Быть (с) собой

Спустя некоторое время

Череда дождливых дней, закрывших светлое небо густыми низкими тучами, кажется нескончаемой. Вторую неделю постельное белье не просыхает от влажности, и по утрам создается впечатление будто бы ночь прошла в луже. И обычно Гон легко справляться с любой погодой, но на этот раз проливные дожди успевают вымотать и его. Хотя возможно… многим больше его изнуряет жадный и пылкий Хиси. В последнее время он стал совсем нетерпелив. Если раньше они умудрялись по нескольку дней неустанно пересекать на своих двоих густые джунгли или усыпанные пшеницей поля, то в последнее время двойник Хисоки предпочитает походам перину кровати и не выпускает Гона из объятий. — Давай закажем завтрак в номер? — в очередной раз просит он, закидывая длинные руки Гону на плечи. Его накрашенные помадой губы улыбаются, а взгляд искриться озорством. — Ну пожалуйста, — шепчет он, замечая сомнение, и следом оставляет смазанный красный отпечаток на смуглом лбе. Это работает лучше любых уговоров. Теперь прежде чем куда-то выйти, Гону придется отмывать стойкую краску с лица, и, если средство для снятия макияжа вновь окажется куда-то припрятанным, этот процесс затянется надолго. — Ты же знаешь, что это нечестно, — выдыхает, сдавшись, Гон, и улыбка Хиси становиться шире. — Так я закажу? — уточнят довольный хитрец, теряя к кивнушему Гону всякий интерес. В пару шагов он доходит до телефона, берет в руки давно изученное меню и вполне мило разговаривает с кем-то на том конце провода. За окном хлещет по открытому кафелю балкона проливной дождь, а на кусочек пляжа, виднеющегося в промежутке между соседними корпусами гостиницы, накатывают волны. Грустное время для отдыха. — Гон, у них закончились яйца, — громче подает голос Хиси, прикрывая ладонью трубку. Видимо научился этому жесту у самого Гона, когда он разговаривал с Хисокой и хотел скрыть от него их маленькие тайны. Взрослая версия этого парня точно не оставила бы их в покое, если б узнала о совместном вечере макияжа, который должен был остаться тайной в их общих воспоминаниях. Впрочем, как после оказалось, исподтишка Хиси все же сделал на память фотографию размалеванного, точно яйцо фаберже, сияющего хайлейтером лица Гона. — Тогда пусть несут, что есть. — Окей, — легко соглашается этот невыносимый парень, и уже на лице Гона растягивается улыбка. “Окей” из его губ звучит так забавно-неправдоподобно, как пошлости из губ Курапики, и точно походит на его плохое влияние. Хиси заказывает овсяную кашу, и еще раз что-то уточняет. Его голос заглушают разбивающиеся капли усилившегося дождя. Может быть и не так плохо остаться в такую погоду дома? — Завтрак будет где-то через полчаса. И мы можем успеть… — становиться ласковей чарующий голос, и Гон прикрывает глаза, когда чужие прохладные руки касаются его обнаженного живота. По чувствительному после сна телу пробегает дрожь и концентрируется точно между ног, вызывая мгновенное желание. За талию Хиси мягко притягивает его к себе, целует в шею, щекоча дыханием, поднимается выше, носом утыкается в ложбинку за мочкой уха, и все мысли о сопротивлении исчезают. Взамен приходят лишь ощущения. Колкая обивка дивана раздражает спину, влажность оседает на коже липкими холодными каплями, шея неудобно изгибается из-за набитой до предела подушки, но его поцелуи затмевают все неудобства. — Красивый, — шепчет Хиси, щекой утыкаясь в его ступню и бадая лодыжку. — Такой красивый, — присасывается он с жарким поцелуем, и Гон изгибается, царапая короткими ногтями жесткую обивку. Кажется, пропадает звук дождя, а серый потолок привлекает внимание прошедшей поперек него трещиной. Для столь дорого места, управлящие должны качественней следить за состоянием номеров. Да и диван могли бы поставить помягче и побольше. — Я буду нежным, — ласкают слух заботливые слова, и Гон сам раскрывает ноги, стоит чужим пальцам коснуться его колен. — Ты и так самый нежный. Хиси нависает сверху, каким-то чудом умещаясь на узкой сидушке. Может этот диван специально сделали таким маленьким, чтобы никто не пачкал его обувку? Вот только все равно эта уловка не работает. — Можешь не растягивать, со вчера прошло слишком мало времени, — останавливает его осторожные руки Гон. — Я готов. Только добавь жвачки, — шепчет, поднимаясь, он прямо в изогнутую раковину уха. — Не тяни… — Я уже.. — и в этот момент первые густые капли падают точно между раскрытых ягодиц. Член вздрагивает и выделяет росинку чистой, прозрачной смазки. Жвачка соскальзывает ниже, тянется вниз, к копчику и пропадает в колкой ткани где-то под тазом. Воздух сотрясает жаркое, теплое дыхание. Оно заставляет легкие глубже дышать, а сердце сбиваться с ровного ритма. Гон разводит ноги шире, задирает бедра и, встретившись взглядом с расширенными зрачками золотых глаз, просит: — Возьми меня. И Хиси берет. Берет все, что помогает ему чувствовать жизнь. Руками он обхватывает колени, подтягивает Гона выше, закидывает его ноги на плечи и медленно, но глубоко входит, вызывая длинное сокращение в районе живота. Закатывая глаза, Гон прерывисто стонет. Так — слишком хорошо. Но ровно также, как с напористым и ненасытным хищным Хисокой. Хиси старается. Натренированный проведенным вместе месяцем, он знает потаенные места, отключающие последние связные мысли в темноволосой голове и нагло пользуется своим преимуществом. Его пальцы капают жвачкой на топорщащиеся соски, иногда тянут за невидимые остальным нити, и Гон утопает, болтает головой из стороны в сторону, часто дышит, тянется вслед за твердеющей аурой, и отдает свою, светясь подобно искрящемуся проводу. А затем скоро наступает конец… Белые капли орошают его живот, пачкают шею и закатываются в пупок. Оказывается, что дождь все еще бьется о гладкий кафель балкона, и его брызги будто достают до их липких, влажных тел. Только сухое полотенце помогает убрать следы их несдержанности и придать мимолетное ощущение свежести. Немногим после приходит официант, и Хиси напоказ флиртует с ним, то и дело, бросая смешливые взгляды на Гона. Они едят. Затем отдыхают. Снова занимаются сексом, и так по кругу. Ложась спать, Гон не чувствует рук и ног, зато ощущает покалывание на члене и тянущий дискомфорт ниже. — Завтра мы пойдем учиться взрывать концентрацию жвачки, а иначе никакого секса, — звучит перед сном жесткий ультиматум, и золотые глаза недовольно щурятся. — А если я захочу тебя утром? — уточнят Хиси, и остается недовольным услышанным ответом. — И что, что раньше я хотел меньше? Какая разница, что было когда-то, если нас двоих все устраивает! — заявляет он, опуская ладонь поверх мягкой ткани белоснежных трусов, скрывающих крепкие бедра. Гон ускользает от этого прикосновения. — Хватит, Хиси, я правда устал. Все мое тело болит… Мне даже сидеть больно, — получается почти жалобный выдох, но действует он, как надо. На утро Гон действительно умудряется проснуться сам и даже раньше своего ненасытного любовника. Боясь его потревожить и потерять ставшее таким дефицитным личное время, он осторожно поднимается и на цыпочках ускользает в зал. Устраивается на диване, недовольно отмечая болезненность в пятой точке, и переписывается с Хисокой, не замечая, как проходит время. Его прерывает стук в дверь. Оказывается, горничная пришла уточнить нужна ли им сегодня уборка. Гон мотает из стороны в сторону головой, переводит взгляд на часы и ужасается — обычно Хиси встает не позднее семи утра, а стрелки уже перевалили за полдень. Игнорируя пиликанье смс Хисоки, он направляется в спальню, уже представляя с каким удивлением посмотрит на него Хиси, когда узнает сколько он проспал. Затем он пойдет в ванную, а Гон настоит на том, чтобы поесть по пути к крытой парковке неподалеку, где дождь не помешает им тренироваться. — Доброе утро, соня! — открывая дверь, громко произносит Гон. Он огибает край кровати, протягивает руку к простыне, и прежде, чем сдернуть тонкую накидку, замечает серое окаменевшее лицо. Намеченное движение срывает простыню, и под ней обнаруживается скульптура точь-в-точь похожая на Хиси. Наверное… не скульптура. Наверное… он. Скрутившийся калачиком, притянувший ноги к груди и сжимающей в ладони телефон. Оторопев, Гон делает шаг назад и чувствует, как тяжело начинает биться о ребра сердце, а пульс подскакивает, заглушая в ушах все звуки. Он моргает, отводит взгляд и каким-то чудом оказывается у телефона, оставленного в гостинной. Из трубки с ним уже воркует Хисока, смеется, заигрывает и намекает на постель, в продолжение их длинной утренний переписки. — А ты можешь приехать сегодня? — невпопад спрашивает Гон, но его собеседника так просто не сбить. Хисока уже разошелся, из его губ сыплются отменные пошлости, а игровое настроение ставит в тупик. — Нет, послушай… я не смогу здесь один. — Один, конечно, не сможешь, но для чего я отправил тебя с Хиси? — невинно спрашивает смешливый голос, и Гон ощущает, как слабеют его ноги. — Или вам двоим так сильно не хватает меня? — Его больше нет… — слова, вылетевшие из его же рта, звучат почти бессмысленно. — Мы заснули вчера и… — Заснули? — переспрашивает Хисока, уже без прошлого азарта в голосе. — Подожди, с ним что-то случилось? С этим его вопросом первые крупные капли стекают на загоревшие еще до недели проливных дождей щеки. Все… взаправду. — Гон? — звучит через динамик его имя. — Гон, я уже собираюсь! Где вы? Где-то в ***?.. Скажи точный адрес… Так, хорошо… Корпус два, номер четыреста пятнадцать. Стой, номер я уточню, когда подъеду… Зайчик мой, тише, я приеду, и мы со всем разберемся. Ничего не делай, я скоро буду. Хисока обещает приехать скоро, однако его “скоро” затягивается на целые сутки. Все также, как и вчера, льет дождь, стуча крупными каплями о кафель балконного пола. Пахнет сыростью номер, и полотенца, брошенные у ножек дивана, не просыхают. Мышцы скручивают голодный желудок, но от мыслей о еде подступает тошнота. Заходить в спальню страшно. Страшно настолько, что Гон пытается ее игнорировать, не думать, ни о Хиси, ни о Хисоке, ни о его звонках и уж тем более о том, как до невообразимости похожа на Хиси мертвая статуя. Он не хочет видеть ее вновь. Он не сможет посмотреть в ее безликие глаза. С его глаз катятся слезы. Он находит себя стоящим у кухонной раковины и справляющим нужду прямо в нее. Отвратительным. Мерзким и трусливым. Темнота окутывает его обессиленное, мокрое тело. Лишь тонкая полоска света проникает в номер из коридора в щель под входной дверью. Гон не помнит закрывал ли ее на замок после того, как в его мир ворвался мягкий женский голос. — С вами… все хорошо? — интересуется горничная, прежде чем уйти. Но похоже Гон плохо умел притворяться, потому как через пару часов, она вновь возвращается. Стучится в дверь и заглядывает внутрь, под предлогом смены полотенец. Ее предложению Гон кивает, и свежая белоснежная стопка оказывается на тумбочке у входа. — Завтра мне необходимо будет убраться. По правилам гостиницы постояльцы не могу отказываться от уборки более двух дней подряд, — сообщает она, и Гон отвечает что-то такое, что даже заставляет девушку улыбнуться. А потом наступает ночь… Гаснут окна номеров соседних корпусов, выключается музыка в саду, и полоска света у двери становится тусклее. Вместе с ночью приходит и тишина, жуткая, съедающая, приносящая пугающие мысли. Гон сидит на диване, подтянув ноги к груди, и смотрит в одну точку — на линию стыковки паркета на полу. В его мыслях — Хиси, наивный, радостный и любопытный. Кажется, что он еще здесь. Кажется, что скоро придет и потребует внимания, такого, которого Гону много, которое заставляет прогибаться тело и теряться во времени. Хиси умеет путать все планы. В этом он точь-в-точь как Хисока. Вот только в остальном они с Хисокой совсем разные… В этом Гон убеждаться, когда под утро переступает порог номера оригинал Хиси, как всегда блистательный и даже не запыхавшийся. — Прости, что так долго, — произносит он, закрывая за собой дверь и включая свет. Яркие лампочки бьют по глазам, и Гон жмурится, опуская к полу опухшее лицо. Он ждет объятий, теплых и успокаивающих, дающих хоть немного любви. Но вместо них получает сухой вопрос: — Где он? Губы отказываются произносить хоть слово. Гон чувствует, как вновь подступают к его глазам казалось высохшие слезы, и рукой указывает на открытую дверь. Хисока делает шаг. Кажется, что из той комнаты, куда он направляется, тянет ледяным ветром, и резко приходит осознание: Хиси… уже никто не поможет. Даже Хисока, даже энергия, даже его Скульптор. — Не уходи, — шепчет онемевшими губами Гон, и, не оставляя выбора, хватает Хисоку за руку. — Ты же пришел ко мне, — заглядывает он в узкие глаза, и Хисока резко оборачивается, оказывается в крепких объятьях, а затем поднимает своего мальчишку под попу. — Держись крепче, — велит он. Проходит лишь пара секунд, и жар его сильных рук сменяет холод. Каменная столешница неприятно обжигает ягодицы и заставляет поджаться яйца. Гон отчаянно хватается за чужую спину, желая то ли проникнуть под ее кожу, спрятавшись где-то под позвоночником, то ли, расцарапав ее, почувствовать запах живой крови, теплой, густой и жидкой. — Тише, — шепчет Хисока, ластясь к оголодавшему Гону сильнее. Их тела соединяются — прижимаются бедрами, животами и грудью. Яркие лампочки все еще слепят глаза, под бедром щиплет кожу край металлического кольца меню, а губы сменаются жестким, рваным поцелуем. Хисока совсем не нежен. Его руки грубы и бесцеремонны — они лезут сразу под ширинку. Они не спрашивают, не просят. Они берут. Берут жестко, сухо, почти больно. Совсем скоро Гон оказывается без штанов. Его ноги разведены в стороны, а тело пронзают два когтистых пальца. Ощущения внутри странные — Хисока не потрудился создать смазку, а слюни практически мгновенно высохли. Его точно насаживают на кол, но противится Гон не в силах. Эта боль меньше, чем та, что застряла в горле. Эта боль помогает забыть его ласку. Наконец, Хисока меняет пальцы на свой член. Плюет на него, размазывая жидкость по стволу, а затем вставляет. Сразу и до конца. Налитый силой член выбивает воздух из легких, а руки Хисоки приземляются по обе стороны от сокрытой футболкой вздымающейся груди, точно ловя Гона в клетку. Толчок — хочется упереться ногами в его бедра. Еще один — попросить о нежности. А затем, остается лишь желание отпихнуть его. Хисока идиот, если выпускает так свою злость. Гон… идиот вдвойне, раз позволяет ему это. Резкие толчки сворачивают внутренности. Больно. Но Хисока не Хиси. С ним боль уже бывала. Жесткие руки хватают Гона за талию, когда тот под напором сползает по столу дальше. Когти вонзаются ему в живот и тянут, насаживая бедра сильней. Сегодня Хисока особенно безжалостен. Настолько, что в уголках глаз выступают слезы. Он вбивается грубо, а затем начинает двигаться совсем отчаянно. Внутри все сводит, пульсация заставляет тело гореть, а ладони сжиматься в кулаки. Злоба в воздухе нарастает. Давит на конечности и заставляет зародится животный страх. Гон собирается с силами впечатать голую пятку Хисоке прямо в грудь, но тот замирает и через мгновение его лицо искажается в удовольствии. Пара расслабленных движений размазывает сперму. Наконец, Хисока выходит. Он переводит дыхание, поправляет выбившиеся пряди, и Гону хочется лишь закрыться, свернуться калачиком и ни о чем не думать, провалившись в успокоительный сон. Однако, сомкнуть ноги ему не позволяют. Хисока фиксирует его колени руками, а затем опускается, беря в рот. Его рот влажный и горячий, мгновенно дарит удовольствие. Язык играется с мягким членом, катает его по кругу и забирается под крайнюю плоть. Хисока не собирается оставлять его без наслаждения. Он умело всасывает мягкий орган, и тот начинает твердеть. Мир вокруг сужается до его умелого рта. Гон стонет. Расслабляется. Раскидывает в стороны руки, и толкается навстречу. Он не думает о том, как выглядит это со стороны. Он не думает о Хиси, о начавшем светлеть дождливом небе и о том, как жить дальше. Ему приятно и больно. Он не зол на Хисоку, он даже рад оказаться под ним. Ведь теперь тянущее, чарующее ощущение их крайнего с Хиси раза, навсегда вычеркнуто за пеленой пронзающих мышцы болезненных сокращений. После Гон провалится в сон. Неудобный и холодный. Хисока так и оставляет его на столе, разве что набрасывает сверху простыню. Потому беспамятство Гона длится недолго. Он не знает сколько точно проходит времени, но на улице сквозь тучи изредка пробивается солнце, и, наверное, бесконечной череде дождей вот-вот суждено закончится. Гон упирается ладонями о каменную столешницу и поднимает свое точно избитое тело. Он замерз. Камень выхолодил спину и ягодицы так, что казалось ни один орган внутри не был согрет остывшей кровью. Сев на край, Гон оборачивается. В гостинной никого нет. Как и нет очертания тела на кровати. Он не собирался смотреть в спальню, но дверной проем точно по направлению движения его взгляда открывает вид ровно на то самое место, куда вчера лег спать Хиси. Позавчера… К горлу вновь подступает ком. На этот раз не от ошеломления и тяжести, а скорее от осознания своей трусости. Ведь обнаружив пустую кровать, Гон ощущает лишь успокоение… Отвратительное и… точно, что аморальное. Он спрыгивает со стола, проходит на негнущихся, затекших ногах к дивану и вжимается спиной в его колкую спинку. Вокруг тишина, и только приглушенный звук музыки с улицы пробивается через закрытые окна. Гон смотрит на притаившуюся возле чайника пачку чипсов с сырном вкусом, и чувствует как намокают его щеки. Он зажмуривает с силой глаза, переворачивается лицом к дивану, и, удивительно, но почти сразу засыпает.

***

Хисока возвращается позже, громко и шумно. Распахнув дверь, он вваливается в номер, направляется прямиком к столу и ударяет чем-то стеклянным о его поверхность. Следом к этому чему-то стеклянному присоединяются упаковки из полиэтиленового пакета. Его спина закрывает большую часть вываленного содержимого, но Гон успевает выцепить взглядом треугольный кусок вакуумированного сыра. — Вставай, — отдает он приказ, даже не оборачиваясь. Затем, комкает в руках пакет и отправляет его в сторону кухонки, куда и делает шаг. На столе за его спиной обнаруживается длинная бутылка с пугающим зеленым содержимым, упаковка сока, шоколадка и магазинные запечатанные сыры. Что ж, видимо, Хисока захотел показать ему что-то новое, и возможности оказаться явно не предусмотрел. Впрочем, Гон вполне не против утопить свои чувства в алкоголе. Пока он поднимается, дергаясь и кривясь от пронзающей боли их утренней несдержанности, Хисока находит в стеклянном шкафчике винные бокалы. — Нарезай сыр, — велит он, опуская нож на стол. Гон слушается, избавляет закуску от пленки, делит на неровные кубики и выстраивает из них гору на тарелке. Затем нарезает на дольки подставленный под руку лайм, и наблюдает за тем как ядреная зеленая жидкость, напоминающая разве что химический реагент, наполняет дно бокалов. Один бокал Хисока оставляет почти пустым, с зеленой жижей на дне, а второй щедро разбавляет апельсиновым соком. Он отставляет бутылку в сторону, и Гон наконец успевает прочитать название этого пугающего напитка. Сегодня они пьют абсент. — Садись, — усаживаясь за стол, кивает Гону на противоположный стул, Хисока. — И возьми сразу шоколад, — предупреждает он, и эта рекомендация оказывается так кстати. Даже несмотря на разбавление сладким соком, абсент обжигает горло. Проходит точно бритвой по пищеводу и пропадает в желудке, оставляя после себя жгучую горечь и невозможность надышаться. Гона пробирает с головы до пят, он жмурится, затем распахивает глаза и хватает ртом воздух. Хочется засунуть руку в горло и расцарапать его. Как вдруг у его губ оказывается рука Хисоки. Тот запихивает что-то ему в рот, и по языку распространяется сладость. — Глупыш, надо же быть осторожней с новыми напитками, — усмехается Хисока, и прежде чем отстраниться, нежно проводит ладонью от его уха до подбородка, очерчивая линию челюсти. — Но ты бы мог и предупредить, — сглотнув последний сладкий сгусток растопленного шоколада, произносит Гон, чувствуя, как после первой же пробы, растекается по венам крепкий алкоголь. Он слишком давно не пил, чтобы начинать так резко. Впрочем, на его претензию Хисока лишь улыбается. Он берет своими длинными пальцами кусок сыра, отправляет его в накрашенный рот, и начинает рассказывать о том, как по его мнению бездарно и глупо провел он эти полтора месяца. Говорит об Иллуми, о Куроро, внезапно о Каллуто и еще о стольких других людях, что Гон не успевает запомнить их имен. Хотя вряд ли хоть о ком-то из новых безымянных лиц Гон услышит когда-то еще хоть что-нибудь. Они пьют. Много. Будто бы оба хотят напиться. Спирт все также, как в первый раз, обжигает при каждом глотке горло. Рецепторы сводит от горечи, и, кажется, что оставшаяся половина бокала поможет совсем забыться. Вот только Хисока путает все карты. Он выкладывает на стол телефон. Его телефон. С объемным черным чехлом и отслоившимся с нижнего краю защитным стеклом. — Он держал его в руках, — произносит Хисока, и его голос впервые за все их алкогольное чаепитие звучит столь серьезно. — Пароля там не было, потому я прочел, что он писал и не успел отправить… Думаю, неправильно бы было не показать это тебе. С его словами дарованная абсентом отрешенность сменяется участившимся сердцебиением и нарастающим в ушах гулом. Перед глазами темнеет. Дрожащей рукой Гон дотягивается до телефона и точно обжигается о него, едва ли не роняя из рук. На небольшом экране дешевого девайса всплывает стандартная заставка с ночным городом, которую Хиси не потрудился поменять, а затем, когда Гон разблокирует чужой телефон, перед его глазами тут же всплывает окно их диалога. Пара простых сообщений о том, куда Хиси пошел и когда вернется, и одно не отправленное… так и оставшееся лишь напечатанным в окне набора текста… Гон, в последнее время мне так страшно... Энергия больше не задерживается во мне, и сколько бы не прижимался к тебе все не могу согреться. Прости, что не сказал об этом раньше и не разбудил сейчас, но… я не хочу чтобы ты это видел. Мои руки уже почти не слушаются, и мысли как мягкая вата. Но я чувствую, что ты не сможешь помочь. Прости. Знаешь, ты так громко дышишь. Твое дыхание меня успокаивает. Дыши еще долго. Очень долг — Это признание, — произносит Хисока, когда Гон отрывает помутненный соленым морем взгляд от экрана. О поверхность стола, скатившись по щеке и подбородку вниз, с грохотом разбивается слеза. Сначала одна, потом вторая, и так незаметно по гладкому камню начинает барабанить град. Кажется, на этот раз дождь пошел прямо в помещении. Гон чувствует как намокают его щеки и забивается нос, как беспорядочно хватают воздух его легкие. Внутри — все разрывается. Голова идет кругом от душераздирающих строк. Он хочет перестать прокручивать в мыслях слова Хиси, но взамен, подлое воображение, рисует куда более страшные картины. Как он лежит, как дрожит, как прижимает к груди ноги и терпит… Это больше, чем Гон смог бы переварить. Это сильнее. Оно выворачивает душу, затмевает разум и калечит. Больно, метко и точечно. Гон не выдерживает. Он запрокидывает к потолку голову, чувствует, как слезы тотчас стекают ему в уши, и кричит. Громко и отчаянно, надрывая связки и не думая о приличиях. Хиси хотел жить. Он был живым. Он чувствовал, он просил, мечтал, любил… Он любил его! Любил и так ни разу не сказал этих слов! Если бы Гон только знал, почему тот так нежен и нетерпелив был последние дни, то ни за что бы не выпустил его из своих объятий. Он бы шептал ему на ухо признания и отдал бы хоть свою силу. Лишь бы только…. Постепенно крик стихает. Яркая эмоция сменяется жалобным скулежом. Хиси не вернуть. Что толку предаваться пустым раздумьям? Ведь, Гон все равно ни черта не понял и не почувствовал! Вдруг, ему на плечи ложится чужая рука. Это касание выводит из хрупкого равновесия, и Гона точно пронзает осознание. Не он виноват в том, что случилось с Хиси, не он был первопричиной такого конца. — Это ты его создал, — шипит Гон, сглатывая забившие нос сопли. — Зачем? — резко оборачивается он и с зарожденной внутри злобой впивается взглядом прямо в лицо Хисоки. Тот молчит. Смотрит и не двигается. Конечно, ему ведь нечего ответить! Он ведь и хотел получить себе лишь игрушку! Но Хиси не был игрушкой с самого начала… — Зачем ты создал того, кто мог жить? — продолжает Гон. — Он ведь был живым, ты понимаешь?! Он не был тобой! Он хотел быть другим! Ты создал другого человека! — Его создал не я. И, если быть честным, он не был человеком. Замах — в лицо Хисоки прилетает кулак. Костяшки оставляют на его скуле неровную вмятину на коже, но за ослепляющей яростью Гон не чувствует силы удара. Он замахивается и бьет еще раз. В тоже самое место, под глаз. Затем удар приходится чуть ниже, потом вбок и так, пока у Хисоки не разбивается о зубы губа. Гон отрывает руку, замахивается и тогда только видет хлынувшую кровь. Хисока останавливает его, крепко сцепив пальцы на запястье. В ушах шум. Сердце стучится так быстро, будто сейчас они бьются по-настоящему. Будто сейчас он в опасности. Давление на запястье крепнет. Видимо так Хисока вымещает злость. — Прекрати, — велит он, и в его словах столько бурлящего предупреждения, что Гона пробирает пот. Хисока опасен. Еще немного и его самообладание пойдет по швам. — Сядь на диван, и дай мне успокоиться, — произносит он, и Гон пятится назад, задевает бедрами стол, разворачивается и убегает в спальню. В ту самую, в которую боялся бросить неосторожный взгляд. За его спиной хлопает дверь. В ушах стучит собственный пульс, а голову стягивает давящее присутствие Хисоки. Он страшен. В гневе он не знает границ и запросто свернет шею любому, кто окажется у него на пути. Будто то обычный человек, Гон или… Хиси. Взгляд тут же находит незаправленную кровать. Страх сменяется ужасом. Гон отшатывается от нее, еле удерживает равновесие и забегает в ванную, запирая на замок дверь. Будто бы какой-то дурацкий замок сможет сдержать Хисоку. В следующую секунду Гона выворачивает. То ли от концентрации чувств, то ли от крепости алкоголя в его крови, но он успевает нависнуть над раковиной прежде, чем его желудок отторгает оранжевое месиво. Он заходится скручивающими приступами, и, когда вновь фокусирует взгляд, вид непереваренной пищи заставляет согнуться в очередном позыве. Наконец, тело ослабевает. Подкашиваются ноги, и Гон приземляется на кафельный пол. На тот самый, где они с Хиси всего пару дней назад стояли друг перед другом на коленях. А ведь ни тогда, ни в их крайнюю ночь Гон не заметил никаких изменений. Ничего… Он лишь наслаждался теплотой его тела, мягкостью объятий и ругался, когда Хиси навалился сверху, мешая свободно дышать. Хиси… был тактильным. Нежным, немного капризным и ребячливым. Он любил обниматься, щипать Гона за мягкую кожу и на дух не переносил одиночество. И этот человек при первой их встрече собирался заделаться отшельником! Глупый маленький мальчишка… Такой же как и сам Гон, связавшийся с жестоким и бессердечным Хисокой. Ведь во всем… во всем виноват Хисока. Его эгоизм, его жажда испытаний и нездоровый интерес к игре не на жизнь, а на смерть. Хисока — мерзавец каких нужно поискать. Беспощадный и бесчеловечный. Машина, созданная для кровавых развлечений. Именно он зачинщик этих наполненных горестью и сдавленным сердцем дней. Хисока умеет сеять вокруг себя лишь горе и хаос, но именно его чертовы руки раз за разом помогают Гону подняться на ноги. Именно его когти царапают щеки, когда холодная вода смывает с губ последствия тошноты, его пальцы скользят по зубам и языку, оставляя ощущение свежести, и именно он опускает ватное тело на пугающую своей мягкостью кровать. Ложится рядом, подтягивает Гона к широкой груди и, черт возьми, начинает петь детскую колыбельную. Как последний идиот, как придурок, не понимающих чужих чувств, но… за его голосом приходит успокоение. Поверхностное, вымученное, принесенное бессонными ночами, но спасительное. — Ненавижу тебя, — срывается с губ Гона шепот, и его заставляют перевернуться, сжимая в объятьях крепче. Нос упирается во влажную липкую кожу, вдох приносит рецепторам родной, знакомый запах, и, притянув ноги к груди, Гон шепчет слова о ненависти, бесконечной чередой повторяя одно и тоже. Хисока целует его в лоб. Нежно, долго, зацеловывая каждый миллиметр от бровей до линии роста волос. И его поцелуи клеймят. Отдают горечью во рту и жестокой правдой — Гон желает говорить лишь о любви, о том, как восхитительны были проведенные с Хиси дни и ночи, как красив был его смех и приятна улыбка. Каким огнем горели его глаза и каким желанным Гон ощущал себя в его руках. Он любил… и только сейчас осознал как хотел бы признаться в своих чувствах. Но вместо окрыляющих надеждой слов, с его губ срываются проклятья. — Нууу… хватит уже, — слизнув соленую дорожку, произносит Хисока. — Моему зайчику стоит отдохнуть. Завтра нам предстоит длинный перелет и тяжелый день, так что спи, а я… побуду с тобой. И эта вся нежность на которую Хисока способен. Он перебирает пальцами чуть отросшие сальные волосы, прижимает Гона к себе и действительно остается с ним, разделяя чуткий, беспокойный сон. А Гон… Гон ни капельки не врал, говоря, что ненавидит его безрассудство, его необузданную жажду крови и безумные идеи, но это именно то, что делает Хисоку Хисокой. То из-за чего он первым приходит Гону на ум в самых безвыходных ситуациях. И именно Хисока тот, от кого Гону нечего скрывать, кто примет его любым и разделит и вынесет тяжесть любых чувств. Хисока умеет причинять боль, но каким-то неведомым образом он из раза в раз ее залечивает, оставаясь рядом или отпуская, давая свободу и никогда не прощаясь.