Север

      На следующую ночь Чонгука вызвали в допросную. Там, в полутьме одинокой лампы, восседал сам дьявол, с ненавистной тростью неразлучный. Пришел он, как ему и полагалось, с наступлением темноты. А может и сама ночь последовала за своим эмиссаром, несущим безвозвратное вымирание живой мысли.       Чонгук, увидев его наяву, вырвался из рук конвоя и в мгновение сомкнул ладони, скованные наручниками, на холодной шее. - Сука! Я убью тебя! Я даже не смог побывать на его могиле!       Охрана мигом бросилась за ним. Пак Юнсон остановил дозорных, взмахнув рукой. «На колени», пронеслось локомотивом в голове. Зверь Чонгука, взревев, просел под весом мощи приказа. Мозг молодого альфы оказался в многотонных шипованных тисках, кромсающих черепушку медленно, с хрустом. Глаза его закатились, оголяя взрывы сосудов на белках. Молодой, забитый скорбью зверь доблестно сражался пол минуты, казавшиеся Чонгуку вечностью, после чего невольно опустил голову с воем, плавно переходящим в отчаянный скулеж. - На колени, - повторил глава Пак уже вслух. - Пошел нахуй, - отрывисто процедил Чонгук, хватаясь за край стола. - Я лучше сдохну. - Сдохнешь, когда я пожелаю, - усмехнулся глава, ломая юнца пополам.       Чон держался из последних сил. Монументальная тяга норовила прибить колени к полу. Парень сам себе поражался. Где он взял столько сил? Почему все еще не отключился? Чонгук принюхался и вдруг все понял. Вокруг главы еле уловимым облаком витал тот самый аромат: солнце, тепло, корзина свежесобранных нектаринов, сочных и спелых до умопомрачения. Это был смертельный удар под дых. Чонгук втянулся, потерял контроль, рухнул на пол. - Запомни свое место, Чон, - сказал глава, упиваясь болью оскорбленного. - Твой отец также ползал в моих ногах. Как когда-то и твой дед. Можно сказать, ты - преемник дивной традиции.       Он надавил на ладонь Чонгука тростью. - Ты, больной ублюдок, не стоишь даже ногтя на его мизинце.       Парень поднял бурлящий гневом взгляд на старшего. - Ты прав, у Чонов на все своя цена. Донгон, например, забыл свое место - переметнулся к врагу, финансировал проплаченный варварами бунт. Его купили. - Мой отец не предатель. - Самый отвратительный из всех, - отрезал Юнсон. - Мало того, он был глуп, верил в возможность управлять людьми, прислушиваясь к их мнению. Вопреки этой демократической чуши, человеком правит страх и ничего более. Так север стал индустриальным лидером четырех земель. Это путь к величию нации.       Чонгука окатило ледяной дрожью. - Ты убил моего отца, потому что он видел дальше, чем тебе хотелось. Кто тут предатель?       Глава Пак рассмеялся. Сквозь зарешеченную крохотную форточку проникал свет серой луны, в лучах которого кружили копленные месяцами пылинки. Он опустился рядом с Чонгуком, ровно также как, недавно подле его отца, прежде чем в него пустили пулю и тихо, почти шепотом сказал: - Хочешь мести? Попробуй. Достань меня. Посмотрим насколько длинны твои руки. А чтобы добавить тебе мотивации, скажу: я бы убил его итак, даже не предай он меня и страну. Потому как, я могу. Могу раздавить твоего кретина отца, могу обвинить в этом тебя, могу посадить тебя руками омеги, что ты так защищал и если захочу, могу прикончить прямо сейчас. Могу, но не стану. Я же обещал другу перед смертью - его единственный наследник проведет свою жизнь с клеймом на лбу. Ты не знал? Не понял, почему он так дрожал перед смертью?       Чонгук слушал и не мог поверить в существование подобной жестокости. Перед глазами стоял образ Донгона, его лицо, застывшее в ужасе. - Наступит день, - проговорил он, устремив взгляд на пылинки кружащиеся в воздухе. - Когда ты проклянешь себя за то, что не уложил меня рядом с ним. Запомни, я приду за тобой, уничтожу все, что тебе дорого. В тот день на коленях будешь ты. Клянусь.       Настенные часы пробили полночь. Ровно в ту минуту, Чонгук похоронил любые мечты и надежды в угоду клятве мести. Отныне и следующий десяток лет Чонгук просыпался и засыпал охваченный целью. Он больше не мог позволить себе уныние, сделался твердый и холодный, как сам Гувон.       На следующее утро за завтраком в нем наконец проснулся голод. Избалованный юнец расправился с ненавистной кашей из риса и ячменя за пару минут, чем вызвал удивленные взгляды соседей по камере. - Что это с ним? - ткнул в бок брата Чен.       Рони озадаченно пожал плечами. - Чтобы не случилось вчера ночью, он больше никогда не будет прежним, - изрек академик, уставившись в тарелку.       Чонгук перестал ходить на цыпочках, наоборот, парень расхаживал по тюремному двору с гордо поднятой головой.       Тем же вечером он потребовал, чтобы Кано учил его драться. Они начали с основ уличного боя. Здоровяк новичка не жалел, но всякий раз, оказавшись сбитым с ног, Чонгук поднимался и продолжал с еще большим остервенением. Оказавшись прижатым к полу в десятый раз, он понял - физически тут не победить, пришлось включать мозг. К концу месяца изворотливый новичок уже мог нанести пару ответных ударов, а концу следующего в первый раз повалил Кано с ног.       Дела в слесарне пошли намного лучше. Там, в пыли стальных опилок, Чонгук учился упорству и терпению, сращивая крохотные детали между собой, что так не подходило его взрывному характеру. В конце концов, это стало своего рода медитацией.       Побои продолжались, однако парень сделал своей целью воздавать противникам вдвойне. Так во время очередной стычки с двумя коллегами по цеху, Чон снес ломом челюсть одному, пока другой осел на пол со сломанными ребрами. Чонгуку и самому досталось, но ощущать боль он перестал еще в ту ночь, когда его навестил сам дьявол. Казалось, хуже ему уже не сделать.       Долгими вечерами в камере он с жадностью слушал рассказы академика о политическом строе четырех округов, о законах и лазейках, истории правления великих вождей. Вскоре, когда старший больше не мог насытить молодой горячий разум, Чонгук стал искать ответы в книгах. Благо в библиотеке их было вдоволь.       Полковник же, заметив стремление новичка к познаниям стал учить его шахматам. Там то Чонгук и страдал больше всего. Он злился, играл торопливо - гнался за быстрой победой, но всякий раз терпел неудачу. - Твоя игра - это невесть что, но точно не шахматы, - поговаривал авторитет, глядя на пыхтящего над доской юнца. - Спасая пешку, жертвуешь ладьей? Занятная стратегия.       Чонгук проигрывал. Каждый раз. Где ему тягаться с полковником? - Запомни, шахматы - это маленькая жизнь. У каждого хода, есть свои последствия. Вот скажем, ты когда-то пожалел слона, а он в ответ загнал тебя в угол. Шах.       Чонгук побледнел. Действительно, целую жизнь назад он играл в рыцаря для невинного омежки, спустя пару месяцев, этот самый омежка вынес ему приговор. Все верно, ведь они всегда были по разные стороны доски.       Чонгук запрятал эти мысли подальше в закоулки сознания. Он знал, что стоит дать раздолье памяти, как воспоминания режущие душу, сойдут лавиной игл на сердце, подомнут под собой волю, снова сделают его живым и слабым. И все же ночами он не мог с собой ничего поделать. Мальчик приходил к нему во снах. Он звал его, смотрел из под пушистых ресниц, тянул к нему руки. Чонгук хотел к нему прикоснуться, но между ними всегда была стена из толстого стекла. Он вскакивал посреди ночи в бреду. - Что за Юнги? - спросил как-то лютик, чье спальное место было по соседству.       Чонгук не ответил. Там где у него был Юнги, не было входа никому. - Ты часто зовешь его. Говорят, если плачешь во сне - это плачет твоя душа. - У меня больше нет души, - отрезал Чон. Есть только месть. У Чон Чонгука она теперь была вбита в кожу.       Одним промозглым летним днем, когда сквозь каменистую почву пробилась отчаянная осока и другая сорная трава, Чонгук сидел на земле, поджав ноги. Свет и тень от облаков играли на его лице, а холодный летний ветер лез под поношенную овчинную парку. Слушая гомон заключенных на тюремном дворе, он машинально выдергивал из земли травинки и отбрасывал прочь. Взгляд молодого альфы упал на развалившегося на солнышке Дазая. Глаза его были прикрыты. Он сладко дремал.              Внимание Чонгука привлек мужчина среднего роста, которого он часто видел в кафетерии. Неприятный тип. Он направился к невозмутимо посапывающему парню. В рукаве заключенного что-то блеснуло серебром. «Кретин», буркнул Чонгук себе под нос. Кто в здравом уме спит во дворе полном зэков?       Поначалу альфа решил, что это не его дело. Одним психом больше, одним меньше. Какая разница? В голову пришел тот случай в душе, когда новичка почти обесчестили на грязном полу душевой. Если бы не Дазай, Чонгук мог прослыть местной шлюхой. Альфа, матерясь, взял с земли небольшой камень и поднялся на ноги. Он подоспел вовремя. Невольник только и успел занести заточку над ничего не подозревающим парнем, как сам рухнул Чонгуку под ноги, держась за голову. Дазай лениво разлепил глаза и, жмурясь от солнца, привстал.       К ним стали сбегаться надзиратели и случайные зеваки со всех углов. В тот день Чонгук впервые оказался в карцере. Дазая же упекли в соседнюю камеру. Так за компанию. - Не мог вздремнуть где-нибудь поближе к дозору? Олень вшивый, - пробубнил себе под нос Чон, пиная разделяющую их стену. - Кто вмешиваться просил? Баран облезлый, - донеслось по ту сторону преграды. - Пожалуйста! - возмущенно выплюнул Чон. - Вот же гандон.       Да, благодарностью тут и не пахло. Карцер находился в подвале главного корпуса, и было там темно, сыро, а еще очень холодно. Наверное, настолько, что вместе со словами изо рта вылетал теплый пар, но этого, конечно, в такую темень не проверить. - Эй, чайник! - окликнул новоиспеченного соседа Дазай. - А правда, что богачи на севере жрут младенцев от морщин?       Чего, блять? И это великая гроза Гувона? Чонгук прыснул в кулак, затем деловито заявил: - Ну да. Это стопроцентный вариант. Я вот своего должен был получить на восемнадцатилетие. У нас даже свой праздник имеется - «День детовкушения», сразу после «Дня жертвоприношения золотоухих ослов». - Пиздец, - с отвращением заключил Дазай. Почему сразу пиздец-то? - деланно оскорбился Чонгук. - Традиции, что с них взять? Только больше никому ни слова, иначе северная разведка раком поставит. У меня так друг умер. - Да ты гонишь!       Чонгук покатился со смеху. - Сука, только попадись мне, я тебя сам раком поставлю, - собеседник ударил кулаком по стене. - Не для тебя моя роза цвела, - издевательски бросил Чон, вытирая слезы.       Дазай обиделся крепко, не проронил ни слова еще целые сутки. Хотя время в карцере тянулось по-иному. Чонгук больше не различал день и ночь. Возможно прошла неделя, а может всего несколько часов, прежде чем сосед снова подал голос. - Так за что ты его?       Чонгук напрягся. - Я так без осуждения. Не часто у меня бывают соседи по карцеру. - Хочешь верь, хочешь нет, я никого не убивал.       Голос его звучал тверже стали. Чон Донгон был человеком с большой буквы. Он растил Чонгука один с пяти лет. Супруг его ушел из жизни во сне по болезни. Другого он в дом не привел. Говорил, что не хочет, но Чонгук знал - это из-за него. Отец боялся, что сын больше никого не примет. Парень ведь с детства с непростым характером. По мере взросления Чонгук стал и вовсе невыносим: ночами пропадал в клубах, а днем терроризировал учителей в школе. Донгон же терпеливо ждал, пока поуляжется внутренний протест. Чонгук стал ценить это слишком поздно, когда увидал какими могут быть родители. Донгон всегда в него верил. Оказалось напрасно. Чонгук его подвел. Он стал сыном недостойным своего отца.       Парень вынырнул из собственных мыслей, словно из ледяной проруби. - А я вот, признаюсь, тем же похвастаться не могу, - без доли сожаления сказал Дазай. - Был бы шанс, зарубил бы снова. - Кому это такое счастье привалило? - Был у нас в школе один хер, чтоб его черти драли. Проходу не давал. Таких еще социопатами зовут. Ну меня все это знатно заебало. Затарил как-то мачете в рюкзачок и пришел к нему прямо в класс. Мясорубка была знатная. Можно сказать, я в своем захолустье знаменитость! - Пиздец, - настала очередь Чонгука удивляться. - Кстати, что за имя идиотское Дазай? - Рожа у тебя идиотская, - обиженно буркнул школьная звезда. - Я Хосок вообще-то. Чон Хосок.

***

      Семь лет назад.       Небо насупилось и опустилось ниже. Шумные молнии вырывали из мрака сизые тучи и пьяную пристань, бьющуюся со свирепыми волнами. Промокший насквозь беспризорник приставил тележку вдвое больше себя у пункта приема возле свалки. Мальчик подул на окоченевшие пальцы в самодельных митенках. Очередь перед базой собралась немалая. И все же настроение у Хосока было просто отличное. За сегодняшний улов ему полагается целое состояние. Возможно он даже сможет оплатить счета за воду и перестать мыться в школьном туалете.       Ждать пришлось недолго. Старик Хэ, с виду неряшливый альфа с обгоревшими на солнце усами, любил Хосока больше всех. В отличии от других, маленький бизнесмен приходил с аккуратно уложенным в стопки картоном и заранее вычищенной стеклянной тарой, а иногда, если уж совсем повезет, приволакивал старую электронику. Пластик или полиэтилен мог найти любой профан, а ты попробуй отыскать нерабочий радиоприемник или металлический чайник. Вот это высший пилотаж. По дороге на базу, Хосок взвесил добычу на воображаемых весах. Получилось 12 килограмм 800 с лишним грамм. Но весы у старика Хэ всегда работали как-то по-другому. Вот и в этот раз, хмурый дед, глянув на циферблат, выдал: - 11,935. Минус плата за телегу. Итого: 9,935. - Старый мошенник. Мы договаривались, стекло за 1.5! - в сердцах воскликнул маленький альфа. - Что-то не нравится, проваливай. Следующий! - объявил скупердяй, вписывая приход в учетную тетрадь.       Оказалось, воды Хосоку не видать. Он плюнул себе под ноги, подхватил телегу и поспешил домой. На дворе восход, а без школьной формы ему от учителей достанется. Мальчик забежал в квартирку на втором этаже здания общажного типа над рыбным магазинчиком. Папа по обыкновению спал, развалившись на диване в прихожей, держа в руках пустую бутылку из-под паленого джина с отпечатком помады на горлышке.              Омега вопреки пагубной привычке, с завидным фанатизмом следил за собой: толстый слой макияжа в любое время дня и ночи, укладка, кокетливо обтягивающие не молодое тело тряпки из синтетики. Надежда на личное счастье покидает только с последним вдохом. Мальчишка припрятал заработанное в тайник в матрасе, умылся водой из под чайника, переоделся, пригладил непослушные волосы у заляпанного зеркала в ванной и отправился в школу, заботливо накрыв папу пледом в цветочек.       У входа в класс Хосок огляделся. Недавно местные ребята прознали о его ночных похождениях и теперь не гнушались на лестные высказывания, а иногда дело доходило до драки. Он не боялся прилизанных одноклассников. Боялся Хосок только себя. Во время потасовки в 10-летнем альфе просыпался бесоватый зверь. Сегодня мальчик и вовсе был на взводе от недостатка сна и ноющего голодом брюха. Он бы и не ходил в школу, но все лучше, чем сидеть дома и смотреть, как папу мотает из угла в угол старое доброе похмелье. - Готовь помои, Хан, мусоровоз подъехал! - послышалось в классе, стоило Хосоку войти.       Мальчик молча прошел на свое место в конце правого ряда. - Фу, от него воняет, - брезгливо протянул омежка, чье место было по соседству, зажав нос.       Хосок лишь ухмыльнулся и помахал у одноклассника перед лицом полами пиджака, делясь запахом от души. Омежка с визгом бросился смывать дух в туалет. Хосок пах отнюдь не свалкой. Школьная форма ребенка носила неотстирываемый запах соседства с рыбным магазином и затхлой влажности маленькой квартирки, то бишь запах бедности. Однако для его одноклассников это одно и тоже.       В тот же день, оказавшись прижатым в школьном кафетерии, Хосоку пришлось выпустить зверя. Если бы дело кончилось одними насмешками, но нет. Ребята взяли жадно глотающего суп из водорослей мальчишку в круг и стали пихать со всех сторон. Сдерживаться больше не было никаких сил. Покидая директорский кабинет, мальчишка услышал слова, ставшие злым пророчеством: “Мальцу одна дорога и та в Гувон”.       Тогда Дазай еще не знал, осенью спустя пять лет все станет только хуже. В школу на восточном побережье перевелся сын нового комиссара. Задиристый альфа стал учиться классом выше. Он был крупнее, беспощаднее, подходил к издевательствам с каверзным любопытством, будто ставил эксперименты над подопытными крысами в лаборатории. Так, однажды, Нам решил проверить, что будет с человеком запертым в подвальном чулане, кишащем крысами, спустя двое суток без света, воды и одним лишь ведром для испражнений. Хосока обнаружил уборщик в лихорадочном бреду. В полиции пожимали плечами, мол, дело молодое. Наму и его компании было вынесено суровое наказание в виде выговора, а в тот же вечер друзья пришли домой к Чонам, выразить искренние извинения.       Хосок бился, как мог: предупреждал, избегал, обращался в полицию, вылавливал парней по одному. Вот только чем дальше он шел, тем ниже ему опускали голову. Рано или поздно всякому терпению приходит конец. Хосоку было пятнадцать. Весенний солнечный день, когда он кинул Наму под ноги нож со словами “Покончим с этим!”, стал зваться “Днем вывоза помоев”.

***

      Самое страшное в карцере была не тьма или леденящая стужа, даже не потеря счёта времени. Самое страшное было - прячущиеся в черноте призраки прошлого. И если сначала они лишь робко касались Чонгука во сне, с наступлением тишины воспоминания смелели, глухо дышали в шею, душили, накрывали бетонными одеялами. В одиночке без окон и дверей не спрятаться. Чонгук бежал, но бежал на месте.       Сначала приходил Юнги. Такой, каким Чонгук его помнил - трогательный, напуганный, удивительно чистый. Альфа невольно улыбался, вспоминая заливистый смех и игру солнца на пшеничных волосах. Такой он был. Весь из солнца. Все бы ничего, только затем разум неизменно оглашали последние слова: «Я ничего не видел». И словно по заказу, перед заключенным 364 возникали отцовские глаза полные ужаса и необъятной скорби. «Только не оставляй меня», бередил душу голосок молоко и мед. Снова отец. Но уже испустивший дух.       Призраки не оставляли Чонгука и во сне. И там был Юнги. Они, как ни в чем ни бывало, мчались прочь на ярко-оранжевой пчеле, в такое же яркое беспечное будущее. Голова омеги покоилась у Чонгука на плече, глаза были мирно прикрыты, а ровные пальчики переключали радиостанции, в поисках чего-то, что не даст Чонгуку скучать. Все произошло в один миг. Юнги убрал ладонь с переключателя. Чону показалось, он хочет взять его за руку. Вместо этого, омега что есть силы дернул руль на себя, отправляя их обоих лететь над обрывом. Альфа вскакивал в холодном поту и в темноте ему виделся все тот же образ, не дающий покоя ни во сне, ни наяву. - Оставь меня! - проревел Чонгук, швыряя подушкой в пустоту. - Чего ты хочешь, а? Что мне сделать? - он согнулся пополам, держась за голову. - Ты должен был моим спокойствием стать! Уйди с глаз! Прочь!       Видение полупрозрачной дымкой рассеялось в ночи, а Чонгуку стало еще хуже. Знать, что завтра все повторится снова было страшно, вместе с тем думать, что Юнги покинул его навсегда невыносимо. В конце концов Чонгук понял - дальше так продолжаться не может, иначе он просто свихнется. Его любовь, цель и воздух отныне месть. Одной лишь ею он будет питаться, она же проведет его под руку сквозь преисподнюю, усадит на трон, приласкает.       Прошло время. Чонгук свыкся с тюремными порядками, стал подмечать детали, скрытые от себя прежнего. Теперь он ясно видел: члены восточной банды, их было большинство, всегда ходили по двое или трое, каждый день устраивали сходбище перед ужином, вылавливая бесправных. Им доставалась самая легкая работа и большие порции. Главарь восточный, наш добрый знакомый - Волк, состоял на хорошем счету у дирекции, мог запросить свидание даже ночью и прятал в камере кнопочный мобильный.       Южные держались обособленно. Силы в них не было, как не было и единства. Самопровозглашенный авторитет - старый маразматик, каждый месяц ходил на поклон к Волку с пачкой денег или молоденьким мальчиком. Как повезет. Подкуп работал с перебоями и, если оказаться у черного входа ближе к ночи, можно увидеть, как бывших заключенных увозят на стареньком каравелле в черных мешках.       Лагерников с запада и севера можно перечесть по пальцам. Каждый из них стал бельмом на глазу властьимущих. Ведь можно просто засадить неугодного в тюрьму, тем самым сломав ему жизнь, а можно разрушить человека до основания, бросив его в руки вражеские. Такие Волку нравились больше всего. Экзотика. Чонгуку это сыграло на руку.       После карцера альфа при любой возможности выходил во двор, глядя на северные ворота, думал о часе, когда он покинет Гувон и вернется совершенно другим человеком. В один из таких дней, Чонгук не заметил, как остался под горным дождем совсем один. Остальные заключенные, боясь заработать пневмонию, попрятались в общем зале. Все кроме двоих. Чонгук уловил их шаги задолго до того, как медная заточка свистнула в паре сантиметров от шеи. Обернувшись, новичок признал в нападавших волчьих шестерок, любителей порезвиться в душе. Один их них уже приготовился бить, когда Чонгук, пригнувшись, врезался головой в солнечное сплетение, выводя противника из игры. Второй, крупный альфа со шрамом через все лицо навалился на новичка сзади. Чонгук перекинул амбала через спину и уселся сверху, превращая и без того корявую рожу в кровавый винегрет. Все, как завещал Кано: на улицах мочиться так, чтобы звери стыдливо отводили глаза. Противник давно потерял сознание, но Чонгук продолжал вдалбливать разодранные кулаки, с каждым ударом погружался все глубже и глубже в череп. Он пришел в себя лишь, когда амбал перестал хлюпать кровью и, подняв багровое от брызг лицо, сказал: - Передай этой вшивой собаке мое почтение.       Ответом стал ужас в глазах приятеля узувеченного, распластанного под Чоном. Жизнь покидала его. Чонгук видел, как вместо страха на лице.. появляется облегчение. Конец пришел не только человеку, но и его страданиям: бедности, существованию в неволе и ненависти к мирской несправедливости. Альфа задрожал и, спотыкаясь унесся прочь, оставив новичка наедине с первой отнятой жизнью.       Из карцера Чонгука встретили совсем иначе. С опаской, некоторые с уважением, другие с неприкрытым восхищением. «Север». Так его прозвали за глаза. И теперь, куда бы он ни шел, имя это шло впереди, предрекая появление молодого альфы, ставшего мужчиной.       Годы сменяли месяцы, грозные зимы утекали в мимолетное лето. Сердце Чонгука черствело, а разум холодел. Жизнь его стала одной большой шахматной доской, где Чон был пешкой, а напротив ждал красный король, окруженный рабами и армией. Альфа решил: битву против короля должен вести король и начал путь с Гувона. Сначала он объединил под собой одиночек, ведь ничего нет страшнее зверя загнанного. Было нелегко, но в конце концов у Чонгука была идея, стоящая следования и общий враг. Казалось, молодому альфе в его пути потворствовала сама судьба, подарив надежных людей рядом: мудрый Полковник наставлял, Кано необъятной горой прикрывал тыл, юркий Лютик осведомлял, близнецы не давали скучать, Академик учил стратегии. Однако ближе остальных ему стал Дазай. Как выяснилось, за обликом безумца скрывался верный друг, готовый отдать последний глоток воды и, если понадобиться, убить, не задавая вопросов. Молва о передрягах двух друзей оседает на устах заключенных и по сей день.       Дело было в первую зиму пребывания Чонгука в Гувоне. Тогда Чоны, встав на защиту лютика, перебили семерых южан с помощью смекалки и снегоуборочных пластиковых лопат. В карцер они ходили, как к себе домой. И там подолгу говорили. Хосок единственный знал о прошлом Чонгука, понял его настоящий замысел и матом будил от ночных кошмаров.       Второй на очереди стояла южная банда. С ними было легче всего. Чонгуку всего то и требовалось невмешательство главы в разборки с Волком. Юг принял условия игры. В последнее время аппетиты восточного авторитета переходили все границы.       Вопреки всеобщему мнению, Чонгук не стремился занять волчье место. Север готовил внешний мир к своему возвращению. - Я думаю, лучше подкараулить ублюдка на толчке, приложить головой и дело с концом, - сплюнул Дазай, кидая взгляд на окруженного псами Волка.       Север молча покачал головой. - Чонгук, сегодня вечером подошлем к нему мальчика с заточкой в жопе. Лучше момента не найти.       Рони явно довольный гениальным планом откинулся на спинку стула. - Чего думать то?       Чонгук отложил ложку. Все разом умолкли. - Пойдем в открытую.       За столом воцарилась тишина. - Да ты шутишь. Пацаны, он шутит, - нервно захохотал Рони, высматривая в глазах Севера намек на веселье, и, наткнувшись на вдумчивый взгляд в сторону Волка, зарылся лицом в ладони. - Не, не шутит. Блять, не шутит.. - Сколько их? - нахмурил брови Кано. Если уж ему страшно, то что говорить об остальных? - Сотни две, не меньше, - пискнул Лютик, закашлявшись. - Нас на болт натянут, - развел руками Рони. - Блять, я ведь толком и не пожил получается.. - Пожил, пожил, - хлопнул брата по плечу Чен. - Да так, что на тебя черти в аду дрочат.       Пока остальные разнимали буйных близнецов, Дазай, не поднимая головы от тарелки, бросил простое: “Когда?”.       В серой стуже зимнего дня, на заднем дворе Гувона, закутавшись в полы изношенных парок из овчины, собралось три сотни заключенных, машущих кто черенком из под лопаты, кто камнем, кто самодельным кастетом из перчатки и монет. Те, кто не поместился снаружи, выглядывали из зарешеченных окон и дверных проемов. Надзиратели, послушно прикрыв глаза и уши, ретировались с постов. Приказ гласил: дать мразям поубивать друг друга.       Север вышел вперед с Дазаем по правую и Кано по левую руку. Толпа умолкла и прислушалась. - С добром, ли? - усмехнулся Волк при виде Чонгука.       С тех пор, как Север уложил его дружка прошло немало времени, но авторитет все еще побаивался. - Разговор есть, - ответил Чон, глядя в глаза. - Мои братья - люди занятые, пиздеть не любят, - оскалился Волк. - В чем дело? - Дело в том, что ты в край охуел.       Восточные схватились за палки крепче и встали наготове. Волк повернулся к дружкам, спрашивая, правильно ли, он расслышал. - Ты вроде Волк, а аппетит медвежий. - Не понял. - Я объясню: твои шакалы обдирают простой народ, суют нос в каждую передачку, казалось бы, что такого? Вот только у порядочных людей за такое полагается защита, а ты вылавливаешь бедолаг по углам, опускаешь и клянешься, что не пидор. А на свидания любовников в черном мешке на катафалке катаешь. Не порядок.       Север закурил. Тлеющая спичка полетела Волку под ноги и тут же потухла, утонув в снегу. - Я тебя за такие слова за яйца подвешу, гниль северная, - побагровел отморозок. - Ты у меня землю жрать будешь! - Рискни. Только ты и я. Здесь и сейчас. До последней крови.       Чонгук наблюдал, как на лицо противника ложится тень сомнения. Снова его судьба висела на конце языка того, у кого были поводья. С одним исключением. Теперь речь шла о десятках жизней, за которые Север в ответе. - Слышал, восток - родина гордых альф, - сказал Чонгук так, чтобы его расслышала публика. - Потеря достоинства в твоем положении - опасная вещь. - А ты кто такой чтобы с меня спрашивать? - прищурился альфа.       Дазай и Кано выступили вперед. - Север говорит за всех нас. - Ну так что? Напомнишь братьям, почему ты волк, а не шакал?       Мужчины за спиной Волка переглянулись. Речь зашла об их чести. Заключенные подняли кулаки над головой, скандируя «Волк!», «Волк!», «Волк!». Чонгук довольно улыбнулся. - Так и быть, научу тебя скромности, - протянул главарь, закатывая рукава.       В тот день Чонгук не только избежал смерти, он также сдвинул окаменевший в старых порядках Гувон, дал людям то, что зовется верой. Заключенный тоже человек. Ему также нужна надежда, а Север ее даровал, хоть и не преследовал высоких идеалов. И люди за ним последовали. Последовал сам Гувон.       Вскоре Чонгук получил то, зачем рисковал жизнью в открытой войне. Мост во внешний мир. Теперь у альфы на правах авторитета, был доступ к связи, давление на дирекцию тюрьмы и интерес восточных группировок. А значит все, что требовалось, чтобы включить Гувон в криминальную паутину востока и юга. Тюрьма стала перевалочным пунктом контрабанды перевозимой морем. Восточные картели о таком и мечтать не могли: Гувон недоступен для набегов; пристально охраняется; дешевой рабочей силе в лице заключенных некому проболтаться, а если и растреплют - некуда бежать. А лагерным выпал шанс кормить утопшие в долгах голодные семьи. Механизм заработал, стрелки пошли наверх.       Слава о неумолимом, но справедливом северянине быстро выросла из стен Гувона, красными крыльями накрыла говорливый восток. Семнадцатилетний баловень судьбы с безлимитным депозитом в элитных клубах города умер. Так он сам любил говорить. Все, что он так лелеял было похоронено рядом. На несуществующую могилу смотрел некто по имени Север, альфа со шрамами от тупых заточек, с леденящей пропастью вместо глаз и острыми клинками вместо слов.       И все же редкими ночами, вымотанный ответственностью и мыслями о мести Чонгук спускался в глухой карцер и велел не тревожить его до самого утра. - Господин, Вам что-нибудь нужно? - нервно опустил глаза молодой надзиратель, совсем еще мальчишка.       Чонгук прошел в камеру и, не оборачиваясь, произнес: - Медовые нектарины.