My angel of death

It keeps eternal whisperings around

Desolate shores, and with its mighty swell

Gluts twice ten thousand Caverns, till the spell

Of Hecate leaves them their old shadowy sound…

На щеке поцелуй самого Нептуна. Волны накатывают на берег одна за одной, одна за одной. И смотришь — вода живая, не иначе. Подходишь ближе, и уже морские нимфы раззадорены до предела. Только и успеваешь, что увернуться от их маленькой шалости в виде соленых следов на закатанной одежде и коже. Северн кричит что-то о простуде, о том, что доктор Кларк настоятельно не рекомендовал переохлаждаться… Чушь все это. Они наконец выбрались из Рима, и теперь-то море к ним благосклонно. Зачерпываешь, подбирая со дна обтесанные водой и временем камни, кидаешь по совсем не гладкой морской поверхности, вызываешь морского бога на поединок, сам потакаешь этому природному хаосу. Преисполнившись самозабвения не замечаешь Джозефа, схватившего тебя за руку. Его кучерявые — такие же, как у тебя — волосы развеваются на ветру. Будь они чуть длиннее, как тогда, на корабле, по пути в Италию, походил бы на Горгону. Это смешит. Только вот взгляд у Северна растерянный какой-то, даже испуганный. Неужели опять? Ох, только не снова. Волнения, переживания, страхи… Все они там, Там. Не здесь. Это точно. Ты уверен в этом. В шуме прибоя исчезают сказанные твоим другом слова. Совсем не нужные, лишние на этой картине. Увлеки его за собой, как сирена забери на дно, туда, где за рифами и кораллами, за насыпью из песка и камней покоится затерянная Атлантида и тысячи погибших кораблей, сокрывшие навеки от людских глаз древние сокровища. Увлеки его, твердит тебе совсем не христианский бог, и в свидетелях не останется никто — море шумно, но молчаливо и безразлично. Его лицо еще теплое, нагретое солнцем, а ты оставляешь на нем влажные следы, касаясь лба, щек, губ… Они становятся солеными, как и твои — зачем-то облизываешь свои, будто бы пробуя на вкус чужие, те, что напротив. Смеешься. Северн тоже вдруг улыбается и в смущении отворачивает голову. Что же там за горизонтом? Ничего. Кажется, произнес это вслух. Друг вновь устремляет взгляд на тебя. В глазах удивление, интерес… Ни-че-го. Обхватываешь его шею, прижимаешься ближе и шепчешь как заклинание. Джозеф молчит, внимая, кивает головой и ты чувствуешь, как его острый подбородок тычется в плечо, пока его одежда намокает, соприкасаясь с мокрой твоей. Крики чаек звучат все дальше и дальше. Ни-че… Северн сидел напротив постели Китса, пока последний мучился в бреду. Он уже не понимал, почему отказал другу в опиуме, почему не сделал ничего, чтобы облегчить его страдания. За окном застывший фонтан Баркачча, чьи барокковые рельефы покрыл иней. Итальянская зима оказалась ничуть не милосерднее английской. Джозеф сразу не заметил, но сдавленный хрип, тяжелое дыхание и шелест вороха одеял прекратились. Первое, что пришло на ум — смерть, но поэт еще не был мертв, подобно творению Бернини он всего лишь застыл. — Джон? — художник приблизился к нему, — Джон? Позвать доктора или… или может тебе что надо? Только скажи, дорогой. Взгляд Китса, устремленный куда-то в закопченный потолок, нельзя было назвать земным, но и тому миру он еще не принадлежал. По бледной щеке соскользнули, просочившись в ткань ворота сорочки, две слезы. Плакал ли он от грусти? Может от боли? Или это всего навсего скопившаяся за время сна влага? — Джон, я здесь, рядом, — Северн взял его хрупкую, тонкую ладонь, целуя, — Проси меня. Слабая улыбка — Китс повернулся к нему. — Были бы у нас годы, а не месяцы, вёсны, а не зимы… — смотрит, но смотрит сквозь, — Милый друг, вы в самое худшее время со мной, — молодой и умирающий, поэт говорит медленно и совсем тихо. И снова алая-алая артериальная кровь на платке. Джозеф помогает ему приподняться на подушках, бережно укладывает. — Мой прекрасный Аваддон, — Джон как все разы до этого задерживает взгляд на пропитанном мокротой платке, — Мой Азраил, — опять нарастающий кашель. Северн не знает, что ответить. В особенно тяжёлые часы он желает, даже жаждет, чтобы все наконец закончилось. Это всего лишь малодушие, Джозеф понимает, конечно… Господи, он уже не может ведь, сбегает из пропитанной зловонием умирающего человека спальни, веселится в компании новых знакомых, смеётся и пьёт, пьёт, лишь бы не вспоминать, что в доме у испанской лестницы оставил Его совсем одного наедине с болезнью. Однако, сейчас Северн здесь. — Вода… — М? — художник чуть не подскакивает с места, — Тебе принести воду? — Нет, — Китс удерживает его за запястье и качает головой, — Слышишь? Джозеф не понимает, но все же замирает и вслушивается в тишину комнаты. Сначала ничего, но через мгновение-другое с улицы доносится шум. Дождь? Он подходит к окну, на котором ни следа от влажных разводов. — Это ведь фонтан… — поворачивается и смотрит прямо на улыбающегося на смертном одре совсем юного творца. — Мне снилось море, но пусть будет фонтан. Поэт прикрывает глаза, будто бы вспоминая былое сновидение. — Джон… Неожиданно он приходит в себя, тянется за записями и чернилами. — Возьми, прошу, — Китс протягивает другу вырванный лист. Северн знает, что не хочет читать написанное. Просто берет в руки и даже не смотрит. — На моем месте, ты понимаешь, — Джон говорит уверенно, но преодолевая некоторую степень смущения. Джозеф не отвечает, только снова припадает к холодной руке, согревая ее своим дыханием, своими губами.

***

Когда многими часами позже все заканчивается, когда тело Китса забирают из его объятий, Северн смотрит на последние строки, оставленные непризнанным при жизни поэтом: «Здесь покоится тот, чьё имя было начертано на воде» Кажется, он все еще слышит шум струящейся воды фонтана, а может быть и моря, но за ним уже ни-че-го.