Из варяг в греки

      В пыльной засушливой жаре монгольских степей, меж густых кустарников полыни, обдуваемых редкими ветрами со стороны Средиземного моря и Персии, катилась разноцветная линия купцов, ремесленников и челяди. Все они томились от сдерживаемых тёплым воздухом песков и резкого запаха шалфея. Со всех сторон раздавались крики на фыркающем монгольском, продавцы предлагали купить специи, хлеб, цветастые платки и ковры, завлекали покупателей кумысом и араком на разлив. Внезапно голоса стали замолкать, никто уже не перекрикивал соседа, не пытался впихнуть бедному прохожему сушёный имбирь втридорога, торговцы со смугловатыми хитрыми лицами сконфуженно отошли с дороги, недовольных поселенцев оттащили с пути вбок, и издалека вдруг застучали каблуки сапог.       Первыми на длинной протоптанной просёлочной дороге показались угрюмые солдаты в кольчугах с гербами в виде грозного медведя и Георгия Победоносца. Воины гремели доспехами и распугивали жителей своими длинными и острыми копьями. Прямо за ними показались две величественные фигуры. Оба мужчины, одетые примерно одинаково, с шапками, украшенными дорогими каменьями и символами власти, в дорогих кафтанах с меховыми капюшонами и рукавами с узорчатым тиснением. У того, что был повыше и крупнее в плечах, с нахмуренными бровями, на поясе висел крупный кинжал с резной деревянной рукоятью и одежда его была чуть более скромна. У второго же, с внимательными задумчивыми глазами и юрким взглядом, пальцы были увешаны тяжёлыми перстнями с печатками и драгоценными камнями, а на поясе свисал свёрнутый трубой кусок бумаги. Оба мужчины шли с прямыми, как шеста, спинами, с поднятыми подбородками и гордым выражением лиц. Высокий шёл точными, по-военному дисциплинированными шагами, задумчивый же выглядел более расслабленно и шёл более размеренно, плавно, с интересом и знанием себе цены оглядываясь кругом на людей. Первый был подстрижен коротко, с солдатской выправкой, второй был аккуратно уложен, с руками за спиной.       Князья шагали наравне, не перегоняя и не отставая, не смотрели друг на друга, а если и приходилось, то у обоих с брезгливостью поднималась верхняя губа. За ними когортой шла остальная часть охраняющих их солдат, что не спускали со своих хозяев глаз. Направлялись они все вперёд по дороге, к грандиозно расположенной в конце ханской тюбе, что возвышалась на всеми остальными купеческими и ремесленническими палатками. Вытканная из дорогих мехов, с золотым конусом сверху, с установленной у входа деревянной дверью, она была окружена толпой монгольских солдат. Они разошлись, чтобы с недоверием в глазах пропустить внутрь князей и нескольких их послов в количестве четырёх человек. Дверь распахнулась. — Опять дюдья прибыли. Смотри, дары вон несут, — сказал по-монгольски шёпотом один из купцов другому, указывая куда-то назад; и в правду, за вереницей воинов следовали сундуки, мешки и нарядно одетые женщины, облачённые в платки.       В это время дверь захлопнулась обратно, и князья оказались внутри тюбы, в роскошном убранстве: стены палатки были обиты искусными коврами, скамьи были отделаны бархатами, кругом блестело золото. Посреди тюбы, на таком же филигранно высеченном деревянном в золоте троне восседал хан. Он глядел на вошедших величаво, горделиво, щурил на них свои хитрые глаза. Одет он был так же богато: в длинную даригу с шёлковой накидкой, с серебряным ожерельем и в меховой шапке-короне. Пальцем он крутил свой длинный тонкий седой ус, оперевшись рукою на подлокотник трона. Посмотрев на гостей несколько мгновений, он устало махнул рукой, позволив вошедшим приблизиться к нему. Оба мужчины тут же подошли к трону, преклонили колено и, прижав к груди сжатые кулаки, почтенно опустили головы. Рядом с князем появился маленький сухонький монгол-переводчик с залысиной и влажными узкими глазами. Глашатай рядом с ним громко заговорил, махнув на одного из гостей рукой, и переводчик повторил за ним на шипящем ломаном русском, улыбаясь своими тонкими губами. — С почтением, о Великий Каган, Хранитель Земли и Неба, к вам смеет обращаться князь Московский Арсений Сергеевич.       Московский князь тут же поднял голову, ещё раз с уважением кивнул и изящно поднялся на ноги. Хан взглянул на него, моргнул и еле заметно кивнул в ответ. Глашатай представил и второго гостя, а за ним поспешил и переводчик. — О, Великий Господин, — сипло перевёл маленький монгол, — к вам обращается князь Тверской Антон Андреевич.       Князь Антон стукнул себе кулаком по груди, прежде чем подняться и встать рядом с Арсением, глядя Хану в глаза, руки по швам. Тот соблаговолил взмахнуть рукой, сверкнув изумрудами на пальцах, дозволив князьям говорить. Арсений Сергеевич только было хотел открыть рот, как твёрдый, строгий голос воеводы зазвучал в палатке. — Прошу доложить великому Хану о делах в его владениях, — загремел Антон Андреевич, и ему хватило одного взмаха ресниц Хана, чтобы продолжить. — По отъезду Тверь сумела успешно отбиться от нападения захватчиков, и те отступили.       Переводчик быстро рассказал Хану новость, и тот с подозрением нахмурил полуседые брови. Когда он заговорил, все в тюбе напряглись, выпрямились, даже князья, вопреки собственному воспитанию, не смогли удержаться от дрожи. Переводчик снова подал голос. — Кто посмел напасть?       Зелёные глаза тверского князя скользнули к взвинченному Арсению Сергеевичу, по его недовольному лицу. Тот глядел в пол, его челюсть напряглась, желваки заиграли. — Москва решила попытать удачи с тверской армией, господин. Наши воины храбро отбили атаку и нанесли Москве поражение, — с дикой уверенностью ответил Антон Андреевич, подняв подбородок.       Не закрой после его слов глаза, московский князь увидел бы, как Хан, услышав перевод, на одно малейшее мгновение позволил уголку его губ приподняться. С надорванной улыбкой, какая бывает у учителей, что выслушивают истории проказ своих непослушных учеников в церковных школах, он кивнул. Перевёл спокойный взгляд на Арсения Сергеевича. Тверской князь посчитал, что Арсений вот-вот начнёт оправдываться за военную неудачу, поспешит пасть на колени, но тот стойко перенёс нападок, не сказав ни слова и не выразив ему самому неуважения. Только лишь когда Хан через переводчика попросил его объясниться, Арсений Сергеевич со знанием себе цены поднял глаза и стал говорить. — Всё не так, как кажется вашему превосходительству, о верховный господин. В Твери назревал бунт, погибли монгольские солдаты, — говорил князь чётко, не тушуясь, не пытаясь вылизать Хану руки и не страшась его, с достоинством. — Москва посчитала своим священным долгом вмешаться. Тверчане посмели покуситься на ваше владетельство… — То была не регулярная армия, а бунтовщики, простые бандиты, наёмники и шведы, — перебил его Антон Андреевич, чего не позволял себе сам Арсений, при этом целиком повернувшись к московскому князю и отвернувшись от Хана. — И да будет вам известно, дела Твери вас не касаются, Арсений Сергеевич. Со всем уважением.       Губа Антона от закипающей злости дёрнулась. Он стал дышать чаще, от негодования у него покраснели глаза. Кулаки его сжались, но Арсений Сергеевич стоял как ни в чём не бывало, смотря прямо на Хана с совершенно покорным ему видом. Хан же, вновь лишь на половину улыбнувшись, вдруг усмехнулся. Затем ещё раз. В конце концов, он всё-таки засмеялся, размашисто и так громко, что все кругом - князья, охранники и дипломаты - испуганно покосились на него. Хан прикрыл ладонью лицо, затем ею же вытер взмокший лоб. Князья, оба смущённые, уставились на него, словно у того на голове сидел петух. Отсмеявшись, он повернулся к переводчику, в фамильярной манере наклонился к нему, сказал что-то, всё ещё чуть посмеиваясь, указал перстом на князей, и переводчик натянуто захохотал своим тоненьким голоском в ответ на что-то, должно быть, очень забавное. — Это всё ваше оправдание, московский князь? — спросил он, и Арсений Сергеевич преданно склонил голову. — Мне не может быть оправданий, о великий Хан.       Хан снова сказал что-то, понемногу успокаиваясь. — Великий Хан говорит: «Если уж рисковать, нужно рисковать до конца, или не начинать вовсе».       Арсений согласно кивнул, с горечью проглотив слюну. На секунду Антон Андреевич улыбнулся, но тут же спрятал улыбку за полотном офицерской строгости и дисциплины. — Тверь — старое и могущественное княжество, господин, мы ведём торговлю через Волгу с Персией и Самаркандом, с Византией через Новгород. В Византии нам позволили не платить пошлину, — продолжал описывать Антон Андреевич, и Хан слушал его, иногда кивая. — Мы также успешно отбиваемся от ливонцев, Хан. Тверская армия считается самой эффективной на Руси.       Арсений Сергеевич предпочёл тактично прикусить язык и, сощурившись, смотреть в щедро изукрашенную бархатом и золотом стену. Хан же, выслушав доклад, немного подумал и, посоветовавшись с тощим ссохшимся монголом, одетым более богато, чем другие окружающие Хана служащие, пару раз щёлкнул пальцами. Тут же в тюбу принесли крупный свёрток пергамента, причём так быстро, словно всё это время носильщик стоял прямо за дверью. Этот пергамент подали писчику, что сидел в самом углу за небольшим столом, освещённому двумя свечками, человеку с потемневшим от труда лицом и жилистыми руками. Он принял себе на стол бумагу и, пару раз макнув в пузырёк чернил перо, развернул его и размашисто вывел несколько слов и, в конце концов, подпись. Проглядев пергамент на свету свечи, писарь отдал его носильщику и тот осторожно, боясь повредить, в разложенном виде подал Антону Андреевичу. Глаза того тут же засветились, как полная луна в белую ночь. Арсений Сергеевич удержался от завистливого взгляда и остался смотреть в пол. На пергаменте из козьей шкуры были выписаны арабские буквы, и Антон Андреевич не понял ни слова, но сердце его уже пыталось вырваться из груди через его броню. — Великий Хан пожелал предоставить ярлык на княжение во Владимире князю Тверскому, Антону Андреевичу. Тверь и в правду старое и могущественное княжество.       Перед глазами тверского князя поплыли золотые горы. Никогда ранее Тверь не получала права княжения во Владимире, княжестве, где во всём своём величии восседал митрополит Православной Церкви. «Вот оно, признание», думалось ему. Вся его работа, весь его путь к уважению и могуществу не прошли напрасно. Годы стараний наконец дали свои плоды. Воевода протянул руку, будто кусок желтоватой бумаги из звериной кожи был драгоценным камнем. Он ощущался шершавым на пробу. Арсений Сергеевич лишь один раз позволил себе оглянуться, чтобы, скосив взгляд, посмотреть на пергамент. «…Править с уважением и справедливостью», только и успел прочесть князь, прежде чем гордость заставила его отвести глаза. Он так и слышал в голове мерзкий тоненький и скрипучий голос переводчика: «Москва — молодое княжество, Арсений Сергеич. Но ваше скорое развитие заслуживает похвалы…». — Благодарю вас, о великий Хан, — Антон Андреевич глубоко поклонился, едва ли не до земли. — Я обязательно оправдаю ваше доверие.       Легко ухмыляясь, точно довольный кот, Хан склонил голову вбок, наблюдая за почти что детской радостью на лице воеводы, заметив, как человечность проступила за маской военного. Арсений Сергеевич же в это время рассчитывал, что именно привело к военной неудаче и в итоге к политическому поражению. Москва уже, бывало, держала ярлык на Владимир, но ни разу за время правления самого Арсения. В свою защиту Арсений твердил сам себе, что правит он относительно недавно, но он не привык жалеть себя и старался быть объективным — искать себе оправдания было ему не к лицу, и он отбрасывал их в сторону. Этот сопляк, тверской выскочка, как он его называл вне чужих ушей, раздражал московского князя, выводил его из себя своей грубостью, невежественностью и упрямством, своим некняжеским поведением и, по мнению самого Арсения, совершенной безграмотностью в любом деле, помимо военного. Последней каплей для Арсения стало повышение пошлины для перевозки грузов через Волгу, которая была целиком во владении тверского князя. Сию пошлину молодой князь выставил специально для московской продукции и тем вывел Арсения из себя окончательно — этот молокосос наглел с каждой своей военной победой, коих, по справедливости, было немало. Уже некоторое время два князя находились в состоянии холодного соперничества, но узнав об отказе перевозить груз через Волгу, Арсений принял решение, казалось бы, оправданное, а рисковать московский князь искренне не любил. Войска двинулись в путь, и буквально в тот же день, уверенный в своей победе Арсений получил письмо от гонца. — Не вели казнить, великий князь!       Арсений, что со спокойствием духа сидел в тронном зале в окружении бояр, что, точно дети малые, перекрикивали друг друга, не пренебрегая и бранью, читал ордынский данник. Прямо в зал бросился молодой разгорячённый гонец с красным лицом и шапкой набекрень, и пал князю прямо в ноги. — Не вели казнить!.. — повторил гонец, приникнув лбом к его сапогам. Арсений смерил его вопросительным взглядом. — Чего там у тебя?       Весь запыхавшийся мальчишка взял несколько секунд, чтобы отдышаться: его щёки пылали, грудь вздымалась очень быстро. Он сглотнул, прежде чем передать письмо князю в руки. — Терпим поражение, великий князь, на Сити.       Бояре, что, ещё когда гонец появился в дверях, замолкли, вдруг все, не сговариваясь, одновременно охнули. Из руки князя выпал данник и покатился, свернувшись трубой, по полу. Ошеломлённый и весь мигом осунувшийся князь не знал, что в то же время на реке Сити, с силой взмахивая мечом, весь в песке и чужой крови, Антон Андреевич сносил москвичам головы. Яростно вскрикивая, он, с трудом раскрывая глаза от пыли, разметал вражеских солдат по берегу реки. Когда поле боя стало чуть реже, он, чувствуя жар битвы в жилах, глубоко и горячо выдохнул. Вытер рукою лоб. Князь шлема не носил. Кругом него сверкали лезвия, падали мужчины, летела грязь во все стороны. Грудь воеводы горела, руки пульсировали приятной болью от напряжения. Пахло железом, солдаты втаптывали друг друга в траву. — Мельчают москвичи, князь батюшка! — крикнул ему его дружинник, смеясь в запале сражения, возбуждённый успехом и поглощённый восторгом близящейся победы.       Антон Андреевич кивнул и перехватил меч покрепче. И вправду, москвичи как будто отступали, их становилось меньше, но те, что остались, сражались по-прежнему браво и бесстрашно. Князь сплюнул кровь из разорванной губы на взбитую сапогами землю. Он не успел ответить, потому как вдалеке, по ту сторону реки, заметил будто бы стрелка, хотя стрелки у москвичей уже должны были иссякнуть. Сунув меч в ножны, он сделал шаг к ближайшему солдату и сдёрнул у него лук со спины. Взял у себя из колчана стрелы — его собственный лук лежал в реке. Натянув тетиву, он прекратил дышать. В голове застучала кровь. «Давай-ка сюда», прошептал он сам себе, но практически не услышал в пылу и звуках лязга металла. Со свистом стрела пронзила воздух и, пролетев между воинами, точно заворожённая, попала прямиком в цель, в шею стрелка на том берегу. Тот завалился наземь, но его ослабевшие руки успели выпустить его собственную стрелу. Она вошла в мягкую землю, под ноги дружиннику, высокому и крепкому мужику, и тот, оглянувшись на неё, посмотрел на своего князя с собачьей преданностью в глазах. Он улыбнулся. — Ну, спасибо, князь, жизнь мне спасли.       Воевода улыбнулся в ответ, хлопнул дружинника по плечу. В то же мгновенье рядом с ним появился солдат, что нахватался храбрости пойти сразу на князя и попытался рубануть ему мечом по плечу, но Антон, вовремя заприметив его, дал хорошенько коленом в живот, и тот упал, выронив меч. — Не дорос ещё, — сплюнул князь, и дружинник, стоявший рядом, не отрывая глаз от реки, взял Антона за плечо. Князь в бою даже не успел заметить, как стали раздаваться водяные всплески. — Бегут, князь батюшка, бегут как миленькие! — крикнул дружинник и по-мужицки засмеялся, щуря глаза и прикрывая их ладонью от солнца.       На самом деле, московские солдаты без стыда бежали прямо по реке, переходя её вброд, плескались и мешали воду. Антон Андреевич усмехнулся. — Победили, получается.       «Победил только в этот раз», подумал Арсений, раздумывая над своими ошибками. Ему не нужно было сводить тверскую армию со счетов. И молодость, и горячность князя, быть может, были его преимуществом, а не, как считал Арсений Сергеевич, недостатком. Он твёрдо-натвердо решил не повторять своих оплошностей. «Ошибка — это не конец, но начало нового понимания и развития», так говорил Сократ, и что Арсений Сергеевич вычитал в переводе на арабский от Аверроэса, в одном из его трудов, что ему подарил султан мамлюков. По окончании визита, косвенного поражения Арсения и его же разочарования, а также позволения Хана откланяться, оба князя поспешили отправиться в предоставленные им на ночлег гостевые юрты. Те, будто по иронии, находились совсем рядом. Несколько охранников были выставлены у обеих, однако стоило Антону Андреевичу зайти в свою, Арсений Сергеевич последовал за ним, и никто из стражей не посмел ему помешать. Внутри он выпрямился в полный рост и тут же подошёл к тверскому князю, чтобы схватить его за руку и повернуть к себе. Тот будто и не был удивлён его присутствию в своей юрте, а как будто бы и ожидал его с дерзким и торжествующим выражением лица. — Бунтовщики-шведы, говоришь? — сердито зашипел Арсений Сергеевич, приблизившись к нему вплотную, крепко сжимая тому запястье своими пальцами. — Этими бреднями ты можешь обмануть кухарку, но не Хана, и тем более не меня. Это были твои люди, твоя солдатня поубивала монголов. Что за игру ты ведёшь?       Ухмыльнувшись краем губ, Антон Андреевич вырвал руку из его хватки. Сам он наклонился к нему лицом, нахально раздувая ноздри. — Игры — это по твоей части. Я защищаю своё княжество. Тебе не надоело пресмыкаться перед Ханом, позволять ему помыкать нами, словно мы пешки, словно мы не хозяева наших владений? — грозно заговорил тверской князь, наклонившись так близко, что сумел разглядеть тонкие морщинки на чужом лбу. — Тебя не тошнит выпрашивать у него право княжить на своей земле? А выплата дани? Что там говорят твои книжки — это разве не позор?       Лицо московского князя исказил брезгливый оскал. — Твоим солдатам не справиться с Ордой, глупец, — рыкнул Арсений Сергеевич, прищурив свои пронзительные глаза. — Тебе ли говорить — в настоящей битве-то ни разу не был, меча в руках не держал, — продолжал напирать тверской князь, и Арсений усмехнулся, отведя глаза в сторону. — Настоящая война это не то же самое, что в твоих свитках.       Арсений Сергеевич покачал головой, его глаза недобро сверкнули. — Ты, мальчишка, пока не понимаешь. — Не стоит так говорить, когда твои солдаты бежали с поля, сверкая пятками, — перебил его Антон Андреевич, вызывающе наклонив голову вбок.       Арсений Сергеевич еле держал себя и своё раздражение в руках. Он заглянул князю в глаза. — Армия — это ещё далеко не всё.       Антон Андреевич улыбнулся. — Так говорят те, у кого армия слабовата, — полный в своей дерзости, он отошёл от Арсения, зашагав по юрте туда-сюда, затем обернулся к князю. — Да и что ты предлагаешь?       Московский князь ответил немедля. — Объединиться с другими князьями. Объединить княжества.       Светлые брови Антона Андреевича взлетели вверх. — И ты думаешь, кто-то пожертвует своей властью, своим суверенитетом? — У нас нет другого выхода, — без всяких сомнений ответил Арсений, и Антон прищурился. — И объединиться под чьим началом, под твоим? Под Москвой? — он быстро преодолел расстояние и, вновь встав перед Арсением Сергеевичем, ткнул ему пальцем в грудь. — Да будет тебе известно, для меня нет разницы, перед кем преклонить колени, перед Ханом или тобой.       Последние слова он гаркнул, да так громко, что их наверняка услышали и те, кто был снаружи. — Ты погубишь и себя, и своё княжество, — Арсений настойчиво оттолкнул его руки от своей груди. — Я защищаю его. Тебе не понять, потому что пока я бился у той реки, ты сидел в окружении своих лизоблюдов или у себя в покоях и пялился на звёзды.       Князья остались глядеть друг на друга с разными мыслями, но с одинаковой ненавистью. Арсения раздражали наглость и грубая и невежественная беспечность. Антона выводили из себя высокомерие, отстранённость и надменность. Смерив друг друга поверхностными враждебными взглядами, они разошлись. — Я поспешу обратно в Тверь, — оставил за собой последнее слово Антон Андреевич. — К нам вот ливонцы нагрянули, будь осторожен. Могут и к вам зайти.       Он подозвал стоящих на страже солдат, но Арсений не стал дожидаться, пока его, точно челядь, выставят наружу. Величественно подняв голову, он развернулся и, тряхнув кудрями, вышел из юрты. Его стражники сопроводили князя, и стоило ему оказаться в гордом одиночестве, как он позволил себе выпустить накопившееся напряжение и, отбросив княжеское лицо, выругаться: — Чёртов молокосос!       Тогда же, в той самой юрте в голову князя закралась одна мысль, что уже какое-то время занимала его разум. То был наилучший момент, чтобы преисполнить её в жизнь, и на следующий день, уже после отъезда в Тверь Антона Андреевича, Арсений Сергеевич, собрав всё мужество и красноречие, которыми обладал, направился на ещё один поклон к Хану.

***

      Путешествие домой заняло месяцы дороги. Люди возвращения князей боялись. В их отсутствие, в княжествах перенимали на себя регалии наместники, что спешили своровать как можно больше, украсть всё, что плохо лежит и не приколочено. Но народ не мог для себя определить, что было страшнее: кратковременные вороватые бояре или вернувшиеся из Орды обозлившиеся князья. С каждым отъездом князья отделялись от народа, перенимали ханские повадки самодержавия и пытались восполнить своё рабское унижение на собственных подданных. Благо для народа, поездка в Орду занимала месяцы, даже годы, и позволить себе ездить туда чаще нескольких раз за всю жизнь князья не могли.       По улицам Твери зазвучал бой, солдаты ровным строем замаршировали вдоль изб и поместий, да так громко и грузно, что немало людей попрятались по домам. Бабы падали на колени, когда на вороном жеребце вдоль дороги заскакал сам князь с хмурым выражением лица и весь избитый от долгой езды на коне. — Антон Андреевич, светлейший!.. — раздавались кругом женские и мужские голоса, но солдаты копьями сгоняли смельчаков, что охрабрились выйти на дорогу.       Князь глядел прямо, стараясь не опускать взгляда и не опустить себя в глазах народа. Ему уже успели передать ситуацию в городе, и он был полон решимости навести порядок немедленно. Скакал он к своим хоромам, но по пути его заинтересовали крики и вопли со стороны базара, точно сам князь и не вернулся в город после долгой разлуки. Оставив коня у своего сотника, Антон Андреевич пешком, в окружении дюжины солдат направился к цветастому базару, посреди которого собралась заметная толпа — от криков закладывало уши, кто-то даже дрался. Антон уже слышал в своей голове голос старой бабки-няньки, что твердила ему: «Не княжеское это дело, не к лицу князю самому в делах людских разбираться». Однако Антон всегда действовал так, как считал нужным, а не так, как предписывал этикет. Он не боялся опасностей, не чурался испачкать руки или потерять свою легитимную «недостижимость». В конце концов, кому как не ему, князю, знать, как должен себя вести князь. На базаре лавки с платками и коврами, украшениями и подсвечниками, пищей и питьём остались не прилучены, бесхозными — приходи, забирай. Таков уж народ: стоит чему-то необычайно интересному произойти, он бросает и работу, и удовольствия, только бы присутствовать. Почти что все зеваки-горожане незамедлительно замолчали, стоило лицу князя показаться в толпе, но особо настырные продолжали ругаться друг на друга, а в самом центре вцепились друг в друга два мужика-хозяйственника — один хватал другого за длинную густую бороду, другой пинал его носком сапога в колено. — Ах ты, сизый хрен, да я тебя!.. — крикнул зажиточный, судя по наряду, купец тому, что победнее, и хорошенько тягнул его за бороду. — Да я сам тебя, чёрт тебя дери!..       Удар пришёлся купцу прямо живот, и тот сложился пополам, и когда уже князь оказался прямо перед ними, только тогда купцы соизволили остановить кровопролитие и пасть ему в ноги. — Светлейший князь, отец наш!.. — Антон Андреич, ваше светлейшество, с возвращением!       Оба ударились челом князю о сапоги, и тот, подняв голову, оглядел толпу прохожих, что склонили головы. — Ну, чего не поделили, что князя вашего не заметили? — мрачно спросил Антон Андреевич, взмахом руки приказав обоим встать.       Оба купца глядели друг на друга в ярости, красные, с грудями, раздувающимися от дыхания, точно у быков, того гляди, пар пойдёт. Небогатый купец в, однако же, целых штанах и кафтане, указал на обидчика. — Этот ирод мне торговать не позволяет, с места меня прогоняет, а я ему «ты чего, изверг, меня с моей же лавки гонишь?», а он мне… — затараторил он, но зажиточный купец вновь кинулся на него с кулаками и алой рожей. — Я тебя дам ирод, я тебе дам изверг!       Они снова вцепились друг в друга, точно волки, стали рвать и рычать, плескаться слюной, один другому чуть не поцарапал глаз. Так бы они поубивали друг друга, если бы князь не взял обоих за шиворот с высоты своего роста и не оттащил по обе стороны. — Оставь ты его, не видишь, князь перед тобой стоит? Ты ж мою честь позоришь, вон, как на тебя люди смотрят, — поставил он на место зачинщика драки и обернулся к купцу победнее. — Ну, говори дальше, он тебе что?       Запыхавшийся, купец сердечно поклонился князю, приложив руку к груди, и, задыхаясь от жара, продолжил. — А он мне грамоту свою суёт, говорит, «печать есть». А я таких грамот в жизни своей не видел, — он жестом попросил своего противника достать грамоту, но тот упрямо отказывался на него смотреть. — Но читать то я, благо, умею, грамоте обучен, иначе как мне торговать? Смотрю, а там написано, мол, «только купец Василий Петрович Берюза может, якобы, торговать на базаре шерстью и кашмиром, да по позволению боярина»… — Василий Петрович Берюза это, ваше Светлейшество, я, — перебил его купец, поклонившись князю по пояс, и его противник начинал только пуще гневаться. — Да что это за грамота такая, никогда у нас таких грамот не было, это же разбой, смерть моему предприятию! — завопил тот, снова позабыв в разгаре своего спора о князе. — Да видел ты печать или нет? Стоит печать боярская? Стоит! Куда тебе, жиду, бояр спрашивать? — А то что… — А то что не имеют права бояре такие грамоты выдавать, знаешь? — перебил их обоих Антон Андреевич, и богатый купец уставился на него, как баран на ворота.       Бедный купец усмехнулся, глядя, как кровь отливает у его врага с лица, и упёр руки в тощие бока. — Какой боярин грамоту давал? — спросил князь, но богач, растерявшись, замер, не в силах ответить, и Антон Андреевич протянул ему раскрытую руку, — давай её сюда.       Купец дрожащей рукой достал из-за пазухи свёрток и, оторопело глядя на князя, отдал ему бумагу. Развернув её, Антон Андреевич прочёл: «…по приказу боярина Фёдора Владимировича Остахи». Нахмурившись, князь заговорил, не поднимая глаз от свёртка. — И много ты Фёдору Остахе заплатил? — спросил он, и когда купец не ответил, посмотрел на него, глядя, как тот, стушевавшись, заалел от стыда и притупил взгляд в землю. — Много, значит.       Свернув бумагу, Антон Андреевич сунул её себе за пояс и подозвал к себе своего сотника, что тут же появился рядом с ним. — Фёдора Остаху взять под стражу и в темницу. Будет знать, как княжеские обязанности выполнять, — сказал он сотнику и указал рукою на купца. — Этого туда же, до дознавания.       Несколько солдат обступили Берюзу со всех сторон и схватили под руки. Тот тут же весь снова побледнел, забормотал что-то слабым языком, весь съёжился, втянул голову в плечи, и никакого величия в нём не осталось. Антон Андреевич, перед тем, как уйти, наклонился к нему. — Выплатишь ему все убытки до копейки, ясно тебе, смерд? — приказал князь, указывая на бедного купца, что светился, точно послеобеденное солнце, не переставая кланяться князю с улыбкой на довольной роже.       Антон Андреевич развернулся и вместе с солдатами и Берюзой пошёл прочь с рынка. За ним ещё какое-то время слышались радостные и благодарные возгласы простых людей, пока он шёл до своего коня, чтобы наконец вернуться к себе в хоромы.

***

      В Москве дела тоже шли из рук вон плохо. Арсений Сергеевич твёрдо шагал по расписанному коридору Кремля, а за ним, точно охотничьи щенки, бежали хвостом советники и мелкие вельможи, стуча каблуками. Все хотели князю что-то сказать, о чём-то пожаловаться, на кого-то донести. — Арсений Сергеич, там князь Псковский!.. — Поставки персидского шёлка!.. — Солдатня недовольна!..       Сжав губы и зажмурив глаза от негодования, Арсений Сергеевич остановился, и целый выводок вельмож едва ли не завалился на него, кто-то даже упал ему под ноги. — Всем молчать, закрыть рты, — громко, но не переходя на крик, огласил князь. — Евгений Ваганыч, за мной.       Сухонький, но круглощёкий и полнокровный старик-советник армянин, старый и верный товарищ князя, протиснулся меж столпотворения подхалимов и со скопой бумаг под рукой последовал за Арсением Сергеевичем в тронный зал. Куча вельмож так и осталась толпиться у дверей, подчиняясь молчаливому приказу не входить в главный зал Кремля. У входа осталось несколько стражников, что загородили двери копьями. Уже внутри уставший с дороги князь снял с себя шапку, расстегнул походное платье и, оперевшись руками о письменный стол в углу пустого зала, подозвал к себе советника. — Давай, Евгений Ваганыч, что у тебя там из неотложного? Я с ног валюсь.       Старичок довольно резко для своих лет подскочил к князю и, покопавшись тонким пальцем меж листов, протянул один из документов и положил его на стол. — Вот, Арсений Сергеич, вырезка из Русской Правды, смотрите, вот тут, четвёртое положение о сборе подати, — энергично заговорил советник с южным акцентом, бегая глазками от бумаги к лицу князя, и указал ногтем на строку. — Вот здесь вот.       Арсений Сергеевич быстро заскользил по документу, и с каждой строчкой он хмурился всё сильнее и сильнее. — Не понимаю, что это, откуда это здесь? — озадаченно спросил он, перечитывая положение. — Бояре подправили, Арсений Сергеич, закон о податях. Имущественники с собственностью более чем пятьсот рублей в земле, скоте и золоте и прочее-прочее, обязаны платить по новому положению по сто рублей, то бишь включая ремесленников, золотарёвых, купцов с торговцами, земельщиков, ростовщиков… — Вот так дела, ты погляди.       Арсений Сергеевич с широко распахнутыми от такой наглости глазами замотал головой, его губы истерически изогнулись. — И много они так вот с податей насобирали? — спросил он у советника, взяв документ в руки. Евгений Ваганович грустно, с тяжёлым вздохом, кивнул. — Много, князь, много.             Арсений Сергеевич тоже закивал, пройдя по залу туда-сюда с бумагой в руках. — Ещё бы, сто рублей это ведь что? Это усадьба, участок земли. Разошлись они не на шутку, — усмехнулся он, прикрыв ладонью лицо. — Нельзя боярам слишком богатеть, им вредно. — Что ж делать, Арсений Сергеич? — воскликнул старичок, прижимая остальные бумаги к сердцу. — Под стражу тех, кто подписал? Казнить? — Нельзя, Евгений Ваганыч, — с печальной улыбкой ответил Арсений Сергеевич, никак не в силах оставить документ в покое, то и дело перечитывая положение. — Сам ведь говоришь, что много таких податей насобирали. У нас ливонцы под боком. Меня год ведь не было. Того и гляди, бунт поднимут, ведь на такие богатства можно и армию приобрести. Нет, надо по-другому.       Князь прошёл к концу хором и уселся на трон, сгорбив спину и уложив локти на колени. Советник поспешил за ним. — А что же делать, Арсений Сергеич? Закон ведь народ грабит, купцы не могут расплатиться по счетам, ремесленники разоряются.       Он ожидал ответа от князя, но тот, уйдя в себя, не прекращал бегать взглядом по листу, и советник предпочёл дать князю подумать. Уже через полторы минуты лицо Арсения Сергеевича вдруг изменилось: брови поднялись, глаза распахнулись, он посвежел. Заулыбался так хитро, словно разгадал какую-то страшную тайну. — Закон есть закон, Евгений Ваганыч, ему все подчиняться должны, — загадочно проговорил он и заводил пальцем по бумаге. — Я вот не могу здесь найти, кто платить должен, тут только размер имущества. Ни про ремесленников, ни про купцов не вижу. — Это я ради красного словца, Арсений Сергеич, простите старика.       Князь кивнул. В последний раз осмотрел документ и резко поднялся с трона. Встряхнул пергамент и протянул советнику. — Мал золотник, да дорог, как говорится. Разумом бояре наши не вышли, — сказал князь, когда старичок забрал бумагу. — Объяви на завтра собрание, Евгений Ваганыч.       Арсений Сергеевич пошёл к выходу, старичок за ним. — С боярами, Арсений Сергеич? — Нет, купцов тоже зови. И ремесленников. Вообще народ собирай, перед всеми выступим, — сказал Арсений Сергеевич, прежде чем приказать стражникам раскрыть ему двери из зала.       Сразу послышался грохот — вельможи, что, должно быть, стояли у двери, все вдруг попадали в попытке выслушать что-то. Князь окинул строгим взглядом и так уже запуганных охранников с копьями, после чего под смиренные возгласы вельмож ушел к себе в покои в сопровождении стражников.       Пополудни следующего дня на площадь перед Кремлём собралось столько народу, сколько там не собиралось с самого отъезда князя в Орду, отовсюду лился шум. Толпа крестьян, мужчины в рабочих рубахах и женщины в платках, а также ребятишки толпились в самых задних рядах, люди побогаче стояли поближе. У самого центра, где должен был выступить посланник великого князя, расположились на меховых лавках бояре, что расслабленно щёлкали семечки и выкидывали шелуху наземь. Часть слушателей была недовольна, их сорвали с работы, а кто-то этому наоборот радовался. Когда вышедший к центру глашатай с уставшим от бюрократии лицом пригласил батюшку читать молитву за Москву, все, и даже бояре, замолкли. Послышался звон колоколов из Софийского Собора. Люди начали креститься. Только после небольшой вступительной церемонии глашатай без каких либо эмоций начал своё объявление, к которому не сразу, но стали прислушиваться, остерегаясь солдатских копий. Он развернул перепись речи и зачитал: — Великий князь Арсений Сергеевич говорит: «Я узнал, что закон в нашем княжестве был осквернён, а ведь я и есть гарант закона», — громко, умело заговорил он, и бояре прямо перед ним начали переглядываться друг с другом. — «Мне нужно было вернуться, чтобы принести порядок в княжество».       Издали кто-то заверещал что-то неразборчивое, но совсем скоро затих, должно быть, от хорошей пощечины стражника. Вестник продолжил объявление. — «Мне рассказали, что закон наш не исполняется должным образом. Взять, допустим, четвёртое положение. Оно исполняется спустя рукава».       На этих его словах, бояре будто бы перестали дышать. Все надулись, как рыбий пузырь, стали всё чаще переглядываться. — «А ведь это оскорбление лично меня», — продолжал глашатай зачитывать речь. — «Я не могу терпеть, чтобы законы в нашем княжестве попирались. Они должны быть исполнены. Закон есть закон».       Раздались свисты и ругательства с задних рядов. Население зароптало. Бояре, у которых отлегло от груди, выдохнули все разом, расслабились. Стали улыбаться. Глашатай поднял подбородок. — «Ведь закон гласит, что все имущественники с собственностью свыше пятисот рублей должны облагаться налогом во что, в сто рублей? Но почему-то из всех отчётов я не заметил, чтобы хоть кто-то из бояр хоть раз эту подать заплатил», — глашатай ухмыльнулся, глядя прямиком на передний ряд из побледневших, точно смерть, мужчин. — «Непорядок. А ведь у наших вельмож собственность точно больше пятисот рублей».       Свисты прекратились. Начались шепотки. Бояре молчали. — «Приказываю своим именем с этого дня собирать подать со всех, кто к тому обязан», — докончил вестник, сложив бумагу и дальше говоря уже по памяти. — «Также по нашему распоряжению подать будет становиться тем больше, чем ценнее имущество, начиная сразу с восьмисот рублей дохода. Распространить изменения в Русской Правде среди населения».       На сём толпа разразилась кровожадными криками. Люди вопили слова благодарности князю и угрозы в сторону резко сгорбившихся бояр, что не смели выдать и звука, белые, точно снег. Кого-то стошнило. Они не могли напрямую ослушаться князя, не могли и отменить свой собственный закон, дабы не пасть в глазах людей. Смотрящий на процессию с небольшого и незаметного балкончика Кремля, Арсений Сергеевич ощерился от удовольствия. — Будут платить, Арсений Сергеич, будьте покойны, мы их в два счёта разорим, — злорадно прошептал ему стоящий рядом Евгений Ваганович. — Завели вы их в ловушку, ничего не скажешь. Того и гляди, попросят отменить положение. — Конечно попросят, тогда и отменю, — ответил ему Арсений Сергеевич, направляясь вместе с советником обратно внутрь здания под восторженные голоса купцов и ремесленников. — Слышишь, Евгений Ваганыч, как радуются? А ведь я им лучше не сделал, только боярам хуже, а веселятся, точно дети, словно их самих от подати освободил. Крестьян закон вон вообще не коснулся, а благодарны.       Евгений Ваганович по-мальчишески засмеялся, и князь не смог сдержать улыбки. Кажется, кто-то из солдат позади тоже издал усмешку. — Такой вот народ, Арсений Сергеич, он везде любой, что на Руси, что в Османии, что в Орде. Ну да что там… Ах да! — советник достал из-за пазухи письмо, подписанное по-грузински. — Ваш друг изволил передать, что вскоре прибудет в Москву.       Арсений на мгновенье замер, чтобы рассмотреть подпись. Его лицо расцвело. По-грузински он не читал, но имя прочесть был в состоянии чисто по виду. — Ну, пусть приезжает. Встретим хлебом-солью.