда ли? Хотелось поверить, что это окажется неправдой — ложью, которая не имеет явные доказательства, потому что аль-Хайтам нуждался в том, чтобы он был рядом. — Наконец ты сможешь быть в тишине и спокойствии, неужто ты этого не хотел? — Кавех провел рукой по одной из книг, на какое-то время замолкая, будто бы ожидая ответа от секретаря, однако он его не получил. — Не подумай, что это моя отговорка, чтобы лишний раз не стыдиться, — светловолосый мотнул головой, — я уверен, что ты так сейчас и подумал, — он кратко улыбнулся и взглянул в его зеленые глаза, наполненные тоской и печалью. — Грустишь от того, что твоя догадка оказалась неудачной? — светловолосый снова подошел к нему, теперь находясь к нему еще ближе, — Не грусти, тебе тоже свойственно ошибаться, — улыбка все так же не сходила с его лица. — И даже с ошибками, Академия и так гордится тобой, — произносит Кавех, своей дрожащей рукой притрагиваясь чужим волосам, через секунду касаясь щеки —как и я. По светлой коже снова пробежался табун мурашек, теперь не от прилегающей к телу холодной одежды, а от прикосновения, которое стало долгожданным не только для Кавеха, но и для аль-Хайтама. Архитектор не торопился, словно боялся спугнуть секретаря своими поспешными действиями. Перед каждым новым прикосновением он сохранял небольшую паузу, жалкие секунды наслаждаясь такой опасной близостью. Обе руки переместились на плечи, и Кавех наклонился к его лицу, губами приближаясь к щеке, через несколько секунд прикасаясь ими к ней. В трезвом состоянии он вряд ли смог сказать ему о таком, вряд ли смог так притронутся к нему в первый и последний раз. Легкий поцелуй безысходности, который был так необходим Кавеху, чтобы поставить точку своей безмерной любви. Сейчас даже алкоголь не помогал справиться с навязчивыми мыслями, преследовавшие светловолосого долгие недели, прошедшие без него. Это причина выпивки, которую было страшно озвучить вслух секретарю без лишних желанных прикосновений к оголенному телу; причина, которую пришлось решить во благо себе и аль-Хайтаму. Слова, произнесенные в тот вечер ссоры, были его последней каплей в понимании невозможности его любви. И съехать навсегда было лучшим решением для двоих. Характер аль-Хайтама, из-за которого чаще всего не мог ужиться светловолосый вместе с ним. Также Кавех прекрасно знал о новых устройствах Академии, из-за которых секретарь то и дело проводил время за бумагами. Он не мог любить — главное правило, что было столь жестоким по отношению к работникам и студентам училища, однако были таковы требования малой властительницы Кусанали, которым не хотел изменять аль-Хайтам. Однако Кавех продолжал его любить… Каждая мысль о нем принуждала постыдно улыбнутся, пережить каждое тёплое воспоминание, слушать глубокое и спокойное сердцебиение и в душе молить о том, как сильно ждал ответной любви. Сейчас хотелось нежности и думать только об одном: пожалуйста, пусть все будет хорошо, и свободно прояви свои чувства. И скажи ему всё. Расскажи, что лежит на поверхности души, которая так и рвется поделиться словами любви. Слова являлись последним, что мог сделать светловолосый для секретаря, но иногда только они могут спасти, лишив длительных мучений. Это было мгновение, в котором секретарь хотел остаться навечно: чувствовать нежные прикосновения тонких пальцев, слышать его голос, видеть, что сейчас он рядом — неужели это мучительно приятное ощущение закончится так быстро? Он не мог именно так потерять его. Кавех был прав: «даже совершая ошибки, Академия будет гордиться им». Аль-Хайтам не всегда мог выбрать то, что окажется абсолютно верным, поэтому сейчас было самое время сделать то, что окажется самой правильной ошибкой. Рука секретаря потянулась к уху, где находилось устройство Нахиды. Он провел по нему пальцами, введя пин-код, отключивший его. Выключение, являющееся под запретом стало той самой ошибкой, которую только что решился совершить аль-Хайтам ради времени, которое уделит своим истинным чувствам и мыслям. Потом же… секретарь еще подумает, что сделать, так как на нем оставалась все та же ответственность перед малой властительницей Кусанали. Когда устройство отключилось, оно издало тихий звук, услышанный Кавехом. — Хайтам, что ты делаешь? — с испугом спрашивает светловолосый, пытаясь сделать шаг назад, но в этот момент аль-Хайтам вовсе произносит ни слова, а только прикасается рукой талии Кавеха, прижимая к себе, и сладко целует Кавеха. По телу архитектора пробегают неконтролируемые мурашки, а сердце начинает биться чаще, отчего кажется, что оно вот-вот вырвется из груди. Кавех не верил в происходящее: он правда сейчас чувствовал сладкий вкус чужих губ, который казался ему чем-то недостижимым? Даже самая нелепая мысль зарождала приятные чувства, встревающие в его голове и душе — влюбленность. Ах, это удивительно устрашающее ощущение, от которого становится невыносимо и прекрасно одновременно. Всё связанное с ним кажется подарком судьбы: вздох, прикосновение, ласково произнесённое имя. Это постоянное чувство трепета, появляющаяся в животе — те самые бабочки, щекочущие изнутри, как немыслимое упоминание о собственной любви. Ощущение, от которого Кавех не мог никак скрыться, ощущение, которое заставляло подчиниться телу расслабиться в руках секретаря. Ладони светловолосого оставались на широких плечах, сжимая одежду аль-Хайтама. Он не спеша перелавливал чужие губы, слабо облизывая то нижнюю, то верхнюю, не переходя рамки нежности. Ладонь секретаря дотронулась щеки Кавеха, погладив нежную кожу, пальцами устремлялся к светлым волосам. Рука аль-Хайтама, находящаяся на талии, поднималась вверх, за собой задирая ткань мокрой рубашки, тем самым оголяя небольшую часть живота архитектора. Движения были столь медленными и жадными — секретарь наконец прикасается к его телу. От чувства эйфории по телу пробежался табун мурашек, волной окутывающие с ног до головы. Алкоголь делал это чувство куда сильнее, отчего низ живота начал медленно сводить. Вдруг аль-Хайтам начал уже с большим напором прижиматься к чужим губам, проходясь всей ладонью по его телу. На лице отразился небольшой румянец, когда горячие руки начали касаться его сосков. Кавех, наслаждаясь прикосновением по его животу и груди, тихо простонал в поцелуй и тут же отдалился, будто опомнившись, что секунды назад сделал секретарь. — Зачем ты это сделал? — вдруг спросил Кавех, рукой прикасаясь к месту, где находилось устройство Академии. — Я скучал по тебе, — прошептал секретарь, уткнувшись лбом к лицу архитектора, — Решил, что это действие будет правильным на данный момент. — Даже после того, что я тебе сказал тем вечером? — улыбнулся Кавех, ощущая как близко он находится с ним. — Тебе не кажется, что ты это слишком поздно спросил? — сказал аль-Хайтам и опустил руку с светлых волос на талию, взглянув на покрасневшие от поцелуя губы архитектора. — Поздно будет не начать, — вдруг Кавех ладонями берется за щеки секретаря и притягивает к своему лицу, сливаясь в поцелуе. Он снова ощущает на себе вкус его мягких губ, которые с нарастающим напором продолжали жадно целовать Кавеха. Секретарь наконец мог полностью погрузиться в мысли и ощущения, оказавшийся столь приятными и желанными. Он слышал стук его сердца: каждое биение разносилось эхом по туловищу аль-Хайтама, которое снова и снова давало осознавать, что это происходит на самом деле. Бездонная тоска творила над ним мучительную казнь — жар пробирал каждую часть тела, включая его губы, которые жадно сливались во влажном поцелуе. Они продолжали проскальзывать меж других, иногда приходясь по ним своим языком. Архитектор позволил себе ответить на сладостные ласки аль-Хайтама, и потому целовался с той же страстью, от которой сильнее стягивало низ живота в мучительно приятный узел. Он чуть шире приоткрывает рот, когда чужой язык осторожно протолкнулся во внутрь. Руки переместились к чужим волосам, медленно запуская в них пальцы. Ощущая, как Кавех сильнее прижимается к нему своим дрожащим телом, член аль-Хайтама отдался сильной пульсацией, отчего секретарь промычал в поцелуй и обхватил ноги Кавеха. Кавех шумно вздохнул, ощущая, как юркий язык секретаря глубже проникает ему в рот, пока его длинные пальцы рук придавливали на чужие бедра, прижимая их к паху. Он, не отрываясь от губ светловолосого, поднял его, чтобы перейти на диван. Архитектор сжал копну волос и улыбнулся сквозь поцелуй, ощущая как у его ягодиц из-под ткани штанов секретаря выпирал член. Алкоголь сильнее будоражил кровь в жилах, распространяя ее по кончиками пальцев, отчего те покалывало маленькими иголками. Аль-Хайтам опустил того на диван, всем телом нависая над ним. С влажным причмокивающим звуком он отстранился от чужих губ и притронулся к животу архитектора. После жадного поцелуя на лице аль-Хайтама образовался небольшой румянец, который удалось заметить лучшему архитектору Сумеру. Это заставило Кавеха тихо усмехнуться, когда чужие руки оголяли его тело. Светловолосый глубоко дышал, пока горячие пальцы секретаря жадно проходились по животу и груди. От нарастающего возбуждения Кавех прижал свои бедра к поясу секретаря, скрещивая ноги у его спины. Взгляд красных глаз прошелся по рельефному животу, который все так же красиво смотрелся на обтянутой черной ткани. Окончательно снимая мокрую рубашку с эстета и бросая ее на пол, по коже светловолосого пробежались мурашки. Аль-Хайтам в эту же минуту приблизился к уху, своими разгоряченными губами притрагиваясь к шеи. Улыбаясь, Кавех прикоснулся к вставшему члену секретаря, другой рукой залезая в его волосы. Через ткань штанов пальцы медленно прошлись по всей длине, одним из них гладя и надавливая на уздечку, из которой тут же полилась естественная смазка. С каждой прошедшей секундой прикосновений член становился тверже и пульсировал все сильнее, отчего секретарь обжигает своим дыханием шею светловолосого и тихо стонет. — Продолжай, я знаю, как мы этого ждали, — произнес Кавех, пальцы которого начали стягивать с него штаны, как бы невзначай касаясь его возбужденной плоти. Вдруг он почувствовал горячие губы на своей коже, а после уже и укусы, которые оставляли за собой небольшие кровоподтеки. От ощущений светловолосый сползает ниже, пытаясь сдерживать свои стоны. Рука, которая находилась на члене, поднялась выше, притрагиваясь к его прессу. Разгорячённый звук поцелуев распространялся эхом о стены дома, а желание становилось все сильнее. В голове аль-Хайтама больше не осталось мыслей, были только ощущения: горячие ладони Кавеха касались его тела, с уст срывались короткие вздохи и мычания, которые теперь хотелось слышать чаще. Секретарь целовал не только шею, он спускался ниже, кусая тонкую кожу на ключицах, пока рука залезала под нижнее белье Кавеха. Ладонь опускалась ниже, стягивая пальцами мокрую обтягивающую ткань штанов и сжимая одну из его ягодиц. Светловолосый повернул голову в сторону, будто бы стесняясь, что секретарь вот-вот увидит его проявившиеся румянец на щеках. Рука архитектора передвигалась выше, останавливаясь на груди, сжимая ткань там. Чувства становились сильнее и бесконтрольнее, из-за чего с уст все чаще срывались стоны — боже, как же он сильно скучал по нему. Когда ладони окончательно стянули с Кавеха нижнее белье, аль-Хайтам поднимает свой взгляд, всматриваясь в лицо светловолосого. Сквозь пелену наслаждения он чувствовал, как припухли и горели его губы от поцелуев, оставленных на шее и ключицах архитектора. Секретарь притронулся к подбородку Кавеха, поворачивая его к себе. Аль-Хайтам наслаждался, опуская свой взгляд на тонкие ключицы, где горели оставленные им алые засосы, после рассматривая симпатичное лицо, на котором красовался слабый румянец. Когда взор красных глаз оказался напротив его, он убрал свою руку с подбородка, опираясь ей на диван. — Кавех, — шепотом сказал аль-Хайтам, в эту же секунду ощущая палец архитектора у своих губ. — Принеси из моего кабинета вазелин, — произнес Кавех, опуская свою руку со рта секретаря, и кратко поцеловал партнера. Секретарь ответил на поцелуй, после чего отстранился от тела светловолосого. Благо кабинет находился совсем недалеко, поэтому дойти до него было не так трудно, как могло быть. Когда аль-Хайтам ушел, Кавех осторожно провёл по своей коже кончиками пальцев с шеи до ключиц, чувствуя, как под подушечками оставленные им засосы пульсировали и немного болели. От ощущений он стиснул зубы и шумно выдохнул. Архитектор хотел большего, ведь эта ночь вместе действительно могла оказаться последней. Хотя если аль-Хайтам смог снять свое устройство вопреки установленным правилам Академии, может, все отныне измениться? Архитектор правда любил его и прощаться с ним вовсе не хотелось, да и зачем, если оставалось ещё одна ночь, которая могла бы многое решить. Надежда до сих пор жила в нем, ведь теперь оставалось все меньше причин переезжать в Фонтейн. Спустя несколько секунд светловолосый решил встретить секретаря немного в другой позе. Кавех притронулся к своим штанам и нижнему белью, окончательно снимая его с себя, и лег на живот. Он поправил волосы и перекинул их на одну сторону, тем самым полностью оголяя спину. После скрестил руки на подушке у лица и положил на них свой подбородок, поворачивая голову в сторону, где должен был появится аль-Хайтам. Кавех немного приподнял свой зад, когда наконец увидел появляющаяся знакомую фигуру. Секретарь увидев светловолосого, явно не ожидал смены позы: мягкий изгиб тела, взгляд от которого тут же переходил на приподнятый оголенные ягодицы. Он хотел бы рассматривать его и дальше, если так не жаждал прикоснуться к нему. Глаза архитектора скользили по всему телу секретаря, на миг останавливаясь на том, что больше всего выдавало партнера. — Неужели ты настолько возбудился? — усмехнувшись, спросил Кавех, снова проходясь взглядом от паха к лицу секретаря, от вида которого узел внизу живота стягивал еще сильнее. Хотелось скорее избавиться от продолжительной мучительной боли, скорее соприкасаясь к телу аль-Хайтама. — Да, — коротко ответил секретарь и улыбнулся краешком губ, снимая с себя верхнюю одежду, наконец оголяя свое подтянутое тело. Этого не смог рассмотреть Кавех, так как в это же время, аль-Хайтам приблизился к его ногам, вставая перед ними на колени. Он рассматривал плавный изгиб тела, наслаждаясь тем, что сейчас архитектор принадлежал ему. В его глазах читалась нарастающая страсть, которая подталкивала скорее прикоснуться к желанному телу напротив. Секретарь опустился лицом к пояснице, целуя ее, оставляя за собой фантомный след поцелуев дальше по спине. В это время он нанес вазелин на свои длинные пальцы и растер по всей их длине; второй рукой притрагивается к животу Кавеха, ладонью задевая чужой член. Несколькими пальцами секретарь бережно проводит по анальному колечку, оставляя небольшие мазки вазелина и там. Позже аль-Хайтам медленно входит одним пальцем, углубляя его по основанию костяшек. На щеках секретаря вступил новый густой румянец, через секунды проталкивая палец сквозь плотные мышцы глубже до самого конца, касаясь им простаты светловолосого. — Потерпи немного, — произносит аль-Хайтам у шеи Кавеха, утыкаясь в светлую кожу и шумно выдыхая. От ощущений внутри Кавех громко выдохнул, сильнее сжимая руки в кулаки. Плотные стенки ануса под действием одного пальца медленно расширялись и начинали мучительно болеть. Горячее дыхание на шее заставляло сильнее прогнутся в спине и длительнно простонать, когда вдруг к одному пальцу добавляются ещё один. Его красные глаза распахнулись, ощущая как продолжительные движения внутри становятся все глубже и резче. Когда секретарь входит наполовину и вторым пальцем, он касается своими мокрыми губами к шее Кавеха, сжимая их от собственного старания. Секретарь знал, насколько болезненное ощущение от этого процесса, поэтому старался сделать его довольно аккуратно. Аль-Хайтам делал мелкие толчки, сгибая и разгибая пальцы по плотным стенкам ануса. Его движения были похожи, будто тот пытается кого-то «подманить», легонько надавливая на уплотнение. Каждое такое движение вдоль упругих мышц принуждало архитектора немного вскрикнуть от боли, а руки сильнее сжать ткань подушки. Вздымающаяся грудь аль-Хайтама от учащённых вздохов то и дело касалась его спины, пока по коже пробегали мурашки. Кавех сильно хотел его, из-за чего ощущения обострялись, а контролировать свои стоны становилось все тяжелее. — Хватит, аль-Хайтам! — не выдержал Кавех и взвизгнул от тянущей боли внутри него, когда секретарь на манер ножниц начал раздвигать свои пальцы, еще больше расширяя стенки ануса. Руки Кавеха начали упираться на диван, всем лицом упираясь в подушку. Длинные пальцы аль-Хайтама все чаще прикасались к его простате, а чужой член терся поверх ягодиц светловолосого, из плоти которой снова сочилась естественная смазка, стекаяющая по коже светловолосого. Это вынуждало вымаливать о том, чтобы тот наконец-то приступил к главному. — Хайтам, прошу, сделай уже это… — простонал Кавех, пока по телу аль-Хайтама прошлась небольшая дрожь, когда из уст архитектора снова сорвалось его имя. По просьбе тут же достал свои пальцы, ощутив, что мышцы стали менее жать на фаланги. По коже архитектора пробежались мурашки, а тело наконец немного расслабилось. — Прости, — произнес секретарь, поцеловав Кавеха в шею. За окном все так же шел дождь, шумно ударяясь об окна дома. Секретарь отстраняясь от тела светловолосого, вернулся в исходное положение и прикоснулся к баночке с вазелином. Нанося его на свой член, он провел своей ладонью по всему основанию, пальцами останавливаясь и потирая свою головку. Жар сдавливает легкие, все больше сгущая краски в его глазах от собственной пелены возбуждения. Неужели сейчас произойдет то, что ранее казалось невозможным? Аль-Хайтам прижимается своим телом к спине и подносит член к анальному отверстию, входя им только наполовину. Плоть тут же охватило мягкой и тёплой тканью, от ощущений которых в грудной клетке бешено застучало сердце. Он совершает один толчок так же наполовину, чтобы дать привыкнуть Кавеху к медленному темпу. Свободная рука аль-Хайтама бережно провела по животу, продолжая монотонно входить. Член снова и снова охватывала мягкая, но одновременно с тем упругая и ребристая плоть, от ощущений которой хотелось еще больше насладиться этим моментом, вкушая каждое прикосновение к телу светловолосого. Архитектор же громко стонет, пальцами рук впиваясь в мягкие подушки дивана. Первая приятная волна растеклась по всему телу, когда из груди продолжали вырваться длительные тихие мычания и вздохи. Стоны являлись истинным наслаждением, проносящиеся у ушей только сейчас. Все мысли секретаря были заняты им — кто являлся для него объектом безмерной любви, являлся запретным плодом, который он наконец решил попробовать. Разыгравшись, Аль-Хайтам телом наклоняется к волосам Кавеха, притрагиваясь к его рукам, складывая их и прижимая к спине. Хайтам с каждым новым толчком начал углублять член. В это время имя секретаря Академии все чаще срывалось с губ Кавеха, пока приятная пелена затянула глаза и взбудоражила всё тело. Его спина сильнее изгибалась под давлением толчков секретаря, вместе с этим грудь впечатывалась в диван, щекоча соски светловолосого об ткань. Секретарь не мог не скрыть чувств о том, как ему нравилось слышать произнесенное имя, поэтому решается с новым проникновением войти грубее, уже стараясь сделать толчки почти что во всю длину. Одна его рука переместилась к ягодице, сжимая ту от таких же пленительных ощущений, который и испытывал светловолосый. Движения совершались с отчетливым звуком шлепков, из-за того что бедра секретаря ударялись об ягодицы того, когда ладони лишь сильнее прижимали руки Кавеха, вдавливая в диван. Ускоренный темп тут же сказался на светловолосом: стоны стали ещё более учащенными и громкими, отчего член начинал отдаваться пульсацией, быстрее доходя до того, чтобы кончить. Архитектор сильнее уткнулся лицом в подушку, пока с уст срывались громкие стоны на каждый новый сильный толчок внутри, приносящий с каждой секундой нарастающее желанное удовольствие. От ощущений, в уголках его глаз скопились слезы, которые моментально впитывались в ткань. — Не останавливайся… — произносит Кавех, прогибаясь так, что каждый последний толчок касался уплотнения. Ощущение, отдававшийся по всему телу светловолосого, заставляло жмурится, а руки сильнее сжать в кулаки. Секретарь ни на секунду не сбавлял своего ускоренного темпа, распространяя по всему телу мучительное возбуждение. Как бы Кавех не просил о том, чтобы тот не останавливался — прикосновения тела, толчки и стоны сильнее затягивали узел внизу живота. Вдруг горячая ладонь секретаря притронулась к члену, отчего светловолосый тихо простонал, после чувствуя, как чужие пальцы гладили его уздечку. Мучительные прикосновения переходили к основанию плоти, подушечками проводя по выпирающим венкам. Архитектор едва ли не кончил, так как чужой член всё так же входил в него во всю длину. Как бы тот не хотел чаще и сильнее ощущать плоть возлюбленного внутри него, честно, он и сам был уже близко к оргазму. — Черт… Кавех, — простонал аль-Хайтам, выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы и сильнее прижимаясь к телу архитектора. Кавех ощутил, как ритмичнее запульсировала плоть аль-Хайтама внутри, пока на этот раз толчки стали редкими, но оставались такими же глубокими. Тогда же архитектор чувствует, как внутри его наполняет тёплая и вязкая жидкость, и мучительно стонет, шире приоткрывая рот. Через несколько секунд он тоже кончает, наконец полностью расслабляя свое тело. Капли семени стекают по его бёдрам и ягодицам, оставляя за собой влажные дорожки. Секретарь в это же время, почувствовал, как напряжение тут же сменяется на нет: легкое и довольно резкой чувство покоя. Он трепетно дышал через рот, с уст которого послышались томные вздохи и легкие постанывая. Последующие пульсации по члену сопровождалось волной удовольствия. В тот же миг тяжесть внизу живота моментально исчезла, а тело словно стало ватным: он поверить не мог, что этот момент наступил, что именно сейчас аль-Хайтам мог спокойно признаться ему в глубокой любви, в которой утопал последние месяцы. Это казалось каким-то сном, который и не должен был увидеть из-за правил Академии, однако смог. Смог на какое-то время почувствовать любовь, вкушая каждое прикосновение и мысль. Та ошибка, из-за которой он смог испытать это, оказалась слишком коротка по времени, ведь после его снова ждала жизнь, проведенная в Академии. Это было лишь мгновением, которое так хотел испытать на себе секретарь. Неужели чувства, которыми так наслаждался аль-Хайтам, не смогли подтолкнуть на путь, не запрещающий любить Кавеха? Аль-Хайтам придвинулся к архитектору и мягко поцеловал его, так как ему хотелось вновь почувствовать вкус сладких и любимых губ. Приятная усталость проходилась по всему телу светловолосого, когда горячие руки были так близко, которые почти невесомо накрывали чужую спину и осторожно поглаживали. В этот момент секретарю казалось, что он больше никогда не сможет прикоснуться к нему, пока Кавех продолжал верить в продолжение их взаимной любви. Жар проходился по телу и сердцу, оставляя фантомный след и некий отпечаток, в последствии оказавшийся чертовым любимым воспоминанием. — Хайтам, — шепчет архитектор у самого уха аль-Хайтама, зарываясь носом в его серо-зеленые волосы, — скажи, что ты любишь меня так же сильно, как и я тебя. — Люблю, Кавех, — тихо произнес Хайтам, в то время как в красных глазах отражалась непередаваемая радость. Кавех перемещается к тому на грудь, руками прижимая его розовые щеки и притягивая чуть ближе к себе. Боже, как же архитектор хотел остаться в этом мгновении навечно: слушать спокойное сердцебиение и ощущать на себе теплые сильные руки, накрывающие оголенное тело. Вера в любовь набирала обороты… Он, правда, может испытать это еще раз? — Мои чувства к тебе останутся здесь, — вдруг аль-Хайтам притронулся к кисти Кавеха и потянул его руку к своей грудной клетке. Всматриваясь в глаза, он готов был в них утонуть, больше произнося ни слова… — И даже когда я не смогу ничего не произнести вслух, знай об этом, Кавех. Слова, произнесенные из уст, были отголоском чувств, скрытых от посторонних допросов и слухов. Они искренние и чистые, которые дарили глоток свежего воздуха светловолосому, после оборачивая это в яд, терзающий изнутри. — Но наша любовь не может быть возможна. Я не могу бросить Академию. Это должно остаться маленьким секретом во благо нам двоим.