Shut me hell up

      Это не должно было случиться. Это абсолютно глупо и напоминает одно большое недоразумение. Как вообще могло сложиться так, чтобы именно эту часть хореографии дали им в пару?              Чонин упирает руки в поясницу, тяжело дышит и трясёт головой, смахивая мокрые приклеившиеся пряди с лица. Он смотрит на хореографа и не знает, какую эмоцию использовать. На Чана взглянуть ему сейчас сил не хватит.              — Запомнили? — сонбэнним прерывает поток мыслей Яна и мягко улыбается. — Давайте попробуем.              — Ну давайте попробуем, — тяжко вздыхает Чонин себе под нос, когда участники встают по своим местам с определённой секунды хореографии.              Плавная мелодия с дрожащими битами заполняет танцевальный зал, и Чонин прикрывает глаза, слушая глубокий голос Феликса из колонок…

      ***

             Сегодня прекрасный день, думает про себя Чонин. Потому что в комнате идеальная температура, что так редко бывает в тридцатиградусную жару на улице; тёплый свет от светильника и фиолетовый от треугольной лампы над кроватью создают комфортное освещение; Чонин только вышел из душа, и его тело ощущается будто совершенно новым после использования геля для душа, скраба, лосьона, бритвы, масла и мягкого махрового халата. А ещё в общежитии никого нет: Чанбин и Джисон пошли наедаться в свой любимый таккальби и утащили за собой Хёнджина, потому что тот валялся без дела.              Чану абсолютно всё равно на его десятишаговый уход, видимо: он размашисто облизывает бедро дрожащего Чонина, задрав халат. Ян отчаянно краснеет и испуганно вздыхает от смущения, потому что они даже не под одеялом, а в комнате не кромешная темнота, и он не в силах подавить в себе стеснение, лёжа под Чаном почти обнажённым прямо посередине кровати.              — Х-хён, — бормочет застенчиво Чонин, заломив брови и что есть силы скомкав в кулаках полы халата.              Но прикрыть им себя обратно он себе не позволяет, потому что Чан лишь поднимает на него горящий взгляд и довольно скалится. А потом снова мокро облизывает внутреннюю сторону бедра, разводя длинные ноги сильнее, в непростительной близости к члену. Чонин громко всхлипывает, не разрешая себе отвести глаза, и сжимает губы. Он опускает взгляд ниже торса мужчины, и с его члена скатывается пара капель естественной смазки. Потому что Чан выглядит почти греховно с туго повязанным полотенцем на бёдрах, каждый раз натягивающимся от движений, всё ещё влажными волосами и напряжёнными руками. На его спине и плечах блестят капли воды, завораживающе переливающиеся в фиолетово-жёлтом свете.              — Чан, — дрожаще выдыхает Чонин, когда мужчина развязывает пояс халата и припадает губами к животу.              Его широкие плечи не позволяют Яну свести ноги, когда он ещё сильнее раскрывает тело под собой и касается влажными пальцами сжатого колечка мышц. Однако, вместо того, чтобы начать растяжку, Бан дразнит парня, оглаживая чувствительные ткани и накаляя Чонина всё сильнее. Чонин прикрывает ладонью губы и отворачивается, отчаянно жмурясь, ведь в нём нет ещё ни одного пальца, и Чан ни разу не прикоснулся к его возбуждению, но он вот-вот кончит от этих невесомых прикосновений и мокрых, слишком откровенных для смущённого Чонина поцелуев в живот и тазовые косточки. Чана даже нет смысла тормозить или звать: он всегда в высшей степени погружён в процесс доведения Чонина до состояния истерики. Бан любил снимать напряжение, любил быть внутри парня, но Чонин знает, что большего всего тот тащится от прелюдии. Потому что они могут трахаться три минуты, а могут сорок, но на прелюдию Чан выделяет как можно больше времени, наслаждаясь каждой секундой процесса.              Чонин трепетно вздыхает, когда Чан поднимается по его телу и припадает к чувствительной шее. Очень чувствительной шее. Чонин сгребает пальцами чужие волосы и сжимает коленками бока мужчины, подставляя самые восприимчивые точки под пухлые губы.              — Ты даже не представляешь, чего мне стоит удержаться от того, чтобы не начать тебя есть, — голодно выдыхает Чан, даже не отрываясь от сладкой кожи.              Ян тихо стонет, но тут же закрывает рот и запрокидывает голову, внезапно ощущая проскользнувшие в него пальцы. Их секс доведён до совершенства. Каждое действие возлюбленного по ощущениям приносит Чонину лишь порхающих колибри под рёбрами и никогда — дискомфорт. Он знает, что, поцеловав родинку за ухом, Чан обязательно следом оближет ямку между ключицами, а потом поднимется к челюсти и прикусит подбородок. Но это никогда не надоедало — это было приятной привычкой. Точно так же, как видеть оставленное для него в ванной чистое полотенце в те вечера, когда Ян ночевал в их общежитии; как со смущённой улыбкой наблюдать за Чаном, без лишних слов перекладывающим из своей тарелки в тарелку младшего побольше еды. Привычно и от того очень приятно.              — Не снимай, — едва слышно шепчет Чонин, прижавшись губами к мочке возлюбленного, когда тот тянется к своему полотенцу.              Бан снова хитро ухмыляется и коротко целует парня в скулу, не сводя глаз со сверкающих зрачков и розовеющих щёк. То, как Чонин смущается от малейшего действия или самых безобидных фраз, как он поджимает нижнюю пухлую губу и опускает взгляд… Чан кажется себе совершенно повёрнутым. Он готов каждый вечер, превозмогая усталость, вот так залюбливать младшего, если в ответ будет получать тихие постанывания и неразборчивый шёпот.              Чонин даже не замечает, как его ловко, выученным движением переворачивают на живот и ставят в удобную позу. Развязанный халат прикрывает только верхнюю часть, и Чонин знает, что это выглядит ещё более пошло, чем если бы он был совсем без ничего. Но Чан делает ситуацию ещё хуже, когда тянется к вороту, чтобы слегка оголить плечи и пару первых позвонков. Нужно же ему во что-то будет вгрызаться, в конце концов.              Чонин тихонько хнычет, ощущая скользящую по его ложбинке головку, и сильнее прогибается.              — Попросишь меня? — чуть слышно спрашивает Чан, и Ян со спины может уловить эту дьявольскую улыбку, растягивающую пухлые губы.              — Ну, Чан! — сконфуженно бормочет парень, зажимаясь.              — Пожалуйста, крошка. Всего один раз. Ради меня, — обманчиво нежно просит тот, склонившись к розовой шее возлюбленного.              Чонин всхлипывает, когда Бан оставляет первый нежный поцелуй на загривке.              — Пожалуйста, Чани, — выдавливает он не своим голосом.              — М, что? — тут же отзывается мужчина, видимо, всё-таки издеваясь над и так еле сдерживающимся Чонином.              — Пожалуйста, — ещё тоньше скулит тот, утыкаясь лбом в матрас.              — Всё, что попросишь, маленький, — горячо шепчет Чан в самое ушко до слёз смущённого парня и наконец толкается внутрь.              Глаза Чонина медленно закатываются, а с губ срывается неожиданно громкий хриплый стон. Он пугается своих же звуков и сжимает губы, вновь прячась в складках постельного белья.       Приподнятое полотенце на бёдрах Бана трётся о ягодицы и поясницу парня, но ткань мягкая и не приносит дискомфорта. Ян, представив, как это выглядит со стороны, закусывает губу и ловит вспышку возбуждения в самом низу живота. Он, стоящий в коленно-локтевой с развязанным и задранным со всех сторон халатом, и Чан, с натянутым полотенцем на крепких бёдрах. Нет, хорошо всё-таки, что тут нет зеркал. Чонин бы уже гнался за вторым оргазмом в таком случае.              Сдерживать рвущиеся наружу звуки нечеловеческого удовольствия с каждой минутой казалось всё более невыполнимой задачей. Потому что Чан двигался в совершенном темпе — неспешно, но максимально глубоко и коротко, сильно ударяясь бёдрами о красные ягодицы, чередуя иногда с плавными движениями, чтобы вжать Чонина в кровать посильнее. Чонин поднимает голову и зажмуривается, плачуще искривляя губы. Всего становится так много и так приятно, что он вот-вот просто завоет на всё общежитие, пусть даже кроме Бана его никто не услышит. Вот бы Чан…              — Чан, ты можешь как раньше?.. — едва слышно просит Чонин, но запинается.              — Что?              — Ну, когда мы не одни здесь, — ещё тише произносит он.              — Крошка, я тебя не понимаю, — Чан склоняется, чтобы прикусить нежную мочку уха и заставить возлюбленного прикрыть глаза в удовольствии. — Скажи, чего ты хочешь, — он мокро проводит языком по ушной раковине, и Чонин испуганно пищит. — Ну же. Я сделаю всё, о чём ты попросишь.              — Закрой мне рот, — коротко выдыхает Ян.              И, к его ужасу, Чан останавливается после этих слов.              — Йени? — в замешательстве спрашивает мужчина.              — Просто сделай это. Как раньше, — Чонин со стыда зарывается лицом в постель и гулко сглатывает.              А потом удивлённо распахивает глаза, когда его голову поднимают за волосы, вокруг шеи оборачивается рука, а на нижнюю часть лица привычно ложится широкая ладонь. Чан возобновляет движения, и Чонин весь вытягивается, прикрыв глаза. Он позволяет себе громко стонать в чужую ладонь, когда крепкий член входит в него особенно глубоко, и в наслаждении до хруста комкает хлопковое одеяло.              Чан делал это всегда, когда у них случалась близость в арендованных домах на съёмках, в общежитиях и отелях. Чонин имел достаточно громкий и столь же мелодичный голос в постели, что и на сцене, поэтому правая рука Чана почти всё время была приклеена к лицу парня, чтобы до их друзей не доносились звуки, предназначенные только для старшего. Яну нравилось это. Потому что Бан держал его крепко за челюсть, прижимая голову к себе, и разрешал лишь скулить в свою ладонь и пускать редкие дорожки слёз на собственные пальцы.              Чонин начинает громко хныкать и ёрзать, давая понять, что вот-вот кончит, но прикасаться к себе не смеет. Чан прикусывает заднюю часть шеи парня и ускоряет толчки, выбивая плачущий скулёж из тела под ним.              У Чонина нежная кожа. Везде. Чану жаль, что у него лишь две руки и он не может касаться возлюбленного сразу во всех местах. Чонин ошалело закатывает глаза, когда свободной рукой Чан гладит его чувствительные бока, а потом мнёт бёдра. Губы и зубы мужчины всё ещё вылизывают и кусают шею, с каждым разом заставляя вздрогнуть сильнее. Потому что Чонин весь такой — поцелуешь где-то чуть ниже губ, а он уже места себе не находит, весь рассыпается, весь превращается в одну большую нежность.       Чану нравится, что Чонин такой преданно искренний. Ведь они занимаются сексом уже так долго, однако всё равно каждый раз младший дрожит и краснеет, но отдаётся. Ему нравится, что Чонин смущается всегда по-настоящему, а потом воротит нос и отпихивается от назойливого хёна при друзьях. Эта колоссальная разница между Чонином в обычной жизни и Чонином за дверью спальни пугала и приводила в восторг одновременно. И это было одной из причин, почему Чан так его любил. Так его любил…              Чан думает об этом, и его вдруг, разъярённого и тяжело дышащего, едва ли не с животным оскалом гонящегося за удовольствием, накрывает щемящей нежностью. Он останавливается, переводя дух, и начинает покрывать вздрагивающие лопатки и клавиши позвонков любимого быстрыми отчаянными поцелуями. Его руки жадно оглаживают поджимающийся живот и напряжённые горячие бёдра, так идеально лежащие в его руках. На самом деле, любая часть тела Чонина в руках Чана смотрелась ещё прекраснее, словно выкованная под него.              Чан хмурится, удивлённый своими же эмоциями, но не перестаёт ни на секунду целовать и целовать взмокшую тонкую кожу, ища губами трогательные родинки на спине и невесома касаясь пальцами трепещущих мышц на боках Чонина. Чонин не произносит ни слова, безмолвно подчиняясь каждому действию возлюбленного, послушно подставляя розовые от жадных рук ягодицы и птичьи лопатки, прогибаясь под сильными ладонями так, как надо. Он стыдливо сводит колени, когда ощущает горячий выдох на копчике, и шмыгает носом в простынь.              — Давай, прелесть, прогнись чуть сильнее для хёна, — едва слышно с хрипом доносится снизу.              От стыда Чонин не сразу выполняет то, о чём его просят, его движения дёрганные, поясница трясётся, будто сопротивляется, однако Чан самостоятельно надавливает на спину, голодно сжимает в ладонях кожу ягодиц, раздвигая их в стороны, и мокро целует промежность. Чонин задыхается в испуганном писке.              — Х-хён! Ну что ты делаешь?! — жмурится Ян, нащупывая за спиной лохматую макушку.              Почувствовав длинные пальцы Чонина в своих волосах, Чан громко довольно мычит и с ещё большим остервенением вылизывает трепещущую дырочку. Чонин заходится в тихих всхлипах и падает грудью на кровать, больше не в силах держать себя ни в руках, ни в здравом уме. В животе нестерпимо тянет, член истекает смазкой без всякого чужого внимания уже которую минуту, бёдра ноют от всего, что происходит внизу.              Чан всё натрогаться не может: пока его язык совершенно нагло и пошло входит всё глубже, руки мнут бёдра, тянутся к тазовым косточкам, пересчитывают острые рёбра, а потом ласково оглаживают соски. Чонин позволяет себе жалобный скулёж, с силой сжимая и натягивая пряди на голове мужчины.              В глубине квартиры вдруг слышится пищание вводимого на двери кода и звук открывающейся ручки, а после — истеричный смех Джисона, завывания Чанбина и Хёнджина.              — Х-хён! Хён! — пищит Ян, начав брыкаться, в попытке выползти из-под тяжёлого тела. — Там кто-то пришёл, хён! Чан, остановись, мы не можем, Чан! — судорожно забормотал парень, отталкивая голову Бана от собственных ягодиц.              Чан отрывается от ангельского тела, злобно взрыкивая, однако в следующую секунду рывком дёргает Чонина на себя, заставляя подняться на колени, и прижимает лопатками к своей твёрдой груди. Чонин вскрикивает слишком громко для их квартиры даже с закрытой в спальню дверью, когда его в одно движение насаживают на член. Полотенце спало с бёдер Бана, и он раздражённо сдёргивает с нежных плеч и махровый халат тоже, чтобы наконец в полной мере ощутить гладкость кожи возлюбленного.              Широкая ладонь мужчины вновь накрывает рот Яна и крепко прижимает за скулы затылком к собственному плечу.              — Будь тише, крошка, и я сделаю тебе сказочно хорошо, — коротко выдыхает Чан во влажный висок, оставляет на нём поцелуй и наконец принимается трахать изнеможённого впечатлениями и ощущениями парня.              Чонин в ужасе распахивает глаза, почувствовав набирающий обороты темп чужих бёдер и услышав пошлые шлепки, разносящиеся по спальне. Чану, кажется, было плевать на то, что могут расслышать и подумать их друзья, он шумно втягивал носом их пропитавшийся влагой и любовью воздух, оставлял сухие поцелуи на скуле и виске и ни на мгновение не останавливался.              Чонин хватается за затыкающую его руку, беспомощно скребёт пальцами по лианам вздувшихся вен и закатывает глаза. Он только скулит и смаргивает слёзы с ресниц — единственное, что ему позволено делать в сложившейся ситуации. Его это распаляет ещё больше, потому что там, за дверью, их пьяные друзья, но Чан не разрешит ему остановить их близость сейчас, не разрешит поменять позу и будет до последнего заглушать все звуки, а если надо, то вожмёт лицом в кровать и сверху ещё подушкой придавит. Одной этой фантазии хватает, чтобы поджать пальцы на ногах и кротко всхлипнуть — тоже тихо, потому что хён так попросил.              — Ты такой молодец, Йени, — едва различимо произносит Чан в розовое ушко. — Такой послушный, такой хороший. Делаешь всё, о чём хён просит тебя, — Чонин тихонько мяукает в ладонь, зажмурившись. — Я бы брал тебя всю ночь, заставлял бы быть громким или тихим, одарил тебя ещё большим удовольствием, которого ты заслуживаешь. Но сегодня не тот день, детка, ладно? — Чан оставляет извиняющийся поцелуй на бешено бьющейся жилке на шее. — Хочешь кончить? — он заглядывает в мутные, сведённые к переносице глаза и толкается грубее. — Ответь мне, солнышко.              У Чонина взгляд больше не фокусируется, ресницы слипшиеся от слёз стыда и наслаждения, кожа везде горит, словно вот-вот воспламенится. Он улавливает разговоры друзей и какой-то приглушённый грохот на кухне — от этого голова кругом идёт ещё сильнее, потому что адреналин из-за страха быть пойманными в сотый раз смешивается с его горячей кровью, делая его окончательно невменяемым.              — Мхм, — только согласно мычит Чонин во влажную ладонь.              В ту же секунду Чан накрывает другой рукой его член и предусмотрительно вжимает тело младшего в своё крепче, когда того начинает неконтролируемо трясти в оргазме. Чонин надеется, что он не воет в ладонь хёна, но знать этого не может сквозь толщу кроющей его эйфории.              — Вот так, Йени. Ты такой умница, — судорожно бормочет Чан в висок ничего не соображающего парня.              Чонин слышит рычащие нотки в чужом голосе и чувствует дошедшие до крайней ярости движения бёдер мужчины. Член Чана входит так глубоко, что, кажется, ещё секунда и он начнёт выпирать через его впавший живот. Это заставляет Чонина продолжать сотрясаться в болезненном оргазме и подвывать в больно сдавившую его щёки и скулы ладонь.              — Сожмись немного, солнышко, давай, — хрипит Чан, задевая мокрым дыханием шею возлюбленного.              Коленки подгибаются, и всё, на что сейчас способен Чонин, это рухнуть на матрас и не двигаться несколько часов, но он из последних сил сжимает член мужчины в себе, скуля в крепкую ладонь, и доставляет хёну столь желаемое удовольствие. Голова откидывается на плечо позади, когда Чан кончает глубоко внутри него. Чонин чувствует, как горячо там, в нём, а потом Бан делает ещё пару плавных толчков, из-за чего часть спермы вытекает прямо на бёдра парня. Чонин чувствует себя таким мокрым, замученным и разбитым, просто уничтоженным, что слабо дёргается в сильных руках в последний раз и расслабляется, полностью отпуская своё тело. Чан аккуратно, будто Чонин вот-вот разобьётся подобно тонкой стеклянной фигурке, кладёт его на простыни, а потом наклоняется и припадает губами к разбухшему колечку мышц, слизывая всё, что вытекает наружу.              — Хён, нет, хён! Ну зачем ты!.. — едва соображая, хнычет Чонин, еле-еле вздрагивая, однако у него уже нет сил, чтобы попытаться оттолкнуть наглого старшего.              Чан успокаивается через несколько минут и с довольным выдохом отрывается от чужих ягодиц. Он осторожно переворачивает обессиленное тело и тут же накрывает губами живот и сжимает пальцами бёдра. Чонин распластывается под Чаном, раскидывает в стороны колени, складывает подрагивающие руки на плечах и тяжело надорвано дышит через нос, позволяя делать с собой всё, что захочется. Мокрые жадные поцелуи волнуют рёбра, а после трогают ключицы. Чонин чувствует себя едва ли не до смерти залюбленным, что до сих пор веки поднять не может. Чан будто и не трахал его десять минут назад так, словно это последний секс в их жизни, — он всё продолжает одаривать безупречное, серафическое тело под собой лаской в отчаянной попытке показать, какую благодарность и восхищение он испытывает.              Чонин всё ждёт, и ждёт, и наконец дожидается, когда пухлые губы добираются по длинному пути до его собственных. Он шумно вздыхает, опутывая руками шею Чана, и блаженно моргает, всецело отдаваясь поцелую. Столько нежности и преданности, что сердца в грудинах заходятся в неистовом ритме. Чонин из-под ресниц смотрит на нахмуренные от поглощающих эмоций густые брови мужчины, на подрагивающие веки и широкий нос. Чан, не отрываясь от совершенных губ, накрывает их обоих одной стороной одеяла, когда в комнате автоматически включается кондиционер.              Бан отрывается с шумным выдохом и устремляет взгляд на расслабленное лицо. Чонин поглаживает напряжённые плечи рук, упирающихся по бокам от его головы, и тоже поднимает взгляд. Под таким жадным вниманием мужчины Ян чувствует себя ещё более голым, чем уже есть. Глаза у Чана, словно у ребёнка, впервые увидевшего фейерверки на Новый Год.              — Не могу поверить, что после всего ты выглядишь так ангельски непорочно, — едва слышно, с кроткой интимностью слетает с губ Чана.              И Чонин действительно покрывается густой краской смущения, поджимая распухшие губы.              — Ну хватит, — сконфуженно бормочет Ян, отводя взгляд, хотя, конечно, про себя он мечтает о том, чтобы хён продолжал нахваливать его.              Чан игриво хихикает (просто колоссальная смена образа) и зарывается носом в чувствительную шею недовольно фыркающего (тоже смена образа) Чонина.              — Ребят, вы там долго? Мы принесли булочки щипвон, скоро сыр застынет! — доносится голос Джисона прямо под дверью.              — Хан Джисон! — меняясь в лице, раздражённо закатывает глаза Бан и утыкается лбом в шею возлюбленного.              — Блядь, Джисон, отойди подальше от нашей комнаты! — кричит Чонин, едва ли не рыча от злости.              — Отойди подальше… Бе-бе-бе… — передразнивает их Хан, коверкая голос. — Не помню, с каких пор эта комната стала «вашей», — доносится из глубин квартиры, когда он удаляется.              Чан тяжело дышит пару минут, прогоняя злость от испорченного момента, пока тонкие нежные пальцы Чонина заботливо расчёсывают его влажные спутанные волосы. Ян сонно улыбается, когда чувствует, как старший вытягивает губы, не двигаясь с места, и прижимает их к его коже, оставляя мелкие поцелуи.              — Ну так и что? Расскажешь, что это такое было, м? — низко спрашивает Бан, намекая на неожиданную просьбу парня во время их близости.              Чонин лишь загадочно взмахивает ресницами и отворачивается, ныряя в подушку вновь зардевшимся лицом.

      ***

             … На нужной секунде Ян надеется, что у него получится взять себя в руки и сделать так, как просит хореограф. Но вот он встаёт полубоком к Чану, в окружении других участников, делает выпад, и крепкая рука лидера накрывает его губы, возвращая назад. Чонин рвано выдыхает, прирастая ногами к полу, пока на него по очереди устремляют растерянные взгляды друзья.              — Давайте ещё раз. Под счёт, — хлопает в ладоши хореограф, останавливая музыку, и поворачивается спиной к танцорам, чтобы лучше видеть их и себя в большом зеркале напротив.              Чонин повторяет всё заново, только теперь в два раза медленнее, поэтому, когда широкая ладонь снова накрывает его лицо, у Чана есть время, чтобы придвинуться ближе, на мгновение зарыться носом во взмокшие волосы младшего и горячо выдохнуть:              — Потерпи до дома, крошка.