Успокоение для влюбленных

      Камал ошарашенно смотрел на потерянного боевого товарища. Кто бы мог предположить, что господин Басу может сделаться слабым и почти никчемным от бессилия и горя? Рай слыхал о том, как женщины способны уничтожить, растоптать мужчин, однако, на счастье или беду, не сталкивался с таким.       До сегодняшнего дня.       Его собственный друг казался разбитым о скалы, выброшенным на берег после шторма, а затем исклёванным хищными птицами. Доран представал перед ним растерзанным, сломленным и убитым. И виной тому были злые слова Кавиты:       — Я не люблю тебя и никогда не любила, а с ним я счастлива. Поэтому Викрант здесь!       Кавита уже год была женой Дорана, красивой женщиной, что полюбилась его другу еще несколько лет назад. Доран добился того, что дюжина дала добро на этот брак, хотя господину Басу и была обещана женитьба с другой. А Викрант был мужчиной, с которым Кавита изменяла законному супругу. И час тому назад Камал и Доран случайным образом обнаружили их вместе в опочивальне — предававшихся страсти… и любви.       Последнее же чувство и заметил ярче всего хозяин дома. Собственная жена, к которой величавый воин испытывал исключительно нежнейшие чувства и желание до конца дней делать счастливой, оказалась той, кому были ненавистны касания и внимание собственного мужа. Кавита, по мнению Камала, поступила нечестно, но он не смел, конечно, ей об этом говорить. Ни его это дом, ни его это жена. Но как же ему хотелось ответить не меньшей колкостью, чтобы и до нее дошли дерзкие слова, сказанные его другу в порыве эмоций.       Доран же воспринял открывшуюся правду по-своему: горестно и сокрушенно. И теперь, потрясенный и убитый новостью, хозяин дома сидел в не использующейся комнате и молчал. Таким, по мнению Камала, мог выглядеть человек низшего происхождения, что бессмысленно и молчаливо оплакивает свою горестную участь. Но так не мог выглядеть грозный воин и глава дома, однако Доран выглядел именно так — поверженным и сломленным.       Тишина в комнате была оглушающей и удушающей, а самое главное — непосильной. Камалу хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы этот звон беззвучия исчез. Лучше бы в доме стоял рев рассвирепевшего льва, вопли любовников, звон посуды, а не эта тишь. Камалу хотелось рвать и метать, а ещё лучше — выставить за дверь Викранта, встрясти жену друга и его самого. Но порывы приходилось сдерживать и молчать. Свирепо молчать.       Наученный опытом и возрастом, Камал понимал — в импульсивных действиях кроется слишком мало пользы. А руководство одними лишь эмоциями ведет к верной гибели. К тому же отец Камала в раннем детстве внушал ему, что бессмысленно все действо вверять желаниям сердца, слушать нужно разум и всегда трезво подходить к любым делам. Вот и сейчас будущий наследник рода кшатриев, не позволил страстям жаждущей воли взять вверх. Натура хотела творить безрасудное, но голос этот затмевался ясностью ума, пускай и с огромным усердием.       Тем более, Дорану сейчас необходимо не глупое безрассудство, а поддержка. Проблема была в том, что пока не было понятно, какого рода помощь. Тишина была хлесткой, убивающей и сводящей с ума. Вид сокрушенного боевого товарища не помогал, а только добавлял поленьев в разгорающиеся эмоции старшего мужчины. Дорана будто подменили, не иначе.       Камал все же не смог совладать с собою и тихо, почти шепотом произнес:       — Что будешь делать?       Доран прикрыл глаза и мотнул головой, словно звук был раздражающим и неприятным. Камалу на секунду стало совестно, не удержал себя… Но затем решил, что стыд тут сейчас ни к чему. Не в их ситуации.       — Ничего. Она несчастлива со мной, — просто и честно отозвался Доран.       Сердце сжалось от непередаваемой тоски и боли за товарища. Господин Рай помнил, как светились глаза младшего наследника рода Басу, когда тот встречался взором с Кавитой.       — Я был так ослеплен любовью к ней, что не замечал, как невольно становлюсь ее палачом, затворником, лишая свободной жизни, а главное — самой выбирать, с кем ей быть.       Слова эти давались Дорану тяжело. Ужасно видеть, как любимый человек страдает из-за тебя, и еще ужаснее видеть, как этот человек становится счастлив в чужих объятиях.       Камалу не понравилась речь друга. Кавита была не права, бросая такие обидные слова мужу, не права, когда демонстративно обнимала любовника на глазах у них. Не заслужил его друг и горсти той ненависти, сквозящей жене по отношению к нему. Камал видел, как Доран ухаживал за Кавитой до замужества, как боготворил и желал сделать самой счастливой. А что он получил взамен? Растоптанную честь и достоинство.       — Позволишь им встречаться в твоем поместье?       — Да. Тайно, но позволю, — просто и обреченно ответил Доран.       — Так нельзя! Не поймут, если их заметят! Ты станешь посмешищем для слуг и всех вокруг!       — Я уже посмешище, Камал. Для своей жены.       Камал сердился, злился. Его друг был известен своей жестокостью и резкостью нрава, а сейчас будто сложил руки и собирался позволить Кавите делать все, что ей вздумается. В доме Басу. Что за насмешка богов? Чтобы Басу подчинились? Да где и когда это было видано и слыхано?       Раю хотелось схватить друга за грудки да встряхнуть хорошенько, чтобы тот очнулся, однако не решился, только сел рядом, так же облокачиваясь спиной на стену. Камалу не верилось, что жестокий лев ничего не предпримет. Не этим славился Доран.       Однако Рай ошибся.       Наведываясь почти каждый день в родовое гнездо Басу, он лицезрел всё более удручающую картину: Кавита каждый раз выглядела раздражающе милой и счастливой, а Доран — все более мрачным и угрюмым. Камал же метался по всему дому, пытаясь делать всё возможное, чтобы отвлечь своего товарища от сердечных мучений.       Он вытаскивал его на охоту, нарочно устраивал так, чтобы добыча непременно попадала в руки Дорана, зазывал на тренировки, на которых старался всеми силами расшевелить огненный нрав воина. Но ничего не помогало. Господин Басу всё делал без свойственного ему запала и азарта, подходил к делам с равнодушием и обреченностью.       Как-то раз Камал решился на казавшийся ему самый отчаянный, но действенный способ. Он пригласил двух девиц, чтобы те весь вечер провели с ними. Доран на гостий отреагировал почти никак, разве что наградил друга испепеляющим взглядом, в котором не было и намека на признательность, но женщин не выпроводил, а сказал, что тем стоит заниматься не им, а тем, кто их сюда привёл.       Камалу стало ужасно стыдно и неловко. Только после слов друга осознание глупости происходящего стало очевидным. На секунду ему показалось, что после такого Доран не захочет иметь с ним ничего общего или ещё хуже — навсегда выпроводит из своего дома. Однако Доран, заметив в выражении лица друга что-то такое, ясное только ему, вздохнул и вернул свои слова назад, выбирая одну из приглашённых гостий, подходящую по вкусу ему более всего.       Девицы с большим усердием и старанием ублажали двух господ, наверняка надеясь получить большее количество золотых монет. Ведь не каждый день важнейшие мужчины дюжины ищут их общества.       Камал сидел в кресле, позволяя девушке творить с его плотью всё, что ей вздумается. Несмотря на её ласки, на душе было погано. Внутри него творилось что-то странное, что-то такое, что не поддавалось объяснению, но мучило от этого неведения. Ощущения были похожи на боль, терзающую и ноющую.       Но всё мигом исчезло, когда его взгляд ненароком остановился на Доране. Его друг, несмотря на неприязнь к происходящему, полыхал в агонии от движений девушки. Тот, развалившись на кровати, загнанно дышал, давясь тихими вздохами и стонами, а сверху, сидя на нём, была девица, что опускалась и поднималась на члене хозяина дома.       Руками она опиралась на его могучую грудь, помогая себе, и слегка щекочущими движениями ласкала его кожу, заставляя мужчину томиться в небывалом наслаждении и удовольствии. Доран выглядел будто захмелевшим и преисполненным дурманящей красоты, когда был окутан страстью.       Камал с удивлением для себя обнаружил, что вид друга пребывающего в экстазе, заставил кровь эхом стучать в висках, томление распространиться районе живота, и пробудить дрожь, от которой хотелось сжаться или сильнее осесть на какую-нибудь твердую поверхность.       Но самое неожиданное случилось после: Доран вдруг резко распахнул веки и устремил свой взгляд ровно в глаза своего друга. От этого плоть Камала стала ещё твёрже и крупнее. Вид Дорана возбудил его сильнее всех ласк девицы. Это осознание ударило сначала в голову, подобно вину, а затем камнем легло где-то в душе.       Это ненормально — воспылать страстью к мужчине, а что еще хуже — к лучшему другу. Камал очень надеялся, что Доран не догадается, не поймет того, что происходило в нем эти несколько секунд. Понимание творящегося одновременно с ужасом отрезвляло, но вместе с тем небывало будоражило. Никогда еще он не ощущал влечения так ярко, так остро и так желанно. Сегодняшний вечер перечеркивал всю его прежнюю жизнь.       Камалу за секунду стало ясно все его нежелание связываться узами брака, все его неудовольствие, когда девушки дюжины пытались заигрывать с ним. Но он и не помнил, чтобы и на мужчин он заглядывался. Единственное, что всплывало в памяти — случай из детства, когда он увидал скульптуру обнаженного мужского тела. Камал был взбудоражен и восхищен красотой, но подобного с ним более не случалось.       В его жизни существовали только Доран и Кайрас, но последний в гораздо меньшей степени. По-настоящему близок ему был всегда крутой нравом Доран. Камалу нравилось в некоторой степени покровительствовать ему, но всегда списывал это на некоторую непутевость друга и желании уберечь того от всех невзгод. Чего уж там говорить: господин Басу иногда творил такое, что если бы не он или Видия — на Дорана уже давно взъелась бы родная дюжина.       Однако теперь все их прежнее общение явилось пред Камалом в ином свете. Каждая фраза, серьезный взгляд, шуточный удар — все изменилось, приобрело другой смысл. И от этого становилось дурно, как случается в первый раз, когда пробуешь что-то новое и неизведанное.       Камалу захотелось сбежать, скрыться от своих неожиданно раскрывшихся чувств… Однако он заставил свое тело удержаться на месте. Если он вот так резко уйдет, у всех остальных появятся вопросы. И ладно, если ублажающие их девушки не то подумают, хуже будет, если Доран догадается.       Камал силой воли заставил себя отвести взор от своего товарища и попытался сконцентрироваться на ласках девушки, что, почувствовав более яркое возбуждение господина, начала еще старательнее и напористее дарить наслаждение.       После случившегося открытия Камал потерял всякий покой. В нем было слишком много противоречивых чувств и соблазнов, и ни за какой из них он не мог ухватиться. Сначала было непонимание: как и каким образом могло зародиться это странное влечение, которому он не мог дать точного названия.       Камал всегда был очарован Дораном, считал его искренним и честным, не испорченным устоями в дюжине. С таким человеком было весело крушить врагов, заливисто смеяться над чужой глупостью и просто находиться рядом. Доран был подобен природной стихии, необузданной, дикой и сметающей все на своем пути, но оттаивающей и успокаивающей там, где это необходимо.       И терять такого человека Камалу не хотелось. Дружба прежней стать не может, а новые чувства, завязывающиеся с его стороны, не укладывались в понятие той связи, что была между ними ранее.       Камал сокрушался целыми днями, внутри оплакивая и прощаясь с тем, что было ранее, боясь ступать на новый путь. Он разрывался и не мог придумать ничего дельного.       Ему хотелось одновременно и утешить горе друга, и утихомирить свою агонию по Дорану, и бросить все да уехать из поместья, и остаться навсегда с человеком, без которого теперь жизни не представлял, и дать волю желаниям сердца, и внемлить голосу разума… Но Камал выбирал бездействие, не оставляя место решимости.       Обуянный страхом и небывалым волнением, он не мог никак рассудить: как же ему поступить? Не видеть Дорана было тяжело, еще тяжелее видеться с ним, а что самое ужасное — лицезреть друга убитым и сломленным.       В Доране мелькало все то, что запрещал себе Камал: яркость эмоций, пылкость нрава и несдержанность своих желаний. От этого ему еще больше хотелось хоть как-то помочь другу — не дать его уникальной и столь привлекательной буйности погаснуть.       Желание было велико, а знания как сотворить такое — нет. Но ответ нашел себя сам.       Одним днем Камал нечаянно столкнулся с Кавитой. Все это время мужчина всеми силами сторонился ее общества, что собирался сделать и сейчас.       — Госпожа Басу, — только и успел сказать Камал, перед тем, как та затолкала его в одну из комнат.       Кавита была виновата в горестях Дорана, пускай и вся ее вина заключалась в том, что она просто не любила своего мужа. Но Камал, осознавая, что поступает по-детски, отказывался принимать и понимать ее. По его мнению, всякая женщина мечтала, чтобы с нею рядом находился мужчина абсолютно преданный, слепо и искренне ценящий. Доран любил Кавиту именно так: устроил все для ее счастья и комфорта. А она отплатила тем, что нашла любовь в других объятиях. Ему как будто было невдомек, что ничто не способно приказать сердцу испытывать того, чего нет.       Кавита внимательно посмотрела на его почти пышущее недовольством лицо и больше утверждая, чем спрашивая, произнесла:       — Злишься, значит, на меня?       Камал не считал ее близким сердцу человеком, от того спокойно и честно ответил:       — Другого по отношению к тебе испытывать мне сложно, Кавита.       Она вдруг усмехнулась его словам, но не злобно, не так, будто Камал хоть сколько-нибудь задел ее. Кавита смотрела на него снисходительно, так, словно именно это и ожидала услышать.              — В твоем понимании я хуже тебя лишь потому, что не страшусь и не пресекаю свои чувства?       Ее слова были пронизаны каким-то сочувствием, пониманием. В Камале же проснулась злоба и обида. Сильные эмоции, подавляемые так долго и так старательно, нашли свое проявление в несвойственном ему образе.       — О чем ты говоришь?       Кавита, казалось, только этого и ждала, а затем пояснила:       — Я вижу, как тебя тянет к моему мужу, и это не только с твоей стороны идущее влечение.       Камал почувствовал, как его тяжелое сердце рухнуло куда-то вниз. Страх и неконтролируемое волнение накрыли его. Его помыслы были обнаружены, вскрыты и прочитаны, и не просто кем-то, а именно Кавитой. Что могло сотворить ее злое сердце, Камал не знал. Худшее, чего он мог начать теперь опасаться, так это того, что она могла рассказать об этом Дорану, а вдобавок и слугам.       Но затем до него дошел смысл сказанных ею последних слов: «это» не только с твоей стороны идущее влечение». Но Камалу было легче поверить в то, что жена его друга решила поглумиться над ним, посмеяться, довольствуясь безвыходностью положения члена рода кшатриев, нежели в то, что она не имеет никаких неудовольствий на этот счет.       — Я покину резиденцию сейчас же, если тебе этого хочется.       В звучании его слов сквозило нарочитое спокойствие, но за этим скрывались боль и обреченность. Камалу не хотелось оставлять друга одного в доме, где его никто не любит, не хотелось покидать поместье, понимая теперь как дорог ему Доран. Но все эти яркие эмоции никоим образом не отразились внешне. На лице Камала не дрогнул ни один мускул, кулаки не сжались, осанка стала еще прямее. Только сердце, ставшее неспокойным, заходилось в бешеном ритме, да таком, что кровь стучала в ушах.       Кавита же выглядела не верящей и искренне удивленной его словам. Казалось, что пройдет еще секунда и она весело рассмеется.       — Почему я должна этого хотеть? — ласково отозвалась та, искря смешинками из глаз.       Вот она — причина их разговора. Кавита забавлялась, нашла себе еще один повод для веселья и потешалась над ним. Камал чувствовал себя теперь еще более сконфуженным и потерянным. Женщина, будто понявшая это, поспешила объясниться:       — Я не гоню тебя и не собираюсь этого делать. Я о муже своем пекусь.              Теперь удивленным выглядел Камал. Недоуменно уставился на Кавиту, с каким-то даже подозрением, от чего та смутилась.              — И чего ты так смотришь? Если я не люблю Дорана, это не значит, что я зла ему желаю.              Они еще долго разговаривали. Камал не слишком был откровенен в изложении ей своих противоречивых и смутных дел, но Кавита дала понять, что ничего дурного тут нет. Своим пониманием она вселила в него бóльшую уверенность и подтолкнула к тому, что Камал тем же вечером направился в конюшни. Слуги сказали, что господин Басу там.              Доран стоял и почесывал свою кобылицу. Его внешний вид выдавал то, с какой болезненностью глава поместья переживал события. Кожа его, всегда золотая и блестящая, подобно свежевыкрашенному дереву, сейчас выглядела тускло и серо. Волосы лежали в беспорядке, а под глазами залегли глубокие тени. Всё говорило о том, что Дорану нелегко приходится в собственном изведении.              Камал понимал: боль его друг испытывал не от той мысли, что оказался не любим Кавитой, а от того, что не позволил ей когда-то выбора. Ему вспоминалось, как усердно Доран добивался помолвки будущей жены: отваживал всех её ухажеров, перечил сестре и всей дюжине, когда ему напоминали, что девичья фамилия Кавиты слишком мелкая для громкой «Басу», долго разговаривал с семьей девушки, прося разрешения у них. Доран приложил все усилия, чтобы Кавита стала его женой.              Единственное, что он забыл сделать, так это спросить ее саму: хотела ли та брака с ним? Именно за это себя и корил его друг. Доран стал для Кавиты палачом свободы, лишил воли. Поэтому позволил ей теперь делать всё, чего желало ее юное сердце.              — Собираешься на конную прогулку?       Камал задал этот вопрос не из собственного интереса, просто ему надо было хоть как-то утихомирить внутри все сильнее разрастающееся волнение. Доран перевел на него пустой взгляд, и Камал поймал себя на мысли, что лицо его друга посветлело.       Доран несколько смущенно помотал головой и отпустил морду животного, чтобы затем двинуться в ту сторону, где стоял друг, поправляя при этом и так хорошо сидящую одежду.       — Хочешь снова устроить мое очередное грехопадение? Поэтому ты здесь?       Его интонация была полушутливой, хотя лицо выглядело необычайно спокойным и сосредоточенным. Камал на секунду почувствовал, как во всем теле запульсировали нервные окончания, а волнение и легкая паника разгорались, как самое настоящее пламя.       Камалу не хотелось больше устраивать никаких встреч с девицами. Он привел тех в надежде утешить сердце друга, но сам потерял покой. Это была наверняка насмешка богов, не может быть иначе.       Сейчас же ему хотелось другого — открыться Дорану, дать ему понять, какой силой и властью теперь тот обладает над своим другом, ставшим слабым от запретных чувств, пылающих и отдающих нежностью и страстью.       Но Камал вдруг отчего-то задумался: а стоит ли здесь и сейчас говорить то, за чем он пришел? В конюшне их навряд ли кто мог услышать, но делать признание тут, среди лошадей и овса? Да и стоило ли после такого недавнего расторжения Дорана и Кавиты заставлять его сердце снова волноваться? Камал рассудил, что нет. Пламенность его чувств, обуреваемая невысказанностью и молчанием, вдруг начала успокаиваться, словно птица, наконец понявшая, в какую сторону ей лететь, и от того переставшая истошно бить крыльями, раздирая воздух.       Он только хмыкнул в ответ на его слова, признавая тем самым, что действия его были не слишком славны. Заговорил на какую-то отвлеченную тему, не имея в намерении ничего такого. Камалу и раньше нравилось находиться в обществе своего товарища, но теперь его присутствие еще больше согревало что-то внутри него. Дораном было приятно просто любоваться и очаровываться.       В какую-ту секунду между ними повисло молчание, и Доран снова обернулся к лошади, пряча свое лицо от друга, а затем заговорил:       — Ты сегодня разговаривал с Кавитой?              Не ожидая такого вопроса, Камал удивленно и широко уставился на него, но не нашелся, что сразу ответить. Раздалось очередное от Дорана:              — Ты же разговаривал сегодня с Кавитой, ведь так?              Басу развернулся, пронзая своим прямым и тяжелым взором Рая. Камал, встречаясь с жадным взглядом янтарных глаз, ответил почти ровно и спокойно:              — Да.       — Так и почему ты не озвучиваешь то, что вы обсуждали?       Камал сохранил невозмутимость на лице, не позволяя себе яркого проявления непонимания. Откуда Доран мог знать предмет их разговора с Кавитой? И если он знал, то как много?       А Доран, тем временем, преисполненный каким-то неведомым доселе его другу чувством, наступал на него, заведя руки за спину. Взгляд Дорана излучал какое-то злобное довольство и опасность, сотканную вместе с весельем и предвкушением чего-то интересного.       — А ты бы хотел услышать то, что я должен озвучить?       Камалу стало вдруг все равно, каким образом Доран прознал о его личном разговоре с Кавитой. Сейчас не это было главное. Важно — и волнующе — было то, как бровь Дорана заинтересовано вскинулась вверх, как его глаза наполнялись довольным вожделением человека, знающего, что уже добился того, чего хотел.       То ли пространство поплыло и Камал потерялся в осознании расстояния, разделяющего их, то ли Доран умел ловко и незаметно сокращать его, но итог был таков, что он оказался пред ним очень скоро и очень близко.       Камалу теперь его решение отложить объяснения показалось донельзя глупым и странным. Какой смысл и толк был приходить к своему боевому товарищу и пытаться завести разговор о чем-то другом? Он и так отнекивался сперва от этой привязанности, не признавая себя таким — непосильно нуждающимся в Доране. Так почему он молчит теперь?       — Я потерял голову от тебя, Доран… Тягощусь этим, но не могу иначе… Я не хочу и не могу без тебя.       Доран же стоял и слушал его речь с абсолютно серьезным видом. Весь его запал на игривое убийство куда-то улетучился, оставляя после себя природную и свойственную ему хищную вдумчивость и сосредоточенность.       — Я пытался пресечь в себе это, ведь ты любишь Кавиту…       Доран прервал его:       — Люблю и сейчас, но по-другому. Я желаю ей добра и счастья, как и желал всегда. Но между нами закончена уже та любовь, Камал. Потому что теперь я знаю другую.       Камал не мог больше терпеть. Он впился в губы Дорана, вжимая в себя отчаянно и резко, но не лишая движений нежности и чувственности, разрушая тем самым последнюю сдерживающую границу между ними. Кровь быстрее забегала по венам, отдаваясь в ушах неистовым биением сердца и уходя импульсами куда-то вниз.              Доран же, не соглашаясь на нежности, вдруг резко отцепил Камала от себя, толкая того к деревянной стене конюшни, буквально вдавливая в поверхность и удерживая крепкими и широкими бедрами, не позволяя отстраниться. В его движениях сквозила властность и жадность, обуреваемая звериной ненасытностью.              Камал сумел только сглотнуть, когда Доран прошелся кончиком носа по его шее вплоть до начала воротника шервани. Он отыскал быстро пульсирующую жилку и припал губами к горячей коже. Приятные импульсы разлились волнами по плечам, потом поднялись к скулам, и Камал окончательно расслабился, запуская ладонь в волосы на затылке Дорана — по-интимному доверчиво и ободряюще.              — Нам не следует здесь, — выдавил он, едва не запнувшись на полуслове, когда горячее дыхание опалило ухо.       Доран согласно промычал, однако его последующие действия шли вразрез с его признанием здравости слов товарища. Он на секунду отодвинулся и предвкушающе провел кончиком языка по губам Камала, готовый забраться как можно дальше в своих планах, а затем чувственно, вкладывая все возможное своё вожделение, поцеловал.       Сердце билось в унисон другому, так и норовя добраться друг до друга через ребра и слои одежды. Доран ненасытно проталкивался языком между его приоткрытых губ, прикусывал их зубами, сжимал ладонями бедра и совершенно не давал момента вдохнуть побольше воздуха.       Доран был неистов в своей страсти и желании добраться до желаемого. Ощущение полного согласия Камала на все, что угодно, дурманило похлеще всякого вина. Они целовались так жадно и самозабвенно, словно не могли напиться друг другом, подобно путникам, только-только добравшихся до оазиса с чистой водой.       Иногда в Камале тоже просыпалось что-то дикое, пробуждаемое безумным и непокорным нравом Дорана, и тогда их поцелуй начинал походить на борьбу двух изголодавшихся за долгие годы хищников.       Саднящая боль на губах отдавала сладостью в груди, растекающейся медленно и вязко, прямо как мед. Камалу было мало губ Дорана, мало его прикосновений, казалось, что слиться с ним воедино будет высшей мерой наслаждения, подарком судьбы, который он неосознанно, но всегда хотел получить.       Но сквозь бьющую набатом в висках кровь, тем не менее, смогла пробиться здравая мысль, что им стоит оторваться друг от друга. Возможность быть замеченным или услышанным кем-то, помимо лошадей, не слишком сильно радовала.       Камал нашел глаза Дорана, пьяные от возбуждения и горящие огнем желания, чтобы затем произнести:       — Я не хочу расставаться, но нас могут хватиться.       Доран согласно кивнул, утыкаясь носом в грудь, кусая его ключицу, тыкаясь в разрез дорогой одежды. В его действиях больше не было явной буйности, кусачие поцелуи выходили ласковыми и аккуратными. Казалось, что Дорану было до невозможности сложно оторваться от могучего мужского тела.       — Я отпущу слуг сегодня раньше, а после зайду к тебе. Кавита тоже уедет, так что нам никто не помешает.       Камал, точно воин, ожидающий захода солнца, после которого начнется бойня, с нетерпением глядел на закат. Мысли опутывали его тело разные и приятные. Никогда доселе он не испытывал такого предвкушения перед страстной ночью. Доран точно был безумцем, заразившим и своего друга необузданностью, смешанную с дикостью.       Напряжение и томление приятно накатывали волнами, позволяя разгоряченной фантазии придумывать яркие образы, от воплощения которых отделяли какие-то часы или минуты. Но Камал, наученный опытом и будучи старше, видимо, гораздо спокойнее дожидался назначенного времени, чем Доран.       Когда тот, одетый в плотный и тяжелый халат, зашел в его спальню, даже не спросив разрешения, быстром глазом хищника отыскал в приглушенном свете комнаты силуэт Камала и неконтролируемой бурей настиг его, вжимая в стол и набрасываясь с жадными поцелуями.       Камал уверенно поместил ладони на его талии, ласково встретился с ним взглядом, а затем плавно подался вперед, чтобы коснуться губами чувствительного места под ухом. Так, будто делал это уже сотни раз, словно знал, где ему будут приятнее всего его прикосновения. Они с Дораном были почти равны по росту и силе, но от того, что тот нависал над ним, выходило так, что Камалу нужно было тянуться к любимому. Но их обоих это абсолютно устраивало.       Доран все яростнее и несдержаннее кусаче целовал его, на что тот бросил:       — Тише, я никуда не денусь.       — Еще бы ты куда-то делся. Я тебя из своего дома никуда не выпущу, так и знай.       Камалу нравилась эта властность и жадность. Этим когда-то Доран и очаровал его: пылкостью и откровенностью в своих желаниях, а желаний у него было много.       Камал увлек его в новый поцелуй, более мягкий, словно показывая, как еще может быть приятно, по-другому, но от того не менее сладко. Губы Дорана манящие, находящиеся так близко, что чуть сдвинься и сразу коснешься их, влекли и не давали покоя. В своих мыслях, пока Камал дожидался их тайной встречи, целовал эти губы по меньшей мере несколько десятков раз, но то было лишь фантазией, одурманенной нетерпимым ожиданием. Реальность была лучше, восхитительнее и прекраснее.       Доран тут же прошелся ладонями вверх по талии и груди, добрался до плеч и, оставив поцелуй на подбородке, крепкой ладонью ухватилась за пояс Камала, дергая и развязывая тот с такой легкостью, будто ничего проще в данный момент не было.       А когда горячие и чуть шершавые руки пробрались под ткань, пройдясь по выпирающим ключицам, Камал не сильно сжал волосы на его затылке, чтобы вынудить поднять голову, а затем поцеловал мокро, прикусывая терпкую и сладкую кожу.       В ушах Камала стучала кровь, сердце заходилось в бешеном ритме, но даже так ему было слышно скупые, тихие, но многозначительные вздохи Дорана — реакцию на прикосновения, укусы и влажные поцелуи. Кожа покрывалась мурашками, табуном мчащимися от шеи по спине и ягодицам, где вовсю уже царствовали сильные руки Дорана, что сквозь ткань своего халата притирался своей плотью к плоти Камала.       Они не были способны ни на какие мысли, оба плавились в долгожданных объятиях, окружая друг друга окутывающим теплом и страстью.       Камал отдавался Дорану сполна, привычно доверился ему и наконец разбил оковы собственных принципов, выпуская наружу все свои, теперь не такие уж и потаенные, желания. Доран сдавливал его в своих звериных тисках, когда начал тянуть, почти толкая, в сторону кровати.       Халат, висящий и держащийся только на плечах Камала, мешался, заставляя мужчин наступать на ткань и едва не падать. Злой, от того, что их отвлекают, Доран порывистым и быстрым движением скинул одежду, тут же оголяясь и сам. Они рухнули на кровать, спутанные в поцелуях и жарких объятиях.       — Я хочу первым тебя попробовать.       Камал на это согласно кивнул, он был рад угождать Дорану, понимая, кто из них был ведомым, а кто главенствующим. Дорану всегда и везде хотелось вести и контролировать, но с близкими его нрав становился мягче, насколько таковой могла быть львиная натура.       Камал облизнул припухшие и без того влажные от долгих поцелуев губы. Широкая ладонь зарылась в его длинные пряди, сжала до приятной боли, но Камал никак на это не отреагировал, полностью увлекшись процессом разглядывания теперь уже его — и только его — Дорана. Тот склонился над ним, исследуя тело губами, заставляя испускать несдержанные, приглушенные стоны.       Господин Рай пробормотал его имя, полностью отдаваясь ощущениям, лавине поцелуев, щекочущих от шеи к впалому животу. Член начинал предательски ныть, отдавая болью от каждого жаркого вдоха Дорана, но торопиться никуда не хотелось.       Сладкая нега все больше и больше окутывала их двоих. Кто бы мог подумать, что, долго знающие друг друга, всегда верные своим принципам, сейчас они будут открывать для себя новое, неизведанное, сладкое и зарождающееся между ними? Камалу кружила голову мысль, что Доран отдается ему, в некоторой степени вверяет власть над собой. И теперь эти чувства не было надобности гнать и отваживать от себя. Теперь Камал мог полностью окунуться в свои желания, затягивая в их пучину и любимого человека — Дорана.       А тот тем временем приподнялся на локте, укладываясь ниже сбоку, чтобы затем губами прикоснуться к потяжелевшей плоти друга, а после погрузить его член в жар горячего рта, выдавливая волны упоительного наслаждения.       Камал чуть сжался на секунду от некоторого волнения, шумно втянул воздух через нос и запрокинул голову, чтобы буквально через мгновение снова опустить ее и взглянуть вниз, туда, где по-настоящему сгорал. Наблюдать за тем, как Доран медленно выпускал головку изо рта, обдавая ее теплым дыханием, было слишком невероятно.       Тело тянуло толкнуться как можно глубже, полностью вогнать член до основания, потонуть в такой необходимой ему горячей влаге горла, чтобы из его же собственного горла на всю комнату вырывались громкие стоны. Доран проходился языком по всей гладкой плоти и непрерывно наблюдал за реакцией Камала между его разведенных в сторону ног. Он поглаживал крепкие бедра, переходя ладонями на голый живот, специально проходясь по низу кончиками пальцев, тем самым заставляя подрагивать Камала от щекочущего ощущения внизу живота и от неконтролируемого жара в паху.       Смотря вниз, Камал едва находил в себе силы заглушать так отчаянно рвущиеся наружу протяжные стоны, нетерпеливые просьбы не останавливаться и делать всё, что ему только захочется делать.       Иногда Доран специально надавливал языком на член, создавая дополнительное напряжение, и тогда Камал гибко выгибался на кровати и ронял неконтролируемые стоны. Бедра самопроизвольно разъезжались шире, хотелось толкнуться вверх, но Доран достаточно сильно прижимал его к кровати, не позволяя лишний раз оторваться от шелковых простыней.       Стопы почти сводило приятной судорогой, когда Камал порывисто втянул воздух, а затем протянул ладонь к затылку Дорана. По мере опускания и поднятия его головы на подергивающемся члене, напряжение в паху разрасталось тягучими волнами, переходя на живот и воспламеняя все внутри. Не отводя от него взгляда, Доран сжал пальцами его чуть пониже и плотно обхватил губами наполовину вобранный в рот член.       Камал сипло простонал в кулак, запрокинул голову и слегка надавил на затылок Дорана. Тело заметно подрагивало от обволакивающей прохлады на оголенной коже плоти, от дикого желания, сводящего с ума наслаждения и жгучей страсти, заполняющей сознание с каждым жарким стоном и вздохом, с которым Доран снова и снова выпускал его член изо рта.       Истома постепенно наступала, обхватывая низ живота. Камал кусал губы, хмурился от осознания, что ему этого мало, слишком мало после того, сколько времени он не позволял себе даже представлять Дорана во время самостоятельных ласк.       — Асуры!       Доран отстранился, заменил рот рукой, интересуясь при этом:       — Хорошо?       Глаза Дорана полыхали темным огнем. Видеть всегда собранного и серьезного Камала сейчас разомлевшим и слабым в его руках было непривычно, но до умопомрачения приятно. Ещё приятнее было осознавать, что причиной такого вида его друга является он сам.       Доран всю свою сознательную жизнь потешался над ним, пытаясь явить миру спящий внутри Камала огонь безумия, что тек в крови и у него самого. Но теперь ревностно хотелось сохранить эту картину у себя в сердце, никому больше не показывать, каким Камал может быть в минуты высшего удовольствия.       — До безумия хорошо…       Доран довольно кивнул и с усмешкой отозвался:       — Сейчас станет ещё лучше.       И вновь обрушился с невообразимо приятными ласками на член Камала, но теперь он это делал с еще большей остервенелостью и старанием. Тот в ответ прогнулся навстречу его рту и рукам, не сдерживая очередной стон. Доран переместил ладонь на живот, сдавливая и даря легкую, но сладкую боль. Напряжение все сильнее сковывало ноющую плоть, титаническое натяжение напирало, а затем заволокло всё, что только можно, и Камал кончил.       Доран замер, наблюдая за тем, как взор его друга плывет, а тело млеет, окунаясь в желанную негу. Успокаивающе пройдясь ладонями по постепенно расслабляющимся бедрам, Доран сглотнул, не позволяя ни единой капле остаться на языке.       Плавающее до этого пространство перед глазами снова приобрело очертания. Камал перевел неспешный взгляд на Дорана, что уже поднимался и довольно нависал над ним, усмехаясь так, словно добился того, чего хотел.       Камал приподнялся на локтях, после чего окончательно сел на кровати, привлекая друга к себе и утыкаясь ему губами в шею, а иногда и переходя поцелуями на его лицо.       — Ты сумасшедший, — поделился он здравой мыслью, медленно приходя в себя после пережитого оргазма.              — Разве? — Доран улыбался ему куда-то в шею, кусаче проводя ртом по его коже. — А минуту назад тебе всё нравилось.              — Мне и сейчас всё нравится, — отозвался он, опуская ладони на его бедра и переворачивая того на спину.       Доран позволил себя повалить, выглядя донельзя заговорщически довольным, словно приглашая Камала попробовать настигнуть зверя. Поддавшись искушению, Камал впился поцелуем ему в губы, сгорая от мысли, что недавно эти губы обхватывали и ласкали его член. Ладони его уместились на широкой талии, а затем поползли вниз к бедрам.       А затем опустился ниже уже всем телом и начал медленно, поступательно ласкать рукой член друга. Доран застонал, запрокидывая голову, и Камалу показалось, что тот прикусывает изнутри щеку, будто не позволяя себе демонстрировать, насколько он жаден до его ласк.       Камал раскрыл рот и взял сразу и до конца, слыша как сдавленно застонал Доран. Казалось, что нет ничего красивее этого звука, голос его друга был глубок и хрипл, но сдобрен сладостью нежности и жгучестью страсти. Понимая, как приятны Дорану более изнуряющие ласки, он с особой пламеностью и старательностью принимал член, приходя в восторг от того, каким делается его мужчина, когда не способен более сдерживаться.       Доран красиво щурился и хмурился, закрывая лицо локтем, когда Камал проводил внутри мокро и влажно языком. Чувствуя, что уже на грани, предупредил:       — Я уже почти…       Камал усилил напор, ускоряясь и принимаясь с ещё большей жадностью вбирать плоть. Телесная эйфория молнией накатила на Дорана, заставляя того неосознанно толкнуться бедрами выше, упираясь в горло друга.       — Ракшас!       Камал также, как и Доран ранее, проглотил всё, чувствуя какое-то особое наслаждение от этого. Он наблюдал за тем, как загнанно дышит любимый и проникался неоспоримой нежностью к нему. Доран, все еще слегка дезориентированный, привлек Камала к себе, затягивая в собственнические объятия.       Они еще долго нежились, целуясь и разговаривая о чем-то пустяковом. Была уже глубокая ночь, когда они вместе уснули на одной кровати, а к ним в комнату со свечей заглянула Кавита. Та тихонько закрыла шторы в опочивальне и вышла.