плачущий зеленый клен

«привет! помнишь это место? — » голубые глаза наливаются тупым ужасом. здесь тихо. только ветер за окном гудит все сильнее, наводя еще больше страха, что даня пьет сегодня чашами он прилипает к телу, мурашками оседает на бледной синеватой коже. ему кажется, будто с утра его переехал поезд. эта мысль пробегает быстро-быстро, страшным стремительным галопом, заставляя мозг глотать пыль и кашлять. он и правда не помнит, что было сегодня утром. кажется, уставшие ноги несли его вдоль трамвайных путей к какому-то неизвестному проспекту, тучи застилали привычно утреннее небо, а он шелшелшел. шел, пока мышцы не начали полыхать от боли, даня чувствовал тогда языки пламени на своих икрах, впивался ногтями в кожу. отдаленно это было похоже на чувство, когда ты вскакиваешь ночью с кровати от того что ногу внезапно свело. сводило страшно, страшно больно, страшно жутко. горло раздирало от крика, мозг рассасывал воспоминания, но губы лишь искривились в тупой ухмылке. он не орал сегодня от боли. он вообще никуда не ходил. тень ползла плавно по стене, зрачок схватился за ее рога, сужаясь вновь от ужаса. « — здесь мы видели друг друга в последний раз. — » подушечки подрагивающих пальцев движутся по шероховатостям желтой бумаги. вся комната была покрыта синим мраком. из окна открывался пугающе мрачный, одновременно с этим чем-то печальный вид на одинокий развесистый клен. он один возвышался над пустым однообразным горизонтом. старый рухлый пол скрипнул под носком ноги от слабого дерганья. « — я очень долго искал тебя, я отчетливо запомнил твои раздробленные но-» слова, вдавленные словно с яростью или в каком-то безумстве в плотный лист кончались ровно здесь. пятна черной засохшей крови въелись, пропитали бедную пожухлую бумагу полностью. кашин не сдержал странный порыв понюхать лист. стены бурно задрожали. кашин не знал, что сейчас с ним будет. знал, что руся сейчас здесь. он видит снова, представляет, как руслан касается своих обнаженных бледных бедер зачем-то, хлопает по внутренней части, словно подзывая. его футболка насквозь мокрая, словно тот специально стоял под дождем с намерением вымокнуть до нитки, но это была не вода, кашин точно знал. с него капало. противно душно капало, словно специально слишком надоедливо, чтобы кашин вспух тут же от нахлынувшей жаром ярости. руся просто стоял, хлопая ресницами. даня вновь усмехается. он не мог видеть чужих ресниц. темнота съедала, сжирала остатки всего разумного, оставляя лишь слабый отсвет потяжелевшего неба из окошка в кольце чужого носа. этот блеск впился в данины глаза слишком обжигающе. теперь казалось, что руся никакой не фантом, что он правда стоит сейчас вдали черной пустой комнаты и ест глазами сидящего за столом даню. он вновь идет в мыслях по путям, только в этот раз где-то вдоль лесополосы. его ноги еле плетутся, постоянно норовят застрять меж досок. он теряет кеды, идет дальше, идет-идет-идет, пока в нежную кожу впиваются длинные занозы. кровавые следы идут, следуют, следя за ним не отставая, хочется бежать. хочется кричать. хочется на волю. руся подходит нарочито медленно, тянет специально, словно жгутом время растягивая. даня не удивился бы, если узнал, что руслан правда так умеет. а он умеет. точно умеет. как-то игриво совсем улыбается, хотя кашин не видит, просто чувствует всем нутром, а руки сильнее в тремор впадают, сжимая до побеления бумажку с угловатыми словами, написанными в спешке. руся идет на носочках, перепрыгивая все скрипучие половицы. знает каждую наизусть, каждый островок, каждое пятнышко, от чего поступь бесшумная приятно отдает где-то внутри данилы. а тому кажется, что все как-то слишком долго. тушенцов давно успел бы пересечь то небольшое расстояние между ними уже пять раз. перед глазами снова пути. холодное прикосновение леденит душу, даня не пытается поднять взгляд. футболка вмиг прилипает к спине. а руся гладит нежно побледневшую щеку своими страшно морозными пальцами, склоняется ниже всем станом и припадает сухими искусанными губами к даниному лбу, предварительно задрав рыжую челку кверху. он идет. долго идет, ступни в кровь разбиваются. горячие слезы питают влажную землю, мысли просят бога забрать уставшее тело к себе. хочется столкнуться коленями с холодной от росы травой и лежать, закапываясь в комьях грязи пальцами, пока глупые лягушки будут облизывать своими языками теплый от дождя труп. руся целует каждый участок кожи, каждую веснушку. спускается перед ним, кладя подбородок на грязные вымазанные чем-то колени дани и просто смотрит привычным щенячьим взглядом, словно ожидая, пока тот протянет руку и погладит, как послушную верную собачку. пальцы ощущают теплую почему-то кожу головы, массируют непроизвольно, дальше зарываясь в шелковые темные волосы. звон колокольчика раздается будто из-под толщи воды, даня вздрагивает, вцепляясь другой рукой в свое бедро, но руся вмиг переплетает их пальцы вместе, словно пытаясь успокоить. клен плачет, дрожит, скорбя по своим опадающим листьям. его не навещают даже суки птицы. им все равно, они щебечут, разносят между собой сплетни, пока дерево склоняется ниже, опаляемое синим отсветом облаков. даня опускает плавно ладонь на мертвенно холодную щеку руслана, гладит осторожно, словно мазками пальцев прикасается, пытаясь слепить как восковую фигуру. касание следует под уставшими темными глазами, смотрящие на данилу тепло нежностью. гладкая кожа под пальцами волнами то теплеет, то холодеет, а даня совсем не понимает почему. чувствует только, как руся ластится и выглядит чересчур довольно будто кошка с вымазанными в сметане усами. пол под ними будто уплывает. от легкого касания мокрой холодной футболки становится неприятно, руся заливает его ноги капающей жидкостью с ткани. вторая его ладонь гладит аккуратно данину ступню, размазывая застывшую липкую кровь по щиколотке, прикрывая тихонько веки. все застывает. время тянетсятянетсятянется, даня чувствует, что руся делает это специально, но не понимает зачем. весь этот ужас нарочито наигранный, ему незачем бояться тех прыгучих теней. все это игра скучавшего тушенцова. он дышит тихо, сопит, будто впав в сон, пока даня вновь зарывается ладонью в родные волосы, перебирая аккуратно короткие прядки. колеса стучат в голове. свист громкий тормозов, хруст непонятного рода, железки вагонов тяжелых. вроде что-то течет по затылку. кашин тянется к нему рукой, что до этого переплетена была на бедре с тушенцовым, касается слегка и подносит ближе к глазам, никак не привыкающим к темноте. клен дышал. сиротливо высматривал фигурку рыжеволосого в окне, поглядывал с интересом из-под листиков, будто выжидая, когда тот подойдет, жалея и сетуя на злую судьбу. кровь текла за шиворот по шее густой струйкой, щекотала позвоночник игриво, питала белую мятую футболку, пахнущую дешевым стиральным порошком и лимонным пивом. та становилась такой же мокрой, как и русина, питалась-питалась горячей живой кровью, напитывалась, капала на скрипучий пол, заглушая размеренное дыхание спящего руслана. разводы алые кропили ткань, теперь в этой комнате не осталось ничего светлого, помимо выреза блеклого окошка. с него капало и капало, кровь пропитала джоггеры, по бедрам расползались темные пятна, приближаясь к лицу руслана. руся улыбался во сне, сильнее утыкаясь в коленки все еще теплого дани. ветер выл, но стихал постепенно, больше не трепая бедное дерево. оно приближалось будто бы, но оставалось на месте, не смея пугать даню, но тот внезапно разползся в улыбке мягкой, чувствуя слабую пульсацию из кровоточащей раны. кровь текла по полу в сторону стены с блеклыми облезлыми обоями, отливающими больнично-зеленым. ползла тонкой струйкой, но донельзя стремительно, будто у нее есть самая настоящая цель, коей у умирающего дани не было на горизонте жизни. он умер днем. его переехал поезд. он шел к домику в широком бескрайнем поле посреди дремучего темного леса, куда не идут поезда и не ездят молоковозы с маленькими машинами семей. шел по проспекту вдоль трамвайных путей к теплотрассе, шел по вокзалу призраком, шел вперед по рельсам, не замечая ничего вокруг. лягушки облизывали его бездыханный труп. какой-то бомж нашел его у безжизненной станции. он тоже слонялся без цели, пытаясь найти где наконец оборвать ниточку жизни, подхватил тяжелого даню под руки, пытаясь не сблевать от окровавленных раздробленных частей тела, и тащил долго. в сторону леса. собственная ладонь неспешно холодела. даня пытался выжать футболку, но та все не хотела сохнуть, напитываясь больше и больше, сжирая все остатки крови, и теперь пальцы были влажными и липкими, теперь нельзя было гладить русю. тот обнимал его ноги, сильнее прижимаясь. они вместе были здесь пару раз летом, накидали дров в печку и грелись, пока не прошел ливневый дождь. сбегали от всей мирской суеты, заебавшись от мам знакомых родных друзей. русю зарезали после какой-то тусовки. он пьяным слег на вонючую картонку и заснул стремительно, даже наверное ничего не почувствовав. рваная дыра в сердце обливалась горячей кровью, что лужами питала холодный асфальт, а даня гладил его по волосам, шептал что-то в бреду, целовал холодный лоб, обнимая лицо кровавыми пальцами. небо дышало, облака поднимались легкими, все никак не желая темнеть, и тогда даня точно понял, что время никак не текло дальше. песчинки стекли на дно все до единой. им некуда больше двигаться, впереди есть только звенящая бесконечность и плачущий от гулкого одиночества зеленый клен. п л а ч у щ и й

з

е

л

е

н

ы

й

к

л

е

н