мы можем не случиться снова

      Отец бывал жестоким, но они любили его, как любит всякий ребенок - единственного родителя. Они были привязаны к нему эмоционально, несмотря на то, что эмоции на Небесах порицались. Единственно верным оставалось лишь повиновение. Когда разум очищался от тревог, когда Истинный свет заслонял все вокруг, позволяя не видеть, не слышать, а лишь следовать тому, что тебе говорят. Это не могло наскучить, ведь несло покой.       Ему скучно было.       Ему нравилось смотреть. Он отставал от гарнизонов, заглядывался на только что созданных и уже развившихся, обретших новые навыки и признаки существ. Он оспаривал приказы, жалел невинных и виновных. Он дерзил. Он нарушал порядок.       Он получал очищение чаще остальных.       В груди - несуществующей груди, ведь он есть чистый столб заряженного света, часть от части своего Отца - болело и жгло. Он не запоминал утраченного, не мог знать того, что оставил позади, но раз за разом выбирал запретное. Неодобренное. Не входящее в Великий План.       Отец приказал ему - как во всех версиях огромной, безумной, бесконечной Вселенной - спасти человека, ставшего демоном. И именно тогда, коснувшись его разгоряченного тела, его поруганной души и узрев ее непреклонный внутренний свет, он испытал радость. Она заполнила его до краев и понеслась сквозь Ад, сквозь Землю и Рай непреодолимым потоком.       Мир заполонило красками.       То, что прежде было лишь оттенками среди теней от света его Отца, окрасилось радужными брызгами. На Земле он вдруг ощутил холод, ощутил жар. От безразличия, от отвержения, от ревности. Он сгорал внутри беспощадно и зло, вытаптывая, выжигая остатки прежнего предубеждения, страха и боли.       Он томился со своим чувством один, годами вынашивая его под сердцем, позволяя Антону многое или даже почти все - удерживать его, останавливать и менять. Позволяя диктовать условия и осуждать, подначивать и оставаться безнаказанным. Быть якорем. Быть гаванью.       Они сражались бок о бок без малого 12 лет. Совершали ошибки. Познавали друг друга. В эмоциональном и библейском смысле. Арсений знал его тело как свое - как огромное, бестелесное, многоглазое и многоликое может знать физическое, хрупкое, изящное и нелепое. Он касался его своими крыльями, закрывал от бед и орудий, обогревал их теплом. Он ласкал его дразнящими прикосновениями и сводил с ума сочетанием силы и нежности.       Он сражался во имя него, как иные сражались во имя Отца его.       Со временем тление превратило руду в металл и его чувства окрепли, став его частью. Теперь безобразное бесконечное ничто также любило Антона. Теперь оно помнило его искрящиеся глаза, его громкий взрывной смех, его покусанный от эмоций большой палец. Оно знало его длинные, тонкие ноги и мягкость его кожи.       Ангелы способны видеть будущее. Ангелы способны читать мысли. Но дав обещание однажды, Арсений не посмел его нарушить, оттого Бездна не знала, любит ли Антон его в ответ. Может ли Антон его полюбить.       Она глумилась, она смеялась, она шептала ему истории: бесконечное число многих, других вселенных, частью которых они, к счастью, не стали, частью которых он, возможно, в тайне желал бы обрасти как коконом. Как щитом, как забралом. В этих историях они любили друг друга, преодолевали другие трудности, сходились и расставались. В этих историях они никогда не знали друг друга.       После, Отец сказал ему главное: история, где его любовь дала ему силу преодолеть Его волю, была лишь одна. Их не прописывали в этой истории. А он не собирался уходить.       И отдавая свою жизнь, он отдавал ее вместо всех Арсениев, что не могли позволить себе любить Антона в других. Открыто и полно. За тех, что не могли его узнать.       Тьма поглотила его, лишив слуха и зрения, избавив от сожалений, боли и последнего образа: сжавшегося, опустошенного Антона, шепчущего как мантру признание в любви.