Бестолочь

Слова Джона больно резали. Глубоко, мясницким грузным ножом, заходили в лёгкие, разрывая плевру и хозяйничали. Слова в оранжевой каёмке били по телу туфлями в гуталине и оставляли тысячные гематомы по животу и спине. Тело знобило и бросало в жар от «бестолочь», разрывало кадык от «двери нет!». Мир сужался в точку и размывался и Лололошка жалко трясся. Ноги немели и колени подгибались, фарфоровые стержни-колени гнулись обильно-неправильно и вскоре он просто осел на пол. Ладони больно вцепились в волосы, одергивая и царапая кожу головы. Лоб горячел и наливался свинцом, а мозг трещал сломанным радио о тревоге и страхе. Ему страшно. Ему, пиздец как, страшно. Он не знает что ему делать. Нет, точнее, он знает что — достать маску —, но как? А дальше что? Джон ведь говорил… Мысли цикадами сверлили череп и Лололошка сильнее сжимал руки, уже выдирая локоны и царапая в кровь кожу. Ресницы непозволительно мокли, но слёзы не шли. А как же Окетра? Он её не увидит? Не узнает как они познакомились? Уже всё? Никогда, да? А как же Джодах? Он и его не увидит? Вот, вообще-вообще? Щеки пылали от грусти и досады и сам он почти пылал весь. Он хочет быть спичкой, зажечься и быстренько сгореть — все что угодно, но не всё это! Не все эти мысли и шум в голове. Он уже не может, Лололошка уже не выдерживает! А как же Окетра? А как же Джодах? Он так хотел обнять её, так хотел обнять его. Почувствовать дружеское тепло рук Окетра и окунуться в объятье Бога. Хоть капельку, он хочет! Хочет снова увидеть как Джодах клонит голову к плечу и как его лицо радостно разглаживается при виде его… Но увидит ли он? Глаза мерно закрываются стальными шлюзами и мир чернеет. Мысли умолкают и он болезненно чувствует щекой бетон пола. Это его последняя реальность?