Скульптор

      — Не думал, Михаил, что ты меня снова пригласишь. Ты очень замкнут, скрытен в последние годы. Получить приглашение от тебя... По правде, это последние чего я ждал.       — Верно, Василий, я уже не тот, что раньше... Но ты мой самый верный друг, а в этом доме собираются только самые близкие.       — Благодарю за тёплые слова, — губы тронула улыбка.       — Не стоит.       Василий Азоров был искренне взволнован, ведь он знал, что его друг еще с гимназии, Михаил Горов, никого не приглашает к себе, даже на чашку чая не то, что на неделю. Но Азоров, тут нужно отметить, был другом семьи и раннее гостил в усадьбе. С тех пор многое изменилось: из когда-то яркого и приветливого пристанища, она превратилась в тусклое, жуткое, пугающее своим видом место, однако, несмотря на мрачность здание не утратило роскоши и изящества. Даже гостиная, что сейчас топила в своих стенах запах и разговоры мужчин отдавала пусть и холодным, но своеобразным уютом.       Родители Горова скончались еще в юности последнего, воспитанием Михаила Александровича и его младшего брата, Бориса, занимались двое старших детей покойных, Андрей и Филипп. В первый приезд Азорова в доме кипела жизнь, слышался добрый смех. Сейчас же все стихло, лишь угнетающая тишина царила в комнатах. Это могло настораживать, если бы не крепкая многолетняя дружба Василия с семейством и Михаилом, в частности.       — Составишь мне компанию, выпьешь со мной вина, в честь приезда?, — в голосе Михаила звучала не просьба, а какое-то утверждение, хотя возможно так только казалось.       — Конечно, всегда рад, — внутри появилось необъяснимое чувство, смесь тревоги и страха, которое Василий никак не мог подавить с момента приезда.       Вино, предложенное близким другом, было терпким и отдавало странным вкусом, не то корицы, не то горького шоколада; даже сладость сорта, не могла перебить этого привкуса.       Чтобы хоть как-то заполнить тяжелую тишину Василий решил спросить о братьях Михаила:       — Как Андрей, Филипп? Борис уехал? Помнится, он всё собирался в Германию. Я твоих без малого десять лет не видел. Как они?       — Андрей с Филиппом женились... А Боря в Германии. Учится.       — И все играет?       — И все за фортепиано, — задумчиво-грустно добавил Михаил.       Тут двери гостиной распахнулись и вошёл приказчик Горова.       — Михаил Александрович, вам письмо, — передав это, человек стремительно вышел.       Пробежав глазами по письму, Михаил резко встал.       — Друг мой, мне нужно отлучиться ненадолго. Будь как дома, можешь осмотреть мою галерею или библиотеку. Но на третий этаж не ходи.       — Что-то личное?, — ехидно улыбнулся Азоров.       — Не совсем... Там довольно пыльно и много паутины. Убрать руки не доходят ни у меня, ни у моих людей, — нервно ответил Горов.       — Как скажешь. Пожалуй уединюсь в библиотеке за каким-нибудь томиком.       — Сколько угодно.       Спустя час чтения Канта, Василий стал замечать, что невероятно устал. Он поднялся с бархата кресел и направился к лестнице на второй этаж, где располагались гостевые. Идя мимо пролета, Азоров почувствовал запах чего-то пряного, которым веяло с третьего этажа и, что самое странное, оттуда тянулся серый шлейф дыма. Внутри Василия началась настоящая борьба: одна его часть помнила о наказе не посещать этаж, а другая, более любопытная, кричала о необходимости наведаться.       "Думаю, нечего дурного не будет, коли просто взгляну на источник дыма и сразу же пойду к себе", — решил Азоров.       Когда он оказался наверху, то к своему удивлению не обнаружил ни мусора, ни ожидаемой паутины, напротив, ему предстали идеально убранные залы, какие он видел. Взгляд устремился на одну из дверей, она была приоткрыта. Василий аккуратно толкнул её.       Комната была довольно тёмной, единственным источником света являлся луч солнца, пробивавшийся сквозь бордовую занавеску. Наткнувшись глазами на огромное фортепиано посреди залы, сердце Азорова забилась чаще. За инструментом сидела невысокая фигура человека с тонким станом, пальцы онного покоились на клавишах.       "Раз здесь кто-то играет, почему музыки не слышно?", — промелькнуло в голове Василия.       — Здравствуйте, извините, что потревожил, — проговорил Василий отчего-то пересохшими от волнения губами, осторожно приблизившись к фигуре, — Вы не могли бы... — положив руку на плечо, хотел развернуть лицом к себе, но через чёрную ткань сюртука, ладонь обожгло могильным холодом.       Азоров вздрогнул и посмотрел в лицо напротив и внезапно для самого себя вскрикнул, поспешно отдернув руку.       — Борис?!, — в голосе промелькнула радость, что тут же погасла.       Да, это был Борис, младший брат Михаила, но его лицо отдавало такой бледностью, будто перед перед Василием воздвигалась куча мела. Дотронувшись нерешительно до существа, Азорова охватила паника: это мрамор. Мраморная статуя Бориса. Испуганный гость выбежал из комнаты, пробегая по коридору, заметил другие двери.       В первой зале — сидел Андрей, читал книгу. Во второй — Филипп стоял и смотрел в зеркало. Открывая их по очереди, Василий все более понимал, что пора бежать из этого ужасного места и никогда не возвращаться, потому что все мраморные статуи имели живые, человеческие глаза, застывшие в предсмертном часе. Дернув ручку третий комнаты, ноги Азорова подкосились, по его щекам покатились слезы: она была пустой, а в середине ее стоял мольберт. Василий с детства любил писать портреты и осенние натюрморты...       Сзади послышались шаги, на пороге появился Михаил.       — Нравится? Зря не послушал меня, Вася...Но я тебя прощаю, уверен ты по нечаянности. Видел Бориса? Правда, он такой же красивый, как и десять лет назад, в свои семнадцать? А Андрей? Филипп? Такие серьёзные... Я успел запечатлеть эту редкость, — по лицу расползлась блаженная улыбка.       — Ты сумасшедший!       — Я? А не те, кто покидают родных, близких? Да, не оставь здесь братьев, они бы уехали или женились! А так, они вместе, со мной, такие спокойные и вечно молодые. Нет. Я не сумасшедший, я — гений! Тебе сама фортуна велела быть вместе с гением. Я тебе завидую, — самодовольно улыбнулся Горов и повернулся к выходу.       — Я не останусь с тобой, — дрогнувшим, обреченным голосом прошептал Азоров.       Он не знал, что в терпком вине находился яд, от того оно и горчило. Он понимал, что совсем скоро будет стоять за мольбертом...