Ледяное пламя

Я помню жар на моём лице, когда вбежал в комнату Сэма и увидел ужасное. Я помню, как дым резал моё горло, пока я бежал со всех ног из горящего дома, думая лишь о том, что я обязан спасти брата. Огонь в аду очень холодный. Всё здесь невероятно холодное. Отсутствие чего-то хорошего, тёплого, родного… это убивает меня.  Здесь отсутствует любовь. И, конечно же, сам Бог. Эти чёртовы демоны веселились, раз за разом показывая мою мать, горящую на потолке. Мне кажется, эта картина теперь выжжена на моих роговицах. Я помню всё, но в эти моменты я не ощущал того мучительного жара, там не было ни Сэмми, которого я сжимал в своих объятиях, ни кого-либо ещё. Я видел это снова и снова на протяжении нескольких лет, пока им не надоело и они не перешли к следующим пыткам. Я помню обжигающий воздух вокруг, когда я воскрес. Отпечаток ладони моего спасителя остался ожогом на моём плече в знак доказательства. Он существует. Я чувствовал, что это было нечто чистое, одухотворённое. Даже если бы это грозило мне опасностью, я бы вряд ли захотел сбежать. Они пришли слишком поздно. Мои руки, истощённые, прорывались сквозь мокрую землю моей могилы. Светило яркое солнце, когда я наконец смог выбраться из жуткого деревянного ящика.  Было так тепло. Было так привычно.  Я пролежал на этой поляне ещё несколько минут, позволяя горящей звезде зашить мою израненную кожу своими лучами. Я шёл долго, искал дом Бобби. Брызнувшая в лицо святая вода оказалась холодной. Его объятия – нет.  Я всё время думаю о людях, которых пытал. Думаю о том, кем бы я мог стать, продержись там ещё десять лет. Голос отца снится мне каждую ночь, это уже стало обыденностью, точно такой же, когда перед сном все говорят друг другу «спокойной ночи».  Ты был слаб. Ты подвёл меня. Ты всех подвёл. Сэм старается быть мягким, пытается разговорить меня, хочет услышать, что происходило там. Но я не скажу ни слова. Притворяюсь, что не помню, даже тогда, когда закрываю глаза и вижу весь ужас, словно я всё ещё нахожусь в пекле.  Моё тело съедает себя, и моя душа горит холодом.

Я тот, кто крепко схватил тебя и вытащил из ада…

Я ангел Господень.

Кастиэль.

Кастиэль… Кастиэль.

Ангел–...

Ангелы наблюдают за тобой.

Кастиэль.

Я хочу касаться, хочу, чтобы касались меня, всё время. Но я не протяну и руки.  Кастиэль становится Касом, просто так. Он ангел. Такой же придурок, как и все остальные. Но иногда я думаю о тепле его руки на моём плече и желаю…  Я задаюсь вопросом, горяч ли он, как солнце, и может ли нечто праведное прожечь меня насквозь, переродить, позволить мне стать обычным.  Я отталкиваю его и вспоминаю, что небеса – совсем не то, на что следует полагаться. Бог – не то, на что я могу надеяться.  Но я больше не хочу быть холодным. 

Кошмар. Медленно плывёт ледник, от снега стынет кровь. Сэмми спит и я толкаю его. 

— Проснись и пой, братец! — мои руки нащупывают его жёсткие и холодные пальцы. 

Резко просыпаюсь. Слава Богу… или что-то в этом роде.  Я никогда не могу справиться со снами, в которых Сэмми мёртв. Где я совершенно бесполезен. Где все наши усилия обернулись крахом. Меня лихорадит, сердце бешено стучит, норовя проломить грудную клетку. Я заставляю себя заткнуться, больше уснуть не смогу. Холодный пот пропитал постель, я дрожу под одеялом, одновременно голый и одетый.  Это первая зима после ада. Я плакал при увиденном мной снегопаде, с тех пор рыдая каждую ночь в подушку, глуша постыдные всхлипы. Кошмары стали хуже, а холод душил меня своими лапами, когда я осмеливался проснуться. Думаю, в том штате, в котором я сейчас нахожусь, самое тёплое существо, которое я когда-либо знал – это Кас. И я помолился ему.  Он сидит на краю моей кровати, воздух в комнате начинает греться его звёздным дыханием. Я не отворачиваюсь, слёзы продолжают неконтролируемо течь по моему лицу. Кас протягивает руку. — О… — касание руки к моему виску, и… это словно рай на земле. Это как светлое солнце, когда мне было четыре года и я играл во дворе. Оно хвалило малыша за хорошо выполненную работу.  Он наклоняется ближе, брови сведены к переносице.  — Ты очень холодный, balit monons, — неизвестные мне слоги звучали нежно, его голос утешал, а рука гладила мои скулы и ухо, помогая успокоиться. Кас прикрыл глаза, после чего они начинают светиться, как священное ночное небо, и то же произошло с его ладонью. Голубая нить просачивается сквозь кончики его пальцев и льнёт к моей коже, впитываясь.  И холод исчез.  В самом сердце, там, куда, как я думал, никто не сможет снова пробраться, но он с лёгкостью нашёл путь.  Глаза Каса открываются, продолжая сиять. Больше нет необходимости в словах.  Он взял мою душу и согрел её, он проник в моё сердце и разжёг его. Я тяну Каса за рукав плаща, чтобы он лёг рядом со мной, и хотя ему не нужно спать, я знаю, что он будет рядом всю ночь. Мы делим одну подушку на двоих; лёгкие делят дыхание, в котором Кас не нуждается. Мы делим поцелуй, наши языки сплетаются, а я чувствую лишь тепло июльского вечера.  Утром он целует меня и льёт тающую благодать на мой язык. Он скользит вниз, распространяя своё тепло повсюду. Руки Каса сжимают мою кожу, все его ласки пылают. Мы касаемся друг друга рвано, боясь исчезнуть. Я глотаю его, и это ощущается, словно бы я проглотил солнце.  Я никогда не чувствовал себя более чистым. Я никогда не чувствовал себя более праведным. Он обнимает меня каждую ночь, крепко, не отпуская; он поёт мне на языке ангелов после каждого кошмара. Древние слова похожи на перья, ласкающие кожу. Благодать Каса проникла глубоко в мою душу, продолжая поддерживать в ней тепло.  Мой ангел спас меня.  Мой ангел всегда рядом.