запись MC-27554

Человек страшней, чем его скелет. Авантюрин тянет Веритаса на себя, опускаясь на прохладный песок спиной. Он рассыпчат и неподатлив, но принимает форму его позвоночника, лопаток и согнутых в коленках ног, Веритас их разводит одним своим присутствием и нависает сверху, повинуясь рукам, сцепленным за его шеей. Песок — это скелеты, перетёртые в пыль. Рыб, акул, птиц и китов. Осколки панцирей черепах. Это осколки стекла, обласканные водой, это чужая кровь, это прах, которым однажды обернётся всё. Прохлада чужих костей обнимает кожу, и за её свежестью таится едва ощущаемое тепло. Веритас всегда был теплом. Его сильные ладони, вынуждающие расслабиться тело, сдать оборону, разрушить крепостные ограды, вырвать весь тёрн, что их обвил. Веритас нависает на вытянутых руках и далеко вверху над его головой солнце рисует нимб. Вокруг них двоих — водяные стены, строящие лабиринт, высокие, высокие стены, не перелезть, не переступить. Отвесные стены морской воды. Веритас кладёт ладони Авантюрину на запястья, ведёт их вверх по песку, и вода прохладой облизывает их переплетённые пальцы. Вода не обрушивается на них. Поцелуй сладок, как доверие, возведённое в абсолют. Соприкасается голая кожа их животов, бледная Авантюрина и горячая — Веритаса, скрывает тугую вязь геометричных мышц. Авантюрин выгибает поясницу и трётся смелее, греется в вожделении, в том, как с ним осторожны при полном владении им, дотягивается солнечным сплетением, у него тоже есть солнце, он просто прячет его глубоко внутри. Но Веритасу — Веритасу можно на него смотреть. Солнечные лучи слабо пробиваются сквозь громаду морской воды, до сухой полоски песка дотягиваются зеленоватые блики. Рисуют на руках и голой сильной спине. Хочется, чтобы Веритас взял его. Хочется жёстко, песок запомнит контуры его позвоночника и худых ягодиц, или может коленей, если Веритас поставит его на них. Хочется быстро и грубо, хочется, чтобы пожар в его глазах, не чуждых огню, хочется, чтобы укусил — в шею, впился зубами, скулёж и кровоподтёки. Или хочется заломленных рук, или чтобы скользнул членом в рот и его ладонь на затылке, или ударил по лицу и сжал ладонями шею. Хочется, чтобы Веритас — не важно, что. Веритас сминает его губы своими и скользит по его языку, медленно и со вкусом безусловной любви. Вино, неподвижный разврат, Веритас накрывает его собой и вжимает в песок, и этого так оглушительно мало, когда жажда начинает сжирать изнутри, а вокруг — горизонты морской воды. Авантюрин кусает нижнюю губу Веритаса и оттягивает, разрывая поцелуй. Чужое дыхание сбито так же, как его. — Съешь меня. Сиплый зацелованный голос, просьба, максимально отдалённая от молитвы, и максимально близкая — к ней же. Рацио сжимает руки на его запястьях сильнее — горячая тяжесть скручивается внизу живота — и склоняется к его шее, опаляя своим дыханием. — Ты сам попросил. Зубы впиваются в нежную кожу, Авантюрин ахает и запрокидывает голову, вжимаясь затылком в прохладу песка. Его шея, перечерченная чернилами, краснеет под чужими губами. Хочется, чтобы Веритас его загрыз. Авантюрин сгибает ноги в коленках, проезжаясь по чужому горячему боку, и скулит, когда Веритас отпускает одно его запястье и просовывает руку между их животами, накрывая его пах. — Стой, стой... — У нас нет смазки, — бархат и жар, его голос — беззаконие, осыпается осколками стекла по обнажённому горлу, — придётся тебе постараться. И сжимает его длину, совсем аккуратную в широкой ладони, размазывает капли естественной смазки по головке и трущейся коже. Авантюрин сдавленно стонет. Он не привык себя сдерживать, его никто не просил об этом, но сейчас — сейчас можно. Веритас возвращается к его шее и это пытка, блики воды играют в фиолетовых волосах, Авантюрин сгребает пальцами песок и цепляется за него, пока тёплая ладонь умело сжимает его член до отвратного точно там, где нужно. Если Веритас разгрызёт его шею, будет ли кровь черна там, где рабским клеймом застыли чернила? У Авантюрина внутри черно, будет черно у Рацио в уголке губ, там, где зачинается, но никак не родится ухмылка — Авантюрин поцелует туда и ему не будет больно. Вода представляет собой стекло. Он кончает внезапно. Веритас что-то делает с ним, самое страшное и ужасное — ничего особого, просто кусает в ключицу, оставляя на коже краснеющие следы, и сжимает ладонь резче, Авантюрин выгибается в пояснице и задыхается, задыхается, прижимаясь всем телом сильнее. Вода блестит, морская и в уголках его глаз. Веритас оставляет лёгкие поцелуи на его ключице и во впадинке, где она встречает другую ключицу, касается губами кадыка и мажет по нижней губе Авантюрина, прежде чем отстраниться. Наслаждение пульсирует в животе. Агония вожделения после смерти. Сладкое, лёгкое ощущение — тень фруктовых деревьев, сливовое вино летним жарким полуднем. Авантюрин растекается по песку, пока Веритас собирает его сперму ладонью, а затем разводит его ноги шире, крепко схватив под коленкой, и размазывает белёсую жидкость по входу. — Я всегда знал, что ты гениален, доктор, — Авантюрин слегка морщится от касаний к чувствительной после оргазма коже и смотрит куда-то вверх, на воду, довлеющую у Веритаса за спиной. — Я бы не стал брать тебя без смазки. Я не садист. Движения у входа становятся мягче, скорее поглаживания, чем прямое давление. Авантюрин старается расслабиться, чтобы помочь. — Ты мог бы. Ну, знаешь. Быть немножко садистом со мной. Совсем чуть-чуть. Ноги разъезжаются шире сами, когда Веритас проталкивает палец внутрь. Сперма не похожа на смазку, она тёплая и это почти смущающе. Авантюрин прикрывает глаза. Внутри него тепло и темно. Скользко. Пальцы Веритаса тёплые и скользкие тоже, проникают в него с нежностью временного затишья — ласкают мягкие стенки, как загаданное в ночи желание, а не страсть. Веритас наклоняется и целует низ его живота. Щекочат кожу концы его волнистых волос. Авантюрин проводит по ним ладонью и роняет песчинки себе на бок. — Хочешь, чтобы я был с тобой грубее? Шёпот рассыпается где-то между его пахом и тазовой косточкой, пальцы внутри скользят свободнее и по их следам становится лихорадочно горячо. Поверхностное дыхание, снова твердеет член. — Грубее, это не прямо то слово... — хочу, чтобы ты меня загрыз, — просто, знаешь... блять? Их окатывает брызгами. Авантюрин приподнимается на локтях, пытаясь зажаться, а Веритас даже не поднимает головы, крепко удерживая его под коленом и не давая свести ноги. Из одной водной стены в другую перепрыгивает черно-белое нечто. Авантюрин никогда не видел косаток прежде. Она перекрывает солнце, бросая на них чернильную тень, брызги воды солёные на губах, мурашки на резко похолодевшей коже. Она исчезает в толще воды у Рацио над головой, ускользая во тьму величественной собой. — Жесть... — Расслабься, — говорит Веритас, не поднимая глаз. — Не зажимайся. И проезжается пальцами по сплетению нервных клеток в тёплом нутре, заставляя Авантюрина вздрогнуть и податься вперёд всем телом, подавившись вздохом. Авантюрин закусывает губу, переживая дрожь, и ахает, когда Веритас находит это место снова, касаясь уже нежнее. — Если она нас съест, это будет твоей виной. — Косатки не охотятся на людей, — Веритас поглаживает его большим пальцем по коленке, массируя тонкие косточки, и хочется раствориться в этом ощущении, даже если взгляд тянется к темнеющей от собственной глубины воде. — И не нападают первыми. Ты говорил о приемлемом уровне садизма в твоём восприятии. Голос Веритаса действует на него странно — гипнотически, маняще, как язык синего пламени, ползущий по краю бумаги; это сам Авантюрин от него горит. Хочется сдаться и прижать лопатки к земле, подставив открытую шею. И тлеть, тлеть, тлеть. — Ты знаешь, я люблю играть со своей жизнью. Какой это уровень? Не озаботившись ответом, Веритас достаёт из него пальцы и растирает остатки спермы по своему члену, смешивая с собственной смазкой. Вот это точно смущающе. Авантюрин облизывает саднящие после поцелуев губы и опираясь на песок согнутыми локтями отползает ближе к воде, её спокойствию и прохладе, но Веритас ловит его за голень, удерживая на месте. — Непозволительный. И смотрит на него — голодно, голодно. Авантюрин замирает под этим взглядом восторженно, пока Веритас пристраивается у него между ног, и его глаза — два чёрных омута расплывшихся от возбуждения зрачков. Откуда Веритас знал, не повернув головы, что над ними выпрыгивала косатка? — Я не спрашивал позволения. Губы Веритаса тёплые, Авантюрин осторожно кусается в ответ и старается расслабиться, когда Веритас, наконец, входит, притянув его ближе за бёдра. Песок царапает тонкую кожу локтей. Авантюрин поверхностно дышит в чужие губы, привыкая к растяжению, к трению проникновения, к тому, как Веритас прикрывает глаза и пытается быть с ним нежным — так горячо внутри, так хочется больше. Кожа к коже, распадается тёплыми искрами. Они снова целуются, медленно и голодно, Веритас чуть отстраняется и входит в него глубже. Если он видел косатку, пока она плыла в воде, она была у Авантюрина за спиной. Дрожь съедает его позвоночник — косточки выплавлены из желе — когда Веритас входит полностью и замирает, прижавшись так. Твёрдость его живота, загнанное дыхание на губах. Пьяная пустота в голове. Хочется остаться так, в тени фруктовых садов, сладкой летней истоме, но Веритаса не хватает надолго и он скользит назад, а затем толкается снова, пуская по телу электрические разряды. Хочется, чтобы Веритас его съел. Хочется, чтобы сплавилась их кожа, хочется залезть к Веритасу под кожу, как под ткань пальто, и жить в его горячем нутре. Чтобы носил под сердцем, чтобы стать самому его сердцем, и биться. Воздух морской и влажный. Авантюрин ловит его ртом, пока Веритас проводит языком по его шее, а затем — отстраняется, наблюдая, как Авантюрина трясёт, когда он толкается особенно глубоко. Взгляд оставляет на вещи след. Авантюрин откидывается назад, впечатываясь спиной в песок, и воздух пузырьками выходит из его рта. Кромка воды приходится по его шее. Авантюрин открывает глаза, и всё перед взглядом размыто, вода светлее внутри, чем снаружи, и всё равно темна, как всё внутри темно. Предательски хочется вдохнуть. Сквозь зеленоватую полоску воды можно разглядеть цвета Веритаса, он двигается внутри плавно и глубоко, и иногда задевает напряженным прессом его возбуждённый член. Возбуждение — жидкое золото, стекается в низ его живота. Жидкое золото — глаза Веритаса, золото, крепкий чай и огонь. Сложно не выгибаться, когда недостаток воздуха перевешивает азарт. Авантюрин не пытается. Втягивает плоский живот вместо вдоха, лёгкие горят, Веритас касается тёплой ладонью его ключиц и поглаживает легко-легко, а затем скользит выше и кладёт руку ему на шею. Авантюрин едва не кончает от одного этого. Веритас слушает его пульс.  Что говорит его сердце? Авантюрин откидывает голову назад, подставляясь открытой шеей, холодный песок остужает затылок и это почти похоже на то, как Рацио проезжается по нежному комку нервов внутри него, на эти — сладкие, парализующие ощущения. Как лезвие ножа, как морфий. Веритас прижимается к нему всем телом, находит его губы своими в воде и целует, вталкивая воздух в его горящие лёгкие, и это так горячо, и хорошо, и так до тоски безнадёжно, что Авантюрина накрывает снова. Это — ряд наблюдений. В углу — тепло. Если бы у исповедования был вкус, это был бы вдох после солёной морской воды. Авантюрин дышит, пытаясь пережить разрядку и кислород, пока Веритас водит рукой по своему члену, устроившись где-то у него между ног. Что ему всё-таки сказал пульс? Веритас стонет, роняя капли тёплой спермы Авантюрину на низ живота. Они скатываются по его взмокшей коже и впитываются в песок.

Запись MC-27554 Виртуальной вселенной версии 15.4 была удалена пользователем Веритас Рацио.