Последняя

Мы с ребятами сидели в полюбившемся нам кафе «Полночь в полдень». Сейчас, в начале декабря, здесь было особенно уютно. На окнах висели гирлянды из еловых веток, пахло корицей, гвоздикой и свежемолотым кофе. За соседним столиком пара обсуждала, какой подарок купить бабушке на Рождество. Я сидела у окна, грея ладони о чашку с зелёным чаем, и наблюдала, как за стеклом падает первый снег. — Нет, вы только представьте, — говорила Митци, оживлённо жестикулируя. В последнее время она всё меньше напоминала ту колючую, настороженную девушку, которую я встретила в парке. Сейчас она сияла. — Там будет целый зал, посвящённый импрессионистам. Настоящие полотна, не репродукции. Я читала, что они привезут Моне из частной коллекции. Моне! В Сан-Сели! Вы понимаете, что это значит? — Что мы наконец-то увидим что-то, кроме цветочного магазина и бара? — предположил Энди, который пытался поймать зефирку в своём горячем шоколаде и уже дважды промахнулся. — Что мы прикоснёмся к великому! — парировала Митци. — Я уже составила маршрут. Сначала выставка, она открывается в десять, так что надо выехать пораньше, потом обед в том самом ресторане, который ты рекомендовала, — она кивнула в сторону меня, — а потом, если останутся силы, можно зайти в книжный. Я искала одну книгу по шахматной стратегии, и в Сан-Сели она точно есть. — Ты можешь думать о чём-то, кроме шахмат? — усмехнулся Энди. — Могу. Например, о том, что ты до сих пор не научился есть зефирки ложкой. — Это сложно! Они скользкие! — Энди, — произнесла я, не отрывая взгляда от окна, — ради всего святого, для этого существует ложка. Я отказываюсь сидеть за одним столом с человеком, который ест маршмеллоу руками. Энди замер с поднятой зефиркой. Митци многозначительно кашлянула. Он перевёл взгляд с неё на меня, потом на ложку, лежавшую рядом с блюдцем, и с тяжёлым вздохом отложил добычу. — Ладно-ладно, — пробормотал он, берясь за ложку. — Вот так? — Значительно лучше, — кивнула я. — Теперь ты похож на цивилизованного человека. — Я и был цивилизованным человеком! Просто у них текстура неправильная! Митци прыснула. Я покачала головой, но уголки губ дрогнули. За эти несколько месяцев мы прошли путь от случайных знакомых до людей, которые планируют совместные поездки и знают, кто какой напиток предпочитает. Митци всегда брала какао с корицей, и Энди теперь заказывал его для неё, не спрашивая. Энди всегда забывал, что маршмеллоу в горячем шоколаде нужно есть ложкой, а не пытаться поймать пальцами, и Митци каждую встречу напоминала ему об этом с одинаковым возмущением. А я сидела и думала, что вот оно, то, чего у меня никогда не было. — Аннабель, ты чего молчишь? — Митци повернулась ко мне. — Ты же едешь с нами? Мы уже неделю это планируем. Я даже билеты забронировала. — Да, кстати, — подхватил Энди, наконец-то справившись с зефиркой ложкой, — нам надо решить, на чём ехать. Я могу взять свою машину или можно на поезде, так быстрее. — Я за машину, — сказала Митци. — Поезд — это толпа, шум, и ты вечно теряешь билеты. — Я потерял билет ровно один раз! — Один раз, но зато как эффектно. Я открыла рот, чтобы ответить, но мой телефон завибрировал. Я бросила взгляд на экран и внутри у меня всё сжалось. «Отец». Радиус звонил редко. Обычно его звонки означали что-то важное. Настолько важное, что он не мог доверить это сообщению. Я поднялась из-за стола, извинившись, и отошла в угол, где было потише. — Да, отец. — Аннабель. — Его голос звучал ровно, но я слышала в нём ту особую, сдержанную теплоту, которую он позволял себе только со мной. — Ты можешь говорить? — Да. Я с компанией, но могу отойти. — Я надолго тебя не задержу. Через неделю на Солярии состоится бал. Очень важный бал. Я планирую представить там Элиота как будущего короля. Пока неофициально, но достаточно прозрачно, чтобы аристократия поняла. Ты должна быть там. Я прислонилась к стене и прикрыла глаза. Бал. Солярия. Политика. — Я поняла, — сказала я. — Когда мне вылетать? — Чем раньше, тем лучше. Нам нужно обсудить кое-какие детали до бала. Я пришлю расписание. — Хорошо. Я буду. Короткая пауза. — Как ты, Бель? — спросил он, и на мгновение это был не Король, а просто отец. — Хорошо, папа. Правда. — Я рад. До встречи. — До встречи. Я опустила телефон и несколько секунд стояла, глядя на экран. Неделя на Солярии. Это означало, что я не попаду на выставку, не поеду с Энди и Митци, не проведу среду так, как планировала. И, что важнее, я снова должна была стать той, кем была до Гардинии. Я вернулась к столику. Митци и Энди, которые о чём-то спорили, замолчали, увидев моё лицо. — Что-то случилось? — спросил Энди. — Мне нужно домой, — сказала я, и это слово прозвучало странно, потому что домом для меня уже давно была не Солярия. — Семейные обстоятельства. Мой отец… он иногда напоминает, что я всё ещё часть его мира. — Это надолго? — голос Митци прозвучал тише обычного. — На неделю. Может, чуть больше. — А как же выставка? — Энди нахмурился. — Мы же планировали… У нас и билеты уже есть, и маршрут, и… — Я знаю. — Я видела, как он расстроен, и от этого внутри что-то сжималось. — Простите. Я очень хотела поехать, но это действительно важно. Вы поезжайте без меня. Митци, ты же уже всё спланировала. Не дай ему вновь потерять билеты. Митци попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной. — Без тебя будет не то, — сказала она. — Ты — наш организатор. Кто будет думать о салфетках? Кто будет напоминать Энди, что маршмеллоу едят ложкой? — Эй! — возмутился он. — Я вообще-то уже научился! — У тебя не было выбора, — заметила я. — Ты был на грани исключения из приличного общества. — Из какого ещё приличного общества?! — Из нашего. Митци фыркнула. Энди открыл рот, чтобы возразить, но осёкся и вместо этого просто улыбнулся. Грустно, но тепло. Мы рассмеялись, но смех получился невесёлым. За окном падал снег. Кофейня продолжала жить своей жизнью. Шипела кофемашина, звенели чашки, кто-то за соседним столиком обсуждал подарки на Рождество. А я сидела и думала о том, что через несколько дней окажусь в мире, где нет ни маршмеллоу в горячем шоколаде, ни споров о том, на чём ехать на выставку. Там будут другие разговоры. Другие правила. Другие маски. И где-то глубоко внутри я уже начала скучать поэтому. По кофейне, по снегу за окном, по Митци и Энди, по тому, как они спорят и смеются. По тому, как они смотрят на меня. Не как на принцессу, а как на друга. Но есть вещи, которые нельзя отложить. И одна из них долг. Перед отцом. Перед Солярией. Перед самой собой.

***

Горячая вода пахла лавандой и морской солью. Пар поднимался к сводчатому потолку, застилая воздух густой, влажной дымкой, и в этой дымке тонули очертания мраморных колонн, подпиравших углы огромной купальни. Где-то наверху, под самым потолком, в узкие витражные окна лился мягкий, рассеянный свет. Здесь, на Солярии, он всегда был золотым, даже в самый пасмурный день. Вода в купальне была налита до краёв и подогрета ровно до той температуры, которую я предпочитала. В неё были добавлены эфирные масла. Лаванда для успокоения, розмарин для бодрости, что-то ещё, едва уловимое, что составляло мой личный аромат уже много лет. Я откинула голову на мраморный бортик и закрыла глаза. Впервые за долгое время я могла позволить себе просто лежать в горячей воде и чувствовать, как напряжение последних дней медленно, слой за слоем, покидает тело. Но расслабление было неполным. Где-то на периферии сознания уже собирались мысли, которые я пока не хотела пускать внутрь. Бал. Элиот. Отец. Стелла. Тихий плеск воды заставил меня приоткрыть глаза. На бортике купальни, опустив ноги в воду, сидела Элис. Она, как и всегда, двигалась бесшумно, но я научилась замечать её присутствие по едва уловимым признакам. Лёгкому аромату жасмина, который она всегда использовала, шороху ткани её платья, ритмичному дыханию. Сейчас в её руках была хрустальная баночка с маслом для волос. — Ваше Высочество, — произнесла она тихо, и в голосе её звучало то самое благоговение, с каким жрицы обращаются к божеству, — позволите? Я кивнула, и она начала. Её пальцы скользили по моим волосам, распределяя масло от корней до самых кончиков, и каждое движение было исполнено почти ритуальной нежности. Это был ритуал, который повторялся каждый раз, когда я возвращалась во дворец. Сначала масло для волос, потом скраб для кожи, потом лёгкий массаж плеч и всё это под тихий, ненавязчивый разговор, в котором я узнавала новости. Служанки были моими глазами и ушами. Они знали всё, что происходило во дворце и за его пределами. — Вы так редко балуете нас своим присутствием, Ваше Высочество, — прошептала Элис, и её пальцы замерли на мгновение, словно она хотела продлить этот момент. — Каждый раз, когда вы возвращаетесь, во дворце становится светлее. Мы скучаем. — И мы не одни такие, — добавила Мили, которая как раз вошла в купальню с подносом, уставленным флаконами и баночками. Она поставила его на мраморный столик и присела в безупречном реверансе. Таком глубоком, словно перед ней была не принцесса, а сама богиня Солнца. — Весь дворец скучает. Слуги спрашивают, когда вы вернётесь. Рыцари в тренировочном зале говорят, что без вас даже тренировки стали скучнее. А главный садовник двора сказал, что розы в вашем крыле цветут хуже, когда вас нет. — Розы цветут хуже, потому что их не поливают, — заметила я, но уголки губ дрогнули. — О, нет, Ваше Высочество, — Мили покачала головой с абсолютно серьёзным лицом. — Розы знают. Они чувствуют. Мы все чувствуем. Одри, появившаяся следом, заняла место у моих ног и начала аккуратно, почти ритуально намыливать мои ступни. Её движения были такими же почтительными, как и у остальных, а в глазах, когда она подняла их на меня, читалось то же выражение, что и у Элис, не просто преданность, а искреннее, глубокое восхищение. — Новостей много, Ваше Высочество, — начала Мили, раскладывая флаконы в идеальном порядке. — Позвольте начать с самого важного. Король официально объявил дату бала. Через пять дней. Приглашены все старшие роды, а также королевские семьи Андроса, Мелодии, Зенита Каллисто и Линфеи. Эраклион тоже прислал подтверждение, прибудет принц Торен, племянник короля Эрендора. — Торен? — я чуть приподняла бровь. — Не сам Эрендор? — Нет. Полагаем, это попытка наладить отношения после того конфликта с герцогом Лоури, но без лишнего риска. Отправлять племянника безопаснее, чем прибыть самому. К тому же Эраклион долгие годы скрывался в тени Домино. Они всегда были на вторых ролях, всегда в фарватере чужой политики. А когда Домино пало… — она сделала паузу, — они даже тогда не смогли показать себя достойно. И теперь, оставшись без покровителя, Эраклион пытается найти себе новое место. Солярия — очевидный выбор. Мы сильны, мы богаты, и мы не Домино. — И они надеются вписаться в наш союз с Зенитом, — добавила я. — Пока мы заключаем пакт о торговле, Эраклион рискует остаться на периферии. Отец, должно быть, доволен. — Король в прекрасном расположении духа, — подтвердила Мили. — Он даже пошутил на последнем совете. Герцог Ванхол был в таком шоке, что забыл поклониться. Я фыркнула. Мили удовлетворённо улыбнулась и продолжила, беря в руки очередной флакон на этот раз с лёгким увлажняющим бальзамом для лица: — Что касается других новостей. На Магиксе за последние недели зафиксированы странные магические скачки. Источник не установлен, но амплитуда колебаний растёт. Совет пока не спешит вмешиваться, так как Магикс — нейтральная территория, и никто не хочет быть первым, кто нарушит этот статус. — Разумно, — кивнула я. — Но за этим стоит понаблюдать. Если скачки продолжатся, нейтралитет может стать проблемой. — Мы возьмем это на заметку, Ваше Высочество. Также новости с Линфеи. Старинный род эльфов, те, что ведут свою линию от первых Хранителей Леса, выразили недовольство последними поправками в законодательстве Королевства. Они считают, что новые законы ущемляют их права на владение землями предков. Королевская семья Линфеи пока отказывается идти на уступки. Наши аналитики полагают, что это может вылиться в открытый конфликт в ближайшие месяцы. — Линфея всегда была тихой планетой, — задумчиво произнесла я. — Но даже тихие планеты иногда взрываются. — Именно так, Ваше Высочество. — Мили закончила с бальзамом и отступила на шаг, оценивая свою работу. — Это самое основное и важное. Остальные новости менее срочные, но не менее интересные записаны в документах и ждут вас в кабинете. Там есть кое-что о Зените, о передвижениях флота Андроса и о новой модели торговых кораблей, которую тестируют на Каллисто. — Отлично. Я просмотрю перед сном. Элис, которая всё это время молчаливо втирала в мои волосы особенно ароматную смесь, теперь перешла к лёгкому массажу шеи, и тихо добавила: — Ваше Высочество, помимо бала, у вас запланировано ещё два мероприятия. Завтра благотворительный аукцион искусств. Ваше присутствие там было бы очень желательно. Журналисты уже начали задавать вопросы, почему вы так редко появляетесь в светской жизни. А послезавтра чаепитие с юными леди. Все подтвердили присутствие. — Хорошо. Аукцион завтра, чаепитие послезавтра. Что с нарядами? Мили просияла так, словно я задала именно тот вопрос, которого она ждала: — Уже готово, Ваше Высочество. Чарльз и Эприл передали новые эскизы, я внесла несколько корректив, с вашего позволения, разумеется. Для аукциона небесно-голубое платье, лёгкое, с серебряной вышивкой по подолу. Для чаепития светлая лаванда с жемчужным шитьём. Оба наряда уже готовы и ждут примерки. — А бал? Мили сделала драматическую паузу, её глаза заблестели: — Для бала мы с вашими дизайнерами готовим нечто совершенно особенное. Я не смею раскрывать детали раньше времени, но обещаю, когда вы войдёте в зал, никто не сможет отвести от вас глаз. Одри, закончив с моими ногами, поднялась и теперь наносила на мои бедра новое масло. Лёгкое, с нотами розы и сандала, которое оставляло на коже едва заметное сияние. Её пальцы двигались почти невесомо, но даже в этом лёгком прикосновении чувствовалась та же глубокая, почти религиозная преданность. — Ваше Высочество, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — мы так рады, что вы вернулись. Даже ненадолго. Дворец без вас, как небо без солнца. Я промолчала. Но где-то глубоко внутри, там, где всё ещё жила девочка, которая когда-то пришла в этот дворец и услышала шёпот за спиной, что-то дрогнуло. Теперь этот шёпот давно смолк. Сейчас они смотрели на меня так, словно я была светилом, вокруг которого вращается их мир. Я прошла долгий путь. И эти глаза полные благоговения, преданности, любви были лучшим тому подтверждением. Я снова закрыла глаза. Вода была горячей, воздух — влажным и ароматным, пальцы служанок — умелыми и нежными. На несколько мгновений я позволила себе раствориться в этом ощущении. В конце концов, я была принцессой. И иногда это означало, что о тебе заботятся. Но где-то глубоко внутри я уже знала, что этот покой ненадолго.

***

Кабинет Короля располагался в самом сердце дворца, в той его части, куда не доходили звуки придворной жизни. Здесь не было слышно ни шагов слуг, ни шороха платьев, ни обрывков светских бесед. Только глубокая, плотная тишина, словно сами стены впитывали в себя каждое слово, когда-либо произнесённое в этих стенах, и не собирались отдавать их обратно. Я вошла и на мгновение задержалась у двери. Огромный стол из тёмного дерева, за которым отец работал с документами, занимал центр комнаты. На его поверхности в идеальном порядке лежали свитки, карты и несколько магических кристаллов, мерцавших мягким голубым светом. Вдоль стен выстроились высокие книжные шкафы до самого потолка, заполненные фолиантами в кожаных переплётах с золотым тиснением. На стене висела большая и детальная карта Магикса, инкрустированная драгоценными камнями. Каждая планета была отмечена своим минералом: рубин Эраклиона, сапфир Андроса, изумруд Линфеи, топаз Каллисто и так далее. И чёрная пустота на месте Домино. Камень был вынут, и на его месте зияла дыра, словно кто-то вырвал из вселенной кусок. Окна здесь были высокими, от пола до потолка, и сквозь них открывался вид на прекрасный сад. Но стекло было таким чистым и холодным, что казалось барьером между мирами. По ту сторону была красота. По эту — власть. Отец стоял у окна, заложив руки за спину. Он не обернулся, когда я вошла, но я знала, что он слышал. Он всегда слышал. — Ваше Величество, — произнесла я, останавливаясь в нескольких шагах от стола. Голос прозвучал ровно, без тени тепла. Но не потому, что я не любила его, а потому что в этом кабинете любовь была слабостью. А слабость здесь не прощали, даже мне. — Я думала, мы встретимся вечером, как обычно. — Вечером будет чай, — ответил он, не оборачиваясь. — Сначала дела. То, что я должен сказать, не может ждать. Я прошла к столу, но не села. Он тоже остался стоять. Два стратега, разделённые массивной столешницей, но объединённые общей целью. Общей кровью. Общей тенью, которая легла на эту семью задолго до моего рождения. — Бал через пять дней, — начал он. — Приглашены все старшие роды Солярии. Послы Андроса, Каллисто, Линфеи, Мелодии, Зенита и Эраклиона подтвердили своё присутствие. Я планирую представить Элиота. Неофициально, но достаточно прозрачно, чтобы аристократия поняла, что вот будущий король-консорт. Муж Стеллы. Правитель Солярии. — Стелла не приедет, — сказала я. Это был не вопрос. — Я полагаю, это не меняет твоих планов. Скорее наоборот. — Верно. — Он не удивился моей осведомлённости. — Если наследная принцесса не присутствует на балу, где объявляют имя её будущего мужа, это посылает чёткий сигнал. Она не будет играть активной роли в управлении Солярией. Она будет Королевой. Красивой. Далёкой от политики. Править будет Элиот. И все это ясно поймут. Стелла — это символ, а не правитель. И этого достаточно. Я замерла. В груди что-то сжалось, но я не позволила этому отразиться на лице. «Она будет красивой. И этого достаточно» Эти слова могли быть сказаны и обо мне в другом мире. Если бы я не боролась. Если бы я не выгрызла себе место под солнцем Солярии. Если бы я не стала той, кем стала. Отец не заметил моей заминки или сделал вид, что не заметил. Он продолжил: — Теперь о гостях. Линфея пришлёт делегацию. Но я не жду от них многого. У них сейчас внутренний конфликт со старыми родами. Это может обернуться открытым противостоянием. — Я слышала об этом, — кивнула я. — Старые роды — это не просто землевладельцы. Это хранители магических заповедников. Если они поднимут восстание, Линфея потеряет доступ к четверти своих ресурсов. Королевская семья этого не переживёт без внешней поддержки. Мы должны быть готовы предложить эту поддержку, но на наших условиях. И до того, как это сделает Андрос. Отец посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение. — Ты уже просчитала следующий ход. — Я знаю, как играть в эту игру. — Именно. — Он помолчал. — Ты мыслишь, как Королева, Бель. Я не ответила. «Бель» резануло слух, так непривычно оно прозвучало в этих стенах, где мы были не отцом и дочерью, а Королём и Принцессой. — Что касается Магикса, — продолжил он, — там зафиксированы странные магические скачки. Источник не установлен. Совет пока не вмешивается. — Если Магикс дестабилизируется, это ударит по всем планетам, — заметила я. — Я бы предложила включить в расследование нейтральных наблюдателей от Алфеи. Это снимет с нас подозрения в том, что Солярия пытается использовать ситуацию в своих интересах. И заодно даст нам доступ к их данным. Отец на мгновение задумался. — Разумно. Ты предлагаешь нам возглавить то, что формально будет независимым расследованием. Это тонкая игра. — Тонкая игра — единственная игра, в которую стоит играть. — Я рассмотрю это, но не до бала. Сейчас все ресурсы брошены на приём. После бала возможно. Я кивнула. Он помолчал, глядя на карту магического измерения, на ту самую чёрную дыру, где когда-то сиял камень Домино. А потом вдруг сказал тише, мягче, чем до этого: — Ты выглядишь уставшей, Бель. Я подняла глаза. Он смотрел на меня и на мгновение это был не Король. Просто отец. Просто мужчина, который потерял любимую и теперь боялся потерять дочь. — Я в порядке, папа, — ответила я. — Просто думаю о том, что будет после бала. Он кивнул. И маска снова легла на его лицо плотно, без зазоров. Я сделала то же самое. Мы стояли в этом огромном, холодном кабинете как Король и Принцесса Солярии. И говорили о судьбах планет. А где-то там, за окнами, в саду, белела статуя до боли знакомой нам феи. И молчала. — С самым главным разобрались, — сказал он, отворачиваясь к окну. — Я жду тебя на террасе, когда ты будешь готова. Я склонила голову и вышла. За дверью было теплее. Но ненамного.

***

Сад, где накрыли стол для чаепития, был старейшим во дворце. Его заложили ещё при первых королях Солярии, и с тех пор каждое поколение добавляло что-то своё. От прабабушки, которая питала слабость к розам, остались кусты вдоль главной аллеи, и сейчас, в начале декабря, они всё ещё цвели. От деда фонтаны с золотыми птицами. От отца живые изгороди, подстриженные в форме различных животных. А от меня пока ничего. Я ещё не успела оставить здесь свой след. Стол был накрыт на открытой террасе, увитой плющом. Белая скатерть, тонкий фарфор с золотой каймой, ложечки из чистого золота, разложенные в идеальном порядке. В центре распологалась трёхъярусная этажерка с десертами. Чай был уже разлит по чашкам, и над ними поднимался лёгкий пар. На этот раз чай был жасминовый, с нотками цитруса. Ветер приносил сюда запах роз, шелестел листьями плюща и играл с краями скатерти. Идеальная картинка. Гостьи прибывали по одной. Каждая в платье, которое было выбрано специально для этого случая, и ни одна не позволила себе опоздать. Опаздывать на чаепитие к принцессе было непозволительной роскошью. Я же сидела во главе стола и наблюдала. Первой пришла Амалия Лоури. Высокая, темноволосая девушка, с острыми чертами лица и ещё более острым языком. Она была дочерью герцога Лоури и наследницей одного из богатейших родов Солярии. Их семья контролировала крупнейшие шахты по добыче солнечного камня, что питал энергией половину дворцов всего измерения. Если Солярия была сердцем магической вселенной, то род Лоури был кровью, которая бежала по её венам. Амалия с детства знала, что её богатство — это её оружие. И она умела им пользоваться. Она поприветствовала меня глубоким реверансом и заняла место по правую руку. — Ваше Высочество, вы сегодня ослепительны, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та особенная интонация, которая была одновременно и комплиментом, и констатацией факта. — Лавандовый вам невероятно идёт. Я всегда говорила, что пастельные тона только для тех, у кого достаточно вкуса, чтобы не скатываться в крикливую роскошь. — Благодарю, леди Амалия. Ваше изумрудное, как всегда, безупречно. Она улыбнулась тонко, сдержанно. Мы обе знали цену комплиментам за этим столом. Следом появилась Изабель Дроул. Она была миниатюрной, светловолосой, с ангельским лицом и стальным характером. Род Дроул не владел шахтами, как Лоури, но обладал кое-чем не менее ценным. Архивами. Самыми полными, самыми древними, самыми секретными архивами во всём Магиксе. Никто не мог сравниться с ними в сборе, хранении и анализе информации. Когда где-то на дальней планете заключался тайный союз, Дроул узнавали об этом первыми. Когда кто-то из аристократов пытался скрыть неудобную правду, Дроул уже держали её в своих папках. Они были тенью Короны. Невидимой, но вездесущей. Изабель унаследовала от предков не только титул, но и умение говорить так, что собеседник лишь спустя минуту понимал, что его только что раздели. Она села по левую руку от меня, аккуратно расправив складки нежно-голубого платья. — Ваше Высочество, — произнесла она, — я слышала, вы посетили благотворительный аукцион вчера вечером. Говорят, вы затмили всех. Даже лот с картиной мастера Элиаса ушёл за рекордную сумму, только потому что вы на него просто посмотрели. — Картина была достойна своей цены, — ответила я. — А слухи, как всегда, преувеличивают. — О, слухи — это единственное, что не нуждается в преувеличении на Солярии, — вставила Селеста Ванхол, которая как раз опустилась на стул напротив меня. Селеста была младшей сестрой Элиота и единственной дочерью в семье герцога Ванхола. Их род веками стоял на страже Королевства, поставляя лучших стратегов, военачальников и советников. Ванхолы были теми, кто планировал войны и подписывал мирные договоры. Сам герцог Ванхол, их отец, всё ещё занимал пост в Королевском Совете. А теперь его сын должен был стать Королём-консортом. Селеста знала это и держалась с достоинством девушки, чья семья скоро будет сидеть на троне. Она редко говорила, но, когда открывала рот, все замолкали. Сейчас она окинула взглядом стол, поправила кружевную салфетку и добавила: — Я полагаю, мы все здесь не только ради чая. Я едва заметно кивнула. Чай был разлит. Десерты стояли нетронутыми. Разговор начался. Сначала, как и положено, светские любезности. Комплименты моему платью, моим украшениям, моему вкусу. Обсуждение вчерашнего аукциона. Кто что купил, кто сколько потратил, кто выглядел так, будто пришёл не за искусством, а за тем, чтобы показать себя. Я позволила разговору течь размерено, пусть девочки разогреются. Амалия, как всегда, была самой резкой. Она отпустила колкость в адрес одного из присутствовавших на аукционе лордов, который, по её словам, «пытался купить вкус, но забыл, что он не продаётся». Изабель рассмеялась тихо, мелодично, но в смехе этом было больше яда, чем в иной открытой вражде. А потом, постепенно, разговор перешёл к тому, ради чего они все здесь собрались. К политике. — Я полагаю, — произнесла Селеста, помешивая чай, — что союз с Зенитом — это самый значительный шаг, который Солярия сделала за последние десять лет. Торговый пакт, который сейчас обсуждается, может удвоить наши доходы от экспорта солнечного камня. — Если Эраклион не влезет и не попытается перехватить инициативу, — заметила Амалия. — Их посол прибывает завтра. Принц Торен, племянник короля Эрендора. Я слышала, он довольно умён для того, чье королевство веками пряталась в тени Домино. При упоминании Домино за столом повисла короткая, но заметная пауза. Изабель первой нарушила её: — Домино больше нет. И, положа руку на сердце, — она обвела взглядом стол, — это лучшее, что случалось с Магиксом за последние столетия. Никто не возразил. Никто не ужаснулся. Никто не сказал: «Это трагедия, погибли люди». За этим столом не было места сочувствию к павшим. Только холодный, прагматичный анализ. Наследница шахт. Наследница архивов. Наследница стратегов. И я. Мы все понимали, что Домино было не просто планетой — оно было символом. Символом силы, которая веками держала Магикс в равновесии. И когда этот символ рухнул, образовалась пустота. А пустота — это возможность. — До падения Домино, — продолжила Изабель, — Солярия всегда была второй. Мы были богаты, мы были влиятельны, но Домино с их Огнём Дракона всегда стояло на ступень выше. Они диктовали условия. Они задавали тон. Они были центром. А теперь центра нет. И Солярия наконец-то может занять своё законное место. — Именно, — кивнула Амалия. — Пока остальные планеты скорбят или делают вид, что скорбят, мы расширяем влияние. Торговый пакт с Зенитом, союз с Андросом, переговоры с Каллисто, всё это стало возможным только потому, что Домино больше не стоит у нас на пути. Я отпила чай и спокойно заметила: — Домино пало не потому, что мы этого хотели. Но мы действительно используем открывшиеся возможности. В этом нет ничего предосудительного. Политика — это искусство своевременных решений. Селеста одобрительно кивнула. — Что касается Линфеи, — продолжила я, ставя чашку на блюдце, — я слышала, у них внутренний конфликт. — О, это не конфликт, — фыркнула Амалия. — Это самоубийство. Старые роды эльфов держат на себе всю экономику Линфеи. Их плантации, их магические заповедники, их знания. А Королевская семья решила, что может диктовать им условия. Ввести новые налоги. Урезать права на земли. И они ожидали, что эльфы просто согласятся? — Эльфы никогда не славились покладистостью, — заметила Изабель. — Особенно те, чьи корни уходят в древность. У нас в архивах есть записи о трёх восстаниях за последние пятьсот лет. Каждое начиналось именно так. Корона пыталась урезать права старых родов, старые роды отвечали. И каждый раз Корона проигрывала. — Вот именно! — Амалия подалась вперёд. — И теперь они повторяют ту же ошибку. Линфея сильна только потому, что старые роды веками поддерживали Королевскую семью. А теперь они же станут причиной её падения. Если Королева не одумается, Линфея ослабнет настолько, что будет вынуждена искать поддержки извне. И мы должны быть теми, кто эту поддержку предложит. На наших условиях, разумеется. — Отец думает так же, — кивнула я. — Когда Линфея ослабнет, мы будем готовы. Разговор перешёл к образованию. Амалия, чья младшая сестра как раз заканчивала обучение, заметила, что Алфея уже не та, что прежде. — Раньше Энчантикс получала каждая выпускница. А теперь? Я читала статистику, в прошлом году меньше трети. И это при том, что требования, говорят, стали мягче. — Требования стали мягче, — подтвердила я. — Я слежу за этим. Алфея всегда была флагманом магического образования, но в последние десятилетия они слишком увлеклись политикой и слишком мало внимания уделяют обучению учениц. Это не может не сказываться на результате. — А Облачная Башня? — спросила Изабель. — Я слышала, они, наоборот, дают прекрасные знания. Но… — Но дают слишком много вольности, — закончила я. — Их выпускницы сильны, спору нет. Но сила без дисциплины опасна. Репутация Башни страдает. Работодатели не знают, чего ожидать от ведьмы, потому что каждая из них воспитана в убеждении, что правила — это то, что можно обойти. — И это ещё мягко сказано, — добавила Селеста. — Мой брат, Элиот, как-то сказал, что предпочёл бы иметь дело с десятью феями, чем с одной ведьмой. Фея хотя бы предсказуема. Ведьма — никогда. — Именно поэтому Солярия предпочитает нанимать специалистов с проверенных планет, — кивнула я. — И именно поэтому мы должны быть заинтересованы в том, чтобы образование в Магиксе вновь стало качественным. В конце концов, от этого зависит, кто будет служить нам завтра. Амалия улыбнулась, и улыбка эта была холодной, как лезвие. — Как хорошо, что Солярией будет править не Стелла, — произнесла она. — Представьте себе Королеву, которая даже собственное обучение не смогла довести до конца. Которая участвует в конкурсах красоты и называет это «миссией феи». Кошмар. И вот здесь тон разговора изменился. Изабель подхватила: — Я не говорю, что Стелла глупа. Нет. Она просто… не создана для трона. Она слишком легкомысленна. Слишком эмоциональна. Слишком увлечена собой. — Она — позор для короны, — отрезала Амалия. — И, если бы не Король, который вовремя нашёл ей достойного мужа, Солярия бы оказалась в руках капризного ребёнка. Нам повезло, что сэр Элиот согласился. С его умом и её титулом — это сработает. Но сама Стелла… — она помолчала, подбирая слово, — она недостойна быть Королевой. За столом повисла тишина. Я видела, как Селеста едва заметно нахмурилась, но ничего не сказала. Изабель и Амалия переглянулись. — Леди Амалия, — произнесла я спокойно. — Мы все знаем достоинства и недостатки моей сестры. Но есть границы, которые я не позволю переходить даже в этом кругу. Вы меня поняли? — Да, Ваше Высочество, — ответила она, опуская глаза. — Прошу прощения. Я выдержала паузу достаточно долгой, чтобы все почувствовали вес моих слов. А затем, словно ничего не произошло, перевела разговор на другую тему. И чаепитие продолжилось, такое же элегантное, такое же холодное, такое же опасное. А где-то в Алфее Стелла, наверное, и не подозревала, что её судьба была только что решена. Но не ею, не отцом, а этими девушками за чашкой чая. И мной. Потому что я позволила им говорить. И это тоже было решение.

***

Ночь опустилась на дворец незаметно. Здесь, на Солярии, даже темнота была пропитана золотом. Свет магических фонарей, развешанных вдоль аллей, отражался от мраморных стен и наполнял комнату мягким, приглушённым сиянием. Но в моём кабинете горела только одна лампа на рабочем столе, среди бумаг. Я сидела, подперев голову рукой, и читала. Документы, которые оставили Мили, Элис и Одри, лежали передо мной аккуратными стопками. Отчёты о состоянии экономики Солярии за последний квартал. Сводки о передвижениях флотов Андроса. Донесения с Линфеи, там, судя по всему, конфликт набирал обороты, и Королевская семья уже начала тихо искать союзников. Проект бюджета внутреннего дворца на следующий год, который мне предстояло утвердить. Я читала, делала пометки, перекладывала бумаги из одной стопки в другую и время текло мимо, не задевая меня. Где-то вдалеке пробили часы. Я подняла голову. За полночь. За окном было тихо. Сад спал. Я отложила последний документ, предложение о перераспределении средств на благотворительные программы, которое требовало более детального изучения, и поднялась из-за стола. Плечи затекли. Я размяла шею и, не отдавая себе отчёта, направилась к балконной двери. Балкон был маленьким с большими окнами, выходящим в сад. Я часто стояла здесь в детстве, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как внизу, среди роз и фонтанов, гуляют придворные. Тогда мне казалось, что я смотрю на чужой праздник, на который меня не пригласили. Теперь я была хозяйкой этого праздника. Но странное, почти забытое ощущение вернулось. Я подошла к окну и приложила ладонь к стеклу. Оно было холодным. На улице, должно быть, опустился туман. Очертания деревьев стали размытыми, фонтаны казались призраками, а статуя феи в центре лабиринта белела в темноте, как безмолвный страж. Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. Ни слова. Ни мысли. Только холод стекла под ладонью и странное, глухое чувство, которому я не могла подобрать названия. Когда-то я стояла здесь и мечтала о том, чтобы стать частью этого мира. Теперь я была его частью, больше, чем кто-либо мог предположить. Но именно сегодня, именно сейчас, впервые за очень долгое время, я почувствовала себя не на своём месте. Это не было грустью. Не было тоской. Просто знание. Такое же тихое и неподвижное, как статуя в саду. На мгновение, всего лишь на одно короткое мгновение, перед глазами вспыхнул другой образ. Не Солярия. Не золотой свет. А приглушённый блеск гирлянд в баре «Фрутти Мьюзик». Запах моря. Смех Энди. И исчез. Я убрала ладонь со стекла. На нём остался след, туманный отпечаток, который медленно таял. За окном по-прежнему было тихо. Статуя феи всё так же смотрела вдаль поверх сада, поверх дворца, поверх времени. Она ничего не говорила. Но я знала, она видела. И помнила. И ждала.

***

Я стояла перед зеркалом в своих покоях, и отражение смотрело на меня. Такое спокойное, собранное, безупречное. То самое отражение, которое я выстраивала тринадцать лет. Платье сидело идеально. Чарльз и Эприл превзошли самих себя, а Мили, как всегда, добавила те самые штрихи, которые превращали наряд из прекрасного в незабываемый. Нежно-голубая ткань цвета аквамарина облегала фигуру, словно вторая кожа, и плавно ниспадала в длинный шлейф, струящийся, переливающийся при каждом движении. Глубокий V-образный вырез декольте подчёркивал линию шеи и ключиц, а высокий разрез на юбке добавлял силуэту той самой динамики, которая заставляла платье выглядеть не просто красивым, а живым. Рукава были объёмные из полупрозрачной ткани, напоминающей застывший утренний туман, свободно ниспадали и переходили в длинные, струящиеся ленты, которые спускались почти до пола. Но главное было в декоре. По торсу, плечам и рукам вились узоры, серебристые стебли и синие цветы, словно вырезанные изо льда искусной рукой мастера. Подвески в виде прозрачных и синих капель, похожих на застывшую росу, мерцали при каждом вдохе. Цветочные композиции сгущались на одной стороне, создавая ощущение, будто морозный узор распускается прямо на теле. Серебристые туфли на шпильке, украшенные тем же цветочно-ледяным орнаментом, завершали ансамбль. Лесная нимфа. Ледяная королева. Принцесса Солярии. Я смотрела на себя и думала, что вот она. Та, кем я стала. — Тринадцать лет, — прошептала я, не отрывая взгляда от отражения. — Тринадцать лет, чтобы стать идеальной. За моей спиной возникла Одри. Она двигалась бесшумно, как и всегда, но я чувствовала её присутствие. В её руках была тиара, которую отец подарил мне на совершеннолетие. Не корона. Корона пока принадлежала Стелле. Но тиара сияла не менее величественно. Одри подняла её, и я на мгновение прикрыла глаза. Холодный металл коснулся моих волос. Тиара легла на голову привычной, но от этого не менее значимой тяжестью. Я открыла глаза. Из зеркала на меня смотрела принцесса. Не бастард. Не сирота из приюта. Не девочка, которую когда-то называли уродиной. Безупречная, величественная, несокрушимая принцесса Солярии. Та, кем я стала. Та, кем я должна была быть. Я расправила плечи и вышла в коридор. Шаги отдавались от мраморных стен мягким, ритмичным эхом. Я шла по дворцу, и он смотрел на меня. Слуги, попавшиеся навстречу, замирали и склонялись в глубоких поклонах, и в их глазах я видела то самое благоговение, к которому так привыкла за эти годы. Рыцари у дверей большого зала вытягивались в струнку, провожая меня взглядами, полными немого восхищения. Придворные, спешившие на бал, расступались передо мной и приседали в реверансах. Я ловила их шёпот. «Восходящая Луна», «наша принцесса», «как она прекрасна», и каждая фраза ложилася на мои плечи дополнительной тяжестью. Корона имеет вес, но не физический. Тиара, какой бы роскошной она ни была, не могла сравниться с грузом настоящей короны. Но этот вес, вес ответственности, вес ожиданий, вес власти, я ощущала сейчас слишком остро. Каждый шаг отдавался в груди глухим, размеренным ударом. Я шла, все такая же прямая, безупречная, и чувствовала, как с каждым шагом что-то внутри меня сжимается. В какой-то момент, всего на одно короткое, неуловимое мгновение, звуки дворца отступили. Шорох платьев, шёпот, шаги. Всё это исчезло, сменившись чем-то другим. Смех детей, тихий голос Ванессы и довольные пищание Эли. Вспышка, и исчезла. Я даже не замедлила шаг. Никто ничего не заметил. Но внутри, где-то очень глубоко, что-то дрогнуло. Я подошла к дверям большого зала. За ними уже гремела торжественная и величественная музыка, что открывала балы на Солярии уже много веков. Голоса, шорох платьев, смех. Сотни глаз, которые через мгновение обратятся на меня. Я остановилась. Закрыла глаза всего на секунду просто чтобы собраться. А потом открыла и сделала шаг. Бальный зал Солярии в день больших приёмов был похож на солнце, упавшее на землю. Тысячи магических светильников, подвешенных под самым потолком, заливали пространство золотым сиянием. Тёплым, но не обжигающим, как свет самого солнца в летний полдень. Мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, отражал танцующих, и казалось, будто они парят в воздухе, не касаясь земли. Вдоль стен выстроились колонны, увитые живыми цветами, которые распускались прямо на глазах. Над головами гостей проплывали крошечные светящиеся сферы, рассыпая искры, и где-то в глубине зала играл оркестр, состоящий из двадцати музыкантов, и их мелодия лилась плавно, величественно, задавая ритм всему вечеру. Пахло цветами, дорогими духами и лёгким вином. Идеальная картинка. Но под этой красотой холод. Каждый жест здесь был выверен. Каждая улыбка — замаскированный удар или проверка. Это был не праздник. Это было поле боя. Я вошла в зал и на мгновение всё затихло. Но не в прямом смысле разумеется. Музыка продолжала играть, гости продолжали говорить, танцующие продолжали кружиться. Но я чувствовала, как взгляды обращаются ко мне. Сначала, те, кто стоял ближе к дверям. Потом дальше, волной, словно кто-то бросил камень в воду и круги расходились по всему залу. Я шла, и шёпот благоговейно следовал за мной. Я принимала этот шёпот как данность. Он был частью образа. Частью маски. Я двигалась сквозь толпу неспешно, величественно, с походкой, которую оттачивала годами. Ледяное платье струилось за мной, ленты на рукавах колыхались при каждом шаге, и кристаллы на корсаже ловили свет магических сфер, рассыпая его по стенам крошечными голубыми искрами. Я знала, что выгляжу безупречно. Я знала, что они смотрят. И я знала, что делать дальше. Первым, с кем я заговорила, был герцог Лоури. Он стоял у окна вместе с виконтом Мортом, старым, грузным мужчиной с цепким взглядом из-под кустистых бровей. Его дочь, Амалия Лоури, была моей союзницей, но сам герцог держался независимо. Он был слишком богат, чтобы нуждаться в чьей-то поддержке, и слишком умён, чтобы открыто принимать чью-то сторону. — Ваше Высочество, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Вы сегодня ослепительны. Мой сын, увидев вас, сказал, что понимает, почему Солярию называют планетой Солнца. Оказывается, солнце у нас одно, и оно сейчас стоит передо мной. — Вы льстите мне, герцог, — ответила я с лёгкой улыбкой. — Но я принимаю ваш комплимент. Как ваши сады? Я слышала, последний урожай был особенно щедрым. Говорят, солнечный камень в этом сезоне сияет ярче обычного. — Вы слышали верно, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Сады цветут. Говорят, в Зените сейчас прекрасная погода, самое время для садоводов расширять посадки. Мой сын как раз подумывает о новых теплицах. Говорят, тамошняя почва очень плодородна. — Плодородная почва — это дар, — кивнула я. — Но даже самый щедрый сад требует ухода и хороших соседей. Некоторые сады, знаете ли, слишком долго росли в тени более высоких деревьев. Им нужно время, чтобы привыкнуть к солнечному свету. — Время — это то, чего у них нет, — заметил виконт Морт. — Особенно когда более высокие деревья уже не отбрасывают тени. Мы обменялись ещё несколькими фразами. О погоде, об урожаях, о том, что некоторые старые сады Линфеи рискуют зарасти сорняками, если садовники не проявят мудрость. Герцог слушал внимательно, и я видела, что он оценивает меня. Не как дочь Короля, а как будущую правительницу. Когда я отошла, виконт Морт тихо сказал ему что-то, но я услышала краем уха: «А она стала ещё опаснее, чем была». На что герцог ответил: «Именно поэтому она нам и нужна». Я продолжила свой путь. У столов с закусками я заметила Селесту Ванхол и Изабель Дроул. Они стояли вместе и наблюдали за залом с тем самым выражением, которое я так хорошо знала. Два стратега, оценивающие поле боя. — Леди Ванхол, леди Дроул, — я подошла к ним. — Вы сегодня чудесно выглядите. — Ваше Высочество, — они присели в реверансах. Селеста, как всегда, держалась с тем особенным достоинством, которое выдавало в ней сестру будущего Короля-консорта. А Изабель с той мягкой, почти незаметной улыбкой, за которой скрывался острый ум. — Обсуждаете гостей? — лукаво спросила я. — Того юношу, что стоит у дальней колонны, — ответила Селеста, чуть заметно кивая в сторону принца Торена. Он был молод, лет двадцати, не больше, и явно нервничал. Его пальцы то и дело поправляли манжету, а взгляд метался по залу в поисках знакомых лиц. Но знакомых здесь у него не было. — Его отправили на первый взрослый бал одного, без сопровождения. Это либо большая глупость, либо большое доверие. Посмотрим, что из этого выйдет. — Мне говорили, он неплохо играет в шахматы, — заметила Изабель. — Шахматы — это искусство терпения. Если он сумеет найти подход к твоему брату, я пересмотрю своё мнение о его семье. — Мой брат, — произнесла Селеста с лёгкой, едва заметной усмешкой, — умеет находить подход к кому угодно. Но позволит ли он кому-то найти подход к себе — это другой вопрос. Я проследила за их взглядами. Торен наконец набрался смелости и направился к группе дворян, стоявших у колонны. Там его встретили вежливо, но холодно. — Он справится, — сказала я. — Если его дядя отправил его одного, значит, он уверен в племяннике. А его дядя редко ошибается в людях. — Редко, но метко, — заметила Изабель. — Например, он ошибся, когда решил, что никто не сможет ответить на его… скажем так, садоводческую инициативу. А в итоге самому пришлось пересаживать цветы. — Иногда полезно напоминать некоторым садоводам, что не все растения готовы расти в их теплицах, — сказала Селеста. — Особенно сейчас, когда старый дуб, под сенью которого они привыкли прятаться, больше не даёт тени. Им приходится выходить на свет. А это, знаете ли, бывает довольно… болезненно. — Больно, но необходимо, — кивнула я. — Если они хотят, чтобы их сад выжил, им придётся научиться цвести под открытым небом. И этот юноша — первый росток. Мы ещё немного поговорили о садах, о погоде, о новых веяньях моды. Обычные светские беседы ни о чем на балу, но за обычными словами прятались отнюдь не бессмысленные темы. Я отошла от них и направилась к дальней колонне, где обычно немного отдыхала во время балов. По пути я слышала обрывки разговоров. Дворяне обсуждали Стеллу, точнее, её отсутствие. — Говорят, она даже не ответила на приглашение лично. Просто передала через секретаря. — Позор. Королева не имеет права так себя вести. — К счастью, у нас есть Аннабель. И это последнее, «у нас есть Аннабель», прозвучало как приговор. Не мне. Ей. Я не обернулась, а продолжала идти с прямой спиной. А потом я увидела Элиота. Он стоял у противоположной стены, вполоборота ко мне, и разговаривал с кем-то из младших дворян. Высокий, в тёмно-синем камзоле с серебряной вышивкой. Без короны, без знаков отличия… пока. Но даже без них в нём чувствовалась та самая спокойная, уверенная властность, которая даётся не титулом, а характером. Он не искал внимания. Он просто стоял, и внимание само находило его. Наши взгляды встретились. Всего на мгновение, но этого короткого мгновения хватило, чтоб между нами зажглась искра. Не романтическая, а та, что возникает между двумя хищниками, которые встретились на одной территории и признали друг друга равными. Он едва заметно кивнул. Я ответила тем же. И мы оба вернулись к своим разговорам. Позже, когда официальная часть бала закончилась и танец отца с дочерью был исполнен, как всегда идеально, безупречно, под восхищённый шёпот гостей, я оказалась у стола с напитками. И он подошёл. — Ты сегодня затмила всех, — произнёс он, беря бокал с игристым вином. — Даже собственную сестру, хотя её здесь и нет. — Стелла не любит балы, — ответила я, не глядя на него. — А я не люблю, когда что-то идёт не по плану. — Тогда ты, должно быть, ненавидишь этот вечер. Потому что план представить меня явно не твой. Теперь я повернулась к нему. Он смотрел на меня с выражением лица, которое я так хорошо знала. Спокойное, изучающее, без тени подобострастия. Он не боялся меня. Он никогда меня не боялся. И именно это я ценила в нём больше всего. — План представить тебя действительно принадлежит отцу, — сказала я. — А я всего лишь гостья. — Ты никогда не бываешь всего лишь гостьей, Аннабель. Музыка играла. Где-то вдалеке смеялись гости. А мы стояли в тишине. Два стратега, два хищника, два человека, которые знали друг друга так давно, что могли говорить без слов. — После бала, — произнёс он, понижая голос. — Зал в малой библиотеке. Ты знаешь, где это. Это был не вопрос. Это было приглашение. Или даже вызов. Я кивнула. — Я приду. Он отступил на шаг и снова стал тем, кем был для всех остальных. Будущим Королём-консортом, спокойным, уверенным, недосягаемым. А я осталась стоять у стола с напитками с той же прямой спиной, с идеальной улыбкой, с бокалом в руке. И внутри у меня было странное чувство. Не холод. И не тепло. Что-то между. Где-то на периферии сознания вновь вспыхнула короткая вспышка. Запах роз, лёгкий смех Митци, неловкий смех Майка. И исчезла. Я отставила бокал и двинулась в другой конец зала, где у колонны вновь стоял принц Торен, не зная, что делать дальше. Когда я остановилась в двух шагах от него, он вздрогнул, едва заметно, но я заметила, и поспешно поклонился, чуть ниже, чем требовал этикет. Мальчик нервничал. — Принц Торен, — произнесла я с той самой улыбкой, которую оттачивала годами. Тёплой, доброжелательной и обезоруживающей. — Я рада приветствовать вас на Солярии. Надеюсь, путешествие было приятным? — Благодарю, Ваше Высочество, — ответил он, выпрямляясь. Голос у него был приятный, но чуть выше, чем следовало бы для его возраста, кажется, от волнения. — Солярия прекрасна. Я много слышал о вашей планете, но увидеть своими глазами — это совсем другое. — Солярия умеет производить впечатление, — с достоинством кивнула я. — Особенно на тех, кто видит её впервые. Как ваш дядя? Я слышала, он не смог посетить нас лично. — Король Эрендор шлёт свои наилучшие пожелания. Он был бы рад присутствовать, но дела государственной важности задержали его на Эраклионе. «Дела государственной важности» — это, разумеется, означало «он не хочет рисковать, пока не убедится, что Солярия готова к диалогу». Я мысленно усмехнулась, но вслух мило ответила: — Я понимаю. Долг перед королевством — превыше всего. Надеюсь, вы передадите ему мои слова, когда вернётесь. Солярия всегда открыта для тех, кто приходит с миром. Торен встретился со мной глазами. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то острое — понимание. Он не был глуп. Нервничал, да. Но не глуп. — Я непременно передам, Ваше Высочество. Благодарю вас. Я одарила его ещё одной улыбкой и отошла. Оценка была проведена. Мальчик нервничал, но держался достойно. Если Эраклион и дальше будет посылать таких послов, диалог может получиться интересным. Следующий час прошёл в танцах. Посол Андроса, высокий, темноволосый мужчина с той особенной, чуть надменной грацией, которая была свойственна всем аристократам этой планеты, пригласил меня на танец. Мы кружились по залу, и он говорил много, уверенно, пересыпая комплименты намёками. — Вы сегодня затмили всех, принцесса Аннабель, — произнёс он, когда мы сделали очередной поворот. — Я видел многих девушек на многих планетах, но ни одна не сравнится с вами. Если бы я не знал, что сердце старшей принцессы Солярии принадлежит её народу, я бы рискнул просить вашей руки. — Вы слишком добры, — ответила я. — Но я уверена, что вы найдёте достойную супругу на Андросе. — Более достойной, чем вы, не существует, — он улыбнулся. — Но я понимаю. Такие, как вы, не выходят замуж. Такие, как вы, правят. Я не ответила. Просто легко улыбнулась и продолжила танец. Посол был умён. И он был прав. Такие, как я, не выходят замуж. Такие, как я, правят. Второй танец был с послом Линфеи. Немолодой, но всё ещё прекрасной эльфийкой с серебристыми волосами и глазами цвета весенней листвы. Она говорила мало, но каждое её слово было продумано. — Линфея переживает непростые времена, — сказала она, когда мы сошлись в очередном па. — Но мы ценим друзей, которые остаются с нами в трудную минуту. — Солярия всегда была другом Линфеи, — тепло ответила я. — И мы надеемся, что трудные времена скоро закончатся. — Мы тоже надеемся, Ваше Высочество. — Она помолчала. — Ваш отец — мудрый правитель. И я вижу, что его дочь унаследовала эту мудрость. — Вы слишком добры, — повторила я, но на этот раз комплимент был адресован не мне, а отцу. И это было важно. Линфея искала союзников, и, кажется, уже начала их находить. После танцев ко мне начали подходить юные лорды. Они шли один за другим. Сыновья лордов и баронов, наследники состояний, будущие советники и военачальники. Каждый кланялся, каждый говорил что-то приятное и в каждом я видела тот самый блеск в глазах. Обожание. Преданность. Готовность служить. Они не просто восхищались мной. Они верили в меня. И эта вера была моим самым надёжным щитом. — Принцесса Аннабель, — произнёс один из них, совсем юный, лет шестнадцати, и его голос дрожал от волнения, — я хотел сказать, что вы — пример для всех нас. Я надеюсь, что однажды смогу быть достойным того, чтобы служить вам. — Вы уже достойны, — с улыбкой ответила я, и он просиял. Когда последние гости начали расходиться, я стояла у дверей, прощаясь с каждым. С герцогом Лоури — коротким кивком. С леди Селестой — тёплой улыбкой. С послом Андроса — ещё одним комплиментом, который он, кажется, запомнит надолго. С принцем Тореном — ободряющим взглядом. И только когда зал опустел, я позволила себе выдохнуть. Бал закончился. Я справилась. Теперь к Элиоту.

***

Малая библиотека располагалась в восточном крыле дворца, куда редко заходили гости и ещё реже придворные. Когда-то, много лет назад, это было единственное место, где я могла спрятаться от шёпота за спиной. Здесь, среди старых книг и пыльных фолиантов, эти слова теряли силу. Здесь меня никто не искал. Никто, кроме одного человека. Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Внутри было темно, горела только одна лампа на столе, за которым он сидел. Элиот не переоделся после бала, только камзол был небрежно переброшен через спинку стула, а сам он, в рубашке с закатанными рукавами, склонился над шахматной доской. Фигуры уже стояли на своих местах. Он ждал. — Ты долго, — произнёс он, не поднимая головы. Его пальцы легли на белую пешку. Он всегда играл белыми. — Бал ещё не закончился, когда ты ушел. Пришлось прощаться с каждым послом лично. Ты знаешь, сколько времени занимает пустая светская любезность? — Знаю. — Он наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Именно поэтому я не люблю балы. Я села напротив. Стул был тот же самый, что и десять лет назад, с высокой резной спинкой и немного скрипучий. Этот зал помнил нас обоих. Как помнили эти стены, эти книги, эта шахматная доска. Когда-то давно, когда мне было шесть, а ему восемь, мы встретились здесь впервые. Я пряталась от придворных, урок этикета закончился очередным шёпотом за моей спиной, и мне нужно было место, где можно было просто дышать. А он уже был здесь, сидел за этим самым столом и расставлял фигуры. Он не прогнал меня. Не спросил, кто я такая и почему у меня заплаканные глаза. Просто подвинул доску и сказал: «Ты знаешь, как ходит конь?». Я не знала. Он показал. И с тех пор мы играли. — Твой ход, — сказал Элиот и двинул белую пешку на e4. Я ответила симметрично — e5. Руки помнили доску лучше, чем разум. — Ты сегодня затмила всех, — произнёс он, делая следующий ход. — Даже посол Андроса, кажется, забыл, зачем посетил Солярию. Он смотрел на тебя так, словно хотел немедленно переписать торговое соглашение в брачный контракт. — Посол Андроса смотрит так на каждую девушку младше сорока. Это его профессиональная деформация. — Возможно. Но мне показалось, что в твоём случае он был особенно… убедителен. Я двинула коня, занимая центр. — Ты следил за мной? — Я следил за всеми. Это моя работа. — Он сделал паузу, разглядывая доску. — Торен нервничал. Я видел, как ты к нему подошла. Он чуть не уронил бокал. — Он молод. Это его первый выезд без дяди и сопровождения. Но он не глуп. Если Эраклион будет посылать таких, диалог может получиться. — Эраклион будет посылать таких, потому что других у них нет. — Элиот наконец оторвал взгляд от доски и посмотрел на меня. — Ты заметила, что он даже не попытался заговорить со мной? — Заметить-то заметила. Но, честно говоря, я бы на его месте тоже не рискнула. Ты выглядишь устрашающе, когда молчишь. — Я выгляжу устрашающе всегда — это мой дар. Я фыркнула, и мы обменялись ещё несколькими ходами в тишине. Шахматы были нашей старой, проверенной годами традицией. За этой доской мы могли говорить то, что не могли сказать в бальном зале. Не открыто, конечно, но достаточно прозрачно, чтобы понимать друг друга. И сейчас, в этой тишине, нарушаемой только стуком фигур о доску, я чувствовала себя странно. Как будто время сделало круг и вернулось в ту точку, где мы были просто двумя детьми, которые прятались от мира среди книг. — Помнишь тот год? — вдруг спросил он. Голос его не изменился, всё тот же ровный, спокойный тон, но я знала, о чём он говорит. — Конечно. Год, когда на десятилетнего Элиота было совершено покушение. Тёмное заклинание, которое должно было убить его, но вместо этого отняло ноги. Год, когда весь двор отвернулся от мальчика, который больше не мог ходить, потому что калека не мог быть наследником. Год, когда я, восьмилетняя девочка, которую саму только что перестали называть бастардом, пришла в эту библиотеку и обнаружила, что он всё ещё здесь. Всё ещё играет в шахматы. Всё ещё не сдаётся. — Ты была единственной, кто не изменился, — произнёс он, двигая слона. — Все остальные смотрели на меня и видели инвалида. Ты смотрела и видела противника. — Ты и был противником. Ты проигрывал мне в шахматы даже тогда, когда не мог пошевелить ногами. Это раздражало. — Я проигрывал тебе, потому что ты жульничала. — Я не жульничала, я просто лучше считала. Он усмехнулся коротко, одними уголками губ. Это была та самая усмешка, которую я помнила ещё с детства. — Ты тогда сказала мне одну вещь, — продолжил он. — Я запомнил её на всю жизнь. Ты сказала: «Твои ноги — это не ты. Ты — это твой ум. А с умом у тебя всё в порядке, так что вставай и играй». Я не мог встать, но я играл. — Я была ребёнком и не понимала, что говорю. — Нет, ты понимала. Ты всегда понимала больше, чем говорила. — Он помолчал. — А потом ты нашла информацию о моём брате. Это было уже позже. Намного позже. Мне понадобились годы, чтобы распутать тот клубок, проследить цепочку событий, найти наёмников, выйти на того, кто заплатил им. А это оказался старший брат Элиота. Тот, кто должен был унаследовать титул герцога, но родился недостаточно умным и одарённым по сравнению с младшим. Тот, кто решил, что устранение конкурента решит его проблемы. — Ты продала мне эту информацию, — напомнил Элиот. — За хорошую плату. Друзья друзьями, но я ничего не делаю просто так. — Я помню. И я помню, что ты потом сделала. Я ничего не ответила. Он и сам знал. Знал, что я не просто «продала» ему информацию. Я дала ему доступ к секретным архивам Солярии. Я помогла найти лекарство, которое поставило его на ноги. Я, принцесса, рисковала своей репутацией и своим положением ради сына герцога. И он знал это. — Шах, — сказала я, двигая ферзя. Он посмотрел на доску и усмехнулся. Потом поднял глаза на меня и в них было то самое выражение, которое я видела только у него. Понимание. Признание. Уважение. — Ты всегда играешь на опережение, Аннабель. Это твой дар. И твоё проклятие. — Я знаю. — Когда я стану Королём, — произнёс он, и голос его изменился, стал тише, но твёрже, — Солярия изменится. Я не позволю ей оставаться просто одной из планет. Мы будем центром. Сердцем Магикса. Но для этого мне нужен кто-то, кто будет играть на моей стороне. Кто-то, кто видит доску так же, как я. — У тебя есть сестра, — напомнила я. — Селеста умна. Она справится. — Селеста умна, но она — не ты. — Он помолчал, глядя на доску. — Будь моя воля, я бы сделал так, чтобы у Стеллы не осталось ни единого шанса претендовать на трон. Есть много способов убрать человека с доски, не убирая его из жизни. И я бы предпочёл видеть рядом с собой не её. А тебя. В комнате повисла тишина. Я смотрела на доску. Он смотрел на меня. Где-то вдалеке, все еще шуршали юбки длинных платьев, едва слышно шептали голоса и тихо переговаривались слуги, убирая большой зал. Но здесь, в этой маленькой библиотеке, времени не существовало. Был только этот момент. И этот выбор. Я же сделала ход. Ферзь скользнул по доске и занял новую позицию. — Ты говоришь так, будто это ты решаешь, — произнесла я, не поднимая глаз. — Но я не из тех, кого выбирают. Я из тех, кто выбирает сам. Если бы я захотела стать Королевой Солярии, я бы стала ею. Без твоей помощи. И без твоего предложения. — Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому я его и делаю. Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно без тени обиды или разочарования. — Я никогда не буду за мужчиной, — сказала я. — Даже за таким, как ты. — Я тебе не предлагаю быть за мужчиной, — ответил он. — Я предлагаю вместе сделать Солярию центром Магикса. Рядом или впереди. Как ты сама решишь. Я смотрела на него. На этого мальчика, который когда-то сидел здесь, в этой самой библиотеке, и не мог пошевелить ногами. Которого весь двор списал со счетов. И вот он сидел передо мной, будущий Король-консорт, сильный, умный, опасный. И предлагал мне то, чего не предлагал никто. Не корону. Не трон. Партнёрство. Равное. Настоящее. — Мат, — сказала я и поднялась. — Партия окончена. Он посмотрел на доску. На моего ферзя, который отрезал его королю последний путь к отступлению. На своих слонов, которые так и не успели войти в игру. И усмехнулся. — Как всегда. Я направилась к двери. У самого порога обернулась. Он всё ещё сидел за столом, глядя на доску. И в этом образе, склонённая голова, расслабленные плечи, закатанные рукава, было что-то, чего я никогда не видела у него на публике. Уязвимость. Доверие. — Элиот, — позвала я. Он поднял голову. — Ты был прав. Тогда, в детстве. Конь ходит буквой «Г». Но ферзь ходит, как угодно.

***

Я шла по тихим коридорам дворца одна впервые за весь вечер, впервые за все эти дни. Каблуки моих туфель отдавались от мраморных стен ритмичным эхом, и в этом звуке было что-то гипнотическое. Словно само время замедлилось, подстраиваясь под мои шаги. Только я. Только коридор. Только редкие магические светильники, отбрасывающие на пол длинные, дрожащие тени. Я прошла мимо галереи предков, на портретах которых застыли Короли и Королевы Солярии. Они смотрели на меня с высоты своих золотых рам, такие же строгие, величественные, безупречные, как и раньше. Я знала их всех по именам. Знала их истории, их победы, их ошибки. Когда-то я мечтала занять место среди них. Теперь я не была уверена, что хочу этого. Я свернула в боковой коридор, что вёл в моё крыло. Здесь не было портретов, только высокие окна, выходящие в сад. Я остановилась у одного из них и посмотрела вниз. Сад спал. Фонтаны были выключены, розы закрыли свои бутоны на ночь, и только статуя феи белела в самом центре лабиринта. Все такая же неподвижная, безмолвная, вечная. Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. Между нами, было стекло, холодное, прозрачное, непреодолимое. Как барьер между мирами. Как расстояние между Солярией и Гардинией. Я приложила ладонь к стеклу. Оно было все так же ледяным. Когда-то, всего год назад назад, я стояла в этом самом коридоре и думала, как прекрасен этот мир. Игра, в которой я была лучшей. Я наслаждалась каждым ходом, каждым шёпотом за спиной, каждым взглядом, полным восхищения или страха. Это был мой наркотик. Моя стихия. Моя жизнь. А теперь… теперь всё изменилось. Бал. Послы. Танцы. Комплименты. Я делала всё то же, что и всегда. Улыбалась, очаровывала, просчитывала. Я была идеальна. Но внутри что-то сдвинулось. Что-то, чему я пока не могла подобрать названия. Я больше не чувствовала того упоения, которое раньше приносили мне эти игры. Холодный расчёт остался, он был частью меня, и я не собиралась от него отказываться. Но удовольствие… удовольствие исчезло. Когда посол Андроса говорил мне комплименты, я думала о том, как Энди спорил с Рио из-за песни. Когда юные лорды кланялись и выражали своё восхищение, я вспоминала, как Рокси сражалась с гирляндами. Когда я вела светскую беседу с леди из Линфеи, где-то на периферии сознания мелькал до боли знакомый образ. Тёплый вечер в баре «Фрутти Мьюзик», гирлянды под потолком, смех, объятия, и Энди говорит: «Ты — лучшее, что случилось с этим городом». Я не знала, нравится ли мне это изменение. Я не знала, хорошо ли это потерять вкус к игре, которая была смыслом моей жизни на протяжении стольких лет. Я не знала, что будет дальше. Но я знала одно, я больше не та девочка, которая стояла в этом коридоре десять лет назад. И я больше не та девушка, которая стояла здесь год назад. Я менялась. Медленно. Незаметно для окружающих, но не для себя. И, может быть, в этом и был смысл. Не в том, чтобы оставаться неизменной, как статуя в саду. А в том, чтобы позволить себе двигаться. Даже если это движение уводит тебя прочь от всего, что ты знала. Я опустила взгляд. Статуя всё так же смотрела вдаль. Она ничего не говорила. Но я знала, что она видела. И, может быть, понимала. Я развернулась и пошла дальше по коридору. Завтра я вернусь на Землю. Завтра я снова стану Аннабель, флористом из цветочного магазина, другом Энди и Митци, земной феей, которая ищет памятники и лечит души. Но сегодня я всё ещё была принцессой Солярии. И я должна была закончить эту партию. За моей спиной, в тишине опустевшего бального зала, догорали последние свечи. А впереди ждала Гардиния. И море. И люди, которые стали мне ближе, чем я могла себе представить.