Why can’t we be lovers?

Справедливым можно назвать любое наказание, кроме того, в котором тебя заставляют красить стены в кабинете ректора за маленькую потасовку с четверокурсником вместе с этим же четверокурсником. В срочном порядке ремонт — как удачно затопило половину универа в прошлый четверг. Пятница, понедельник и вторник — дистанционное обучение. Среда — очередная обваленная друг на друга брань с Сукуной, которого Юджи обогнал на осеннем фестивале полтора года назад, вырвав из чужих огромных лап победу за пару секунд до финиша, и обрушил тем самым на себя его гнев.  Позже они попали в одну сборную.  Юджи не боялся пизды, потому что быстрые ноги её не боятся.  Но иногда всё же без нюансов не обходилось.  Проявлялось это во взаимной неприязни. От летящих в сторону друг друга искромётных ругательств можно было прикуривать, что Мегуми и делал чаще всего, невольно становясь третим участником вышедшего из-под контроля буквально ни с хуя конфликта. И не то чтобы происходящее между Сукуной и Юджи можно было назвать неукротимой ненавистью, просто глупое бессмысленное соперничество — не про них и не об этом, понятном только им двоим, чересчур личном и подпитываемом самими разнообразными чувствами негативного спектра. Чаще всего — забивающейся под рёбра злостью, спровоцированной издёвками. Чтобы не выковырять никак и, смирившись, позволять разлагаться под сердцем.  Из такого ведь, в конце концов, тоже что-то вырастает, весьма плодовитый субстрат.  Только главная ошибка Юджи — заводиться каждый раз, когда Сукуна своим хрипловатым грубым голосом посылает его нахуй. Знает потому что, что никакой враждебности за этим нет. Не более манеры общения, где вместо приветствия — пожелание смерти, а «я рот твой ебал» эквивалентно вопросу «как дела?».  Находиться в одном с Сукуной пространстве Юджи потому и не любит — сценарий у таких ситуаций всегда одинаков, ведь когда найти общий язык на словах не получается, Сукуна ищет его поцелуем. Крайняя мера, означающая лишь то, что снова терпит поражение, а способов унизить Итадори более изощрённо попросту нет. Льнёт, лижет шею и кусает ключицы, впивается пальцами, куда дотянется, до синяков. И никогда не переступает границу. Ту самую, на которой держит Юджи за горло, вынуждая задыхаться от возбуждения и вопрошать о продолжении.  Итадори не любит находиться в одном пространстве с Сукуной, потому что желаемого не получать странно. Странно и хотеть друг друга, но вместо этого тратить время на ненужные подъёбки, которые сродни порой прелюдии, но ни к чему не приводят.  Находиться в одном пространстве с Сукуной нельзя не любить.  Но Юджи убеждён, что можно. Самообман — прекрасная вещь, если научиться правильно ей пользоваться.  А в том, что начинается на «само-» — самокопание, самообман, самопожертвование, — Юджи мастер.  Самоирония — морщиться в отвращении, демонстративно закатывая глаза и вздыхая тяжело-тяжело, чтобы обратить на себя внимание, когда заходит в пропахший сыростью и краской кабинет и застаёт Сукуну, елозящим по стене валиком. Рёмен в сторону Юджи не смотрит чисто из принципа. Музыку громче делает — из него же.  И в этот раз первым поиск общего языка возобновляет Юджи. В отместку за то, что в среду Сукуна зарылся настолько, что говорил обидные вещи про его друзей.  Собственно, тоже один из способов обратить на себя внимание Юджи.  — Спасибо, Рёмен, — праздно объявляет парень, умещая на подоконнике рюкзак, — ты вернул слову «музыкальный» его средний слог «кал». Больше никогда не включай эту песню.  Срабатывает. Однозначно срабатывает, пусть Сукуна и не произносит ни слова в ответ. Возможно, как и Юджи, волнуется, потому что один на один оказываются крайне редко, когда ни студентов в туалете, отстаивающих очередь в кабинку, где двоими занято, и ногти царапают металлические стены; ни сокомандников, копошащихся в раздевалке после тренировки; ни преподавателей, заглядывающих периодически под лестницы. Встречи только в универе. Невозможны — даже случайные. Даже если Юджи знает, в какой кофейне Сукуна тусуется после пар. Даже если Сукуна помнит, во сколько Юджи заглядывает в кинопрокат на станции Сибуя.  Просто потому что Сукуна во всём, что начинается на «само-» — самолюбование, самолюбие, самоистязание, — король.  Самоуверенность — слышать, как розовая толстовка с уёбищным принтом скользит по подтянутому телу в момент приглушения музыки перед включением следующего трека, и зависнуть на Юджи до тех пор, пока он не устанет делать вид, что чужого взгляда не замечает.  Сукуну, в принципе, это не останавливает. Он продолжает. Продолжает смотреть на его грудь, руки и живот, даже когда слышит: — Хули вдруг тебе надо? — грубит, выворачивая толстовку лицевой стороной, чтобы одним огромным смятым комом не валялась вместе с рюкзаком. — Работай давай.  Чувствует, как щёки покалывает румянцем. Сукуна точно однажды вырвет то, что разрослось в груди Юджи из злости, с корнями. Из хуёвых удобрений ведь — самые сладкие плоды. И быстрее бы он это сделал: страшно обнаружить в страсти паразитов, которые в сердце запустят что похуже.  А такое чисто гипотетически может быть.  Потому что каждый рано или поздно влюбляется в то, что прививает новое качество на «само-», наслаивая его на «разрушение».  Даже если Юджи просто прикольно сосаться с Сукуной и потом дрочить прям на паре, отпросившись в туалет, в котором минутами тридцатью ранее острые клыки проверяли крепость мышц на плечах.  Господи, Рёмен сегодня скажет хоть что-нибудь?.. — А чё, валик один только? — натянув на себя футболку, предпринимает новую попытку его разговорить. На этот раз успешную.  — Ага, — отворачивается, возвращаясь к ебучей незаканчивающейся в покраске стене, — я тебе кисточку оставил.  — Да нахуй мне твоя кисточка? — вредничает, очень аккуратно ступая по полиэтиленовому покрытию к банке с краской, — я хочу валик.  — Если ты не заткнёшься, я буду макать в эту хуйню твою башку и красить ей. Скажи спасибо, что я всё ещё этого не сделал.  — Чё ещё, блять, сказать? — Что ты долбаёб, который не может держать себя в руках, и ты раскаиваешься, что из-за тебя мы здесь, красим сраный кабинет ректора. Для убедительности разрешаю встать на колени.  Юджи демонстративно потягивается. Выбирает из того, что есть, беря кисточку в руки, и, набрав на неё немного краски, садится на корточки чуть поодаль Сукуны.  Благо, что в пострадавших числится всего одна стена.  — Не, я поддерживаю всемогущих божеств только в том случае, когда я это божество, — потирая нос, отвечает Итадори. — Так что иди нахуй. Сам раскаивайся, что это из-за тебя мы здесь. Пиздеть меньше будешь.  Сукуна раздражённо вздыхает, больше похоже, что рычит. Юджи чувствует, как ударяет дрожь в пальцы: один из любимых треков доносится из динамика чужого телефона, помещение заливает оранжевым светом — на Токио опускается апельсиново-пряный закат, — и приходит осознание, что застряли здесь вдвоём после пар, потому что оба хотели этого.  Так долго друг друга избегали, всё время полагаясь на волю случая, который обязательно при подобных обстоятельствах их сведёт… И Юджи, по-хорошему, надо перестать всё это происходящее между ними романтизировать, потому что ни до добра, ни до оргазма не доведёт, но разве на сто процентов плохо быть самонадеянным? Возможно, на девяносто девять целых.  И девять десятых.  Но почему бы, собственно, нет. Тем более, что задевает кисточкой Сукуну, когда тянется макнуть её в краску, — случайно. Правда случайно. На девяносто девять целых.  — Ты охуел? — вот теперь точно рычит Сукуна, вмиг становясь заведённо-бешеным.  — Прости, я случайно, я… Церемониться оказывается без толку. Вот абсолютно. Сукуне совершенно поебать, как там оправдывается Итадори, потому что на любое «случайно» находится своё «намеренно». И эта мазня валиком на его предплечье — одно из таких.  — Ах ты сука! — негодует Юджи, резко выпрямляясь и замахиваясь кисточкой над лицом пидараса. По щеке не попадает, Рёмен успевает увернуться, но зато задевает его кадык.  — Тебе пиздец, — угрожает, отбрасывая валик в сторону: нахуй, типа, нужен, когда не жалко руки, которые на полном серьёзе опускает в банку и набрасывается на Юджи с измазанными ладонями.  Боятся пизды только те ноги, которые отказали.  Сукуна беспорядочно пачкает Юджи, сгребая его в подобие объятия, но больше как будто смертельный хват, и никак не выбраться. Краска противно размазывается по рукам, спине и рёбрам. Щекотно от этих пальцев, что гуляют под футболкой, и Юджи лишь попросту сжимается весь — единственное, на что оказывается способен. По крайней мере, до тех пор, пока ладони Рёмена не превращаются в эталон шутки над неграми на первое апреля — просто в белые.  — Утешился, блять? — с пренебрежением спрашивает Юджи, когда у Сукуны проходит приступ бешенства.  — Иди нахуй, — злится, тыльной стороной ладони почёсывая подбородок.  — Сам иди, — огрызается в ответ, оказываясь из них двоих единственным не утешенным.  Пользуется временным перемирием крайне нечестно, прижимая кисть к паху Сукуны и широким мазком оставляя на его одежде след от ширинки до живота.  Кисть, кстати, легла удивительно удобно.  Потому что в этом мире нет ничего, на что бы у Сукуны не встало.  Главное условие — чтобы это «что-то» делал с ним Юджи.  Кисть выпадает из рук ровно в тот момент, когда Сукуна подхватывает парня на руки и весьма неаккуратно опускает его на подоконник, нетактично оказываясь между его ног. Вздутые вены на шее становятся прекрасным островком безопасности, уберегающим от самой глупой смерти — погребения заживо в рассвете, отражающемся в чужих глазах.  — Бесишь меня, — шепчет Сукуна, и Юджи вдруг замирает взглядом на его губах, не совсем улавливая смысл сказанного.  Такие красивые трещинки… Юджи мог бы их все пересчитать, да только не видит смысла в столь бесполезном занятии. Вместо этого проводит по ним кончиком языка, тут же отстраняясь и всё-таки решаясь на последнее, в чём тоже, в общем-то хорош, ведь совершать самоубийство в который раз, добровольно опускаясь на дно чужих глаз, не так уж и страшно.  — Ты меня бесишь больше.  И общий язык им, конечно же, снова удаётся найти. Только, жаль, не тот, с помощью которого они бы наконец признались друг другу в чём-то.