Счастье быть любимым

Июнь выдался жарким. Солнце пекло так, что хоть вешайся. Воздух стоял, будто желатиновый, и над землей поднималось скользящее марево, от которого спускалась полоска горизонта, колыхалась бегущая змейка протоптанной дороги. Страйкеры в попытке спрятаться от духоты забрались в ближайшее кафе. — Ну и чего в итоге? — спрашивает Норт, подливая напиток в пустующую чашку. Тайгер обиженно кусает нижнюю губу. Поправляет густые красные волосы, которые взлохматились из-за ужасной жары. — А мне Мико так ничего и не сказал! — жалуется он, — Увидел, что я болтаю с другой и промолчал. Сводит брови к переносице и отпивает саке. Морщится и обхватывает лицо руками, загрубевшими от старых мозолей. — А та другая.., — интересуется Шейкс. Норт ему активно поддакивает. — Моя бывшая! — восклицает Тайгер и так подскакивает с места, что опустошеная чашка падает на пол, — Представляешь? Иногда ощущение, будто ему все равно.. Он плюхается обратно на скамейку, качая головой, и густве волосы становятся непослушными новой волной. На лбу собираются капельки пота. — Да почему сразу все равно? — пытается утешить парня Кул Джо. Но Тайгер, поглощенный обидой, не слушает. — А он говорит, что доверяет мне. Якобы смысл устраивать мне выговор, если он так знает, что мы любим друг друга… — Ну и в чем проблема, Тайгер? — Раста, до этого сидевший молча, наконец решает подать голос. Он поначалу даже как-то теряется. Моргает пару раз, смотря на капитана так, будто видит впервые, и замирает на полуслове. Видно, что ему стало неловко. — Если человек не ревнует, значит ему все равно, — поясняет Ти и стыдливо смотрит себе под ноги, — Как ему может быть все равно? Раста прыскает от смеха. Как же люди любят находить проблемы там, где их нет, и потом от них же страдать. Казалось бы, вот тебе: любящий парень, который доверяет и не устраивает истерик на пустом месте, а ты дуешься. И дулся бы, если бы все - таки устроил. Люди говорят, что из-за любви ревнуют, но люди вообще много что говорят. Особенно глупости. — Мико тебе доверяет. Сам же объяснил. — Да тебе легко говорить! — закатывает глаза Эль Матадор, — Тебя, вон, твой Дума к каждому столбу ревнует. Матадор скрещивает руки на груди и так злобно смотрит на него, что вот-вот дыру прожжет. — Зажрался уже видать. Каково это, когда тебя настолько любят? Раста хочет ответить: «Ужасно». Но вместо этого он пожимает плечами и допивает свое спиртное - залпом, чтобы в висках застучало и в черепе вскипела кровь. Чтобы на секунду забыть о том, что он здесь сидит только из-за отсутствия Думы, который сейчас упорно готовиться к матчу. Потому что есть всего лишь неделя, когда Раста может прийти домой во сколько угодно и не напороться на допросы с пристрастиями, может поговорить с друзьями, с каждым из которых его не будут обвинять в измене, и вдохнуть полной грудью, оставшись наедине с собой. Думаешь, что стерпится, слюбится. А ничего подобного. Дума любит на том языке, на котором Раста не говорит - на языке собственничества, импульса, ограничения и болезненной жгучей ревности. *** Некоторое время Раста и Дума не распространяли о статусе их взаимоотношений, но это вроде как и не нужно было делать - всё и всем итак было понятно. Тренеры явно не одобрили бы отношений между соперниками, но пока Дума и Раста делают вид, что ничего не происходит, то все нормально. Они как обычно довольствуются лишь картинкой благополучия, не желая копнуть поглубже. Раста не жаловался. Им это не мешало. Иногда Дума смотрел так, что казалось - убьёт. Прямо здесь и прямо сейчас, даже не переодеваясь из формы Юнайтед, пропитанной ипотом и грязью. Но когда они оставались наедине и как только Раста обвивал руками крепкие мужские плечи и выдыхал в ухо «я скучал», то расслаблялся, повисая на нем тяжёлым грузом. Зарывался носом в волосы и успокаивался стоило учуять родной запах. Раста не врал. Просто не договаривал. С годами ревность блондина продолжала расти, расширяться, как полноводная река. Если в начале это было терпимо и в основном заключалось лишь в «не общайся с ним, общацся только со мной», то сейчас собственничество распространялось буквально на всё. Дума говорил: — Ты для кого так нарядился? Или: — О чем это вы так мило болтали? Или: — Я тобой делиться ни с кем не собираюсь. И Раста не выдерживал. Не соглашался. Спорил. У них даже был устоявшийся устой «оттолкни-приползи». Они ругались, часто - до крови, часто - до разбитых костяшек и гематом. Расходились на какое-то время, злобно провожая глазами друг друга на матчах, не пересекались в доме и вообще думали, что на этот раз точно всё кончено раз и навсегда. А потом очередной перекрёст взглядов оказывался наполнен не злобой, а кипящим водоворотом желания, и кто-то поддавался этой секундной слабости. Оставалось лишь забыться в грубых прикосновениях, спешных поцелуях и срывающемся шумном дыхании тела, прижимающего к поверхности то ли матраса, то ли стола - как повезёт, да и это не важно. Раста и Дума никогда не говорили о проблеме, о своих постоянных ссорах и это, наверное, было плохо. Но когда «твой-мой» расползалось двойным следом по комнате, терялась в ворохе переплетённых пальцев и прикосновении горячей кожи, то «плохо» и «хорошо» просто переставали существовать. Мир не делился на чёрное и белое, а оставался серой массой где-то за границей сознания, потому что это тоже было не важно. Поэтому на вопросы он отвечает: — Для тебя. Или: — О тебе. Или: — Я итак твой. Наверное, это хорошо, что Тайгер с Мико. Иначе был бы на его месте. *** Дума молча протянул Расте замороженный кусок мяса, который он выудил из глубин холодильника. страйкер дернулся в сторону, хлопнув его по руке, и мясо с громким стуком упало на кафель в ванной. — Ну че ты выебываешься сейчас? — ворчит блондин, наклонившись. Вместо ответа Раста сплевывает в раковину слюну вперемешку с кровью. Алое пятно остается в уголке губы, струйкой стекает по подбородку. Дума бесшумно оказывается рядом - прямо позади Расты - и оттирает его большим пальцем. — Отстань, — шипит брюнет, отпихнув его от себя, — Оставь меня. Он садится на пол, обхватив коленки руками и жмурится до лопающихся звёздочек перед глазами. Дума присаживается рядом и облокачивается о стену. Гладит притихшего друга по голове. Волк, рождённый в клетке, подвывает, показывает клыки, довольный тем, что семья рядом и не уходит. — Я не знаю что делать, — признается страйкер. Разбитая губа гудит от боли, но вся эта боль становится ничем по сравнению с той, что разворачивается внутри открытой зияющей раной. Будто все те фантомы пробитой фолом грудины накладываются друг на друга и застывают шрамом на теле Расты. Болит все. Все те следы ударов Думы, и все те, что Раста нанёс ему - ныли, крутили и ломали. — Насчёт? — Дума проводит широкой ладонью по задней стороне шеи страйкерв. — Я не знаю, что с нами делать. Он не понимает почему продолжает возвращаться и продолжает принимать обратно. Это было похоже на замкнутый круг, порочную цепь, наброшенную в наказание петлю. Они не могли быть вместе и не могли существовать порознь. Дума инициировал на него свой бред. Такое невозможно назвать одним словом и определить в какие-то существующие рамки. То ли это была искренняя настоящая любовь, то ли жалость, то ли депрессия - Раста не знал. Просто его сердце никто и никогда так не обнажал. Вот и все. — У меня больше никого нет, — напоминает Дума. Искренне. У Расты стеклянное мессиво становится поперёк горла. — Я хочу быть с тобой, — желтые волосы колко проезжаются по щеке. От Думы это звучит не как желание, а как утверждение. Не «я хочу быть с тобой», а «я буду с тобой». И ничего ты с этим на сделаешь. Раста прислоняется к нему, пальцами проводит по ссадине на лице парня, и думает, что если бы ему предложили вернуть время назад и не встретить Думу, то он бы согласился.