Время любить

И мы познали любовь, которую имеет к нам бог,

и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий

в любви в боге пребывает, и бог в нем.

Жарко. Сумрачно. Бесконечно. Простыни льнут к коже, облизывают огнем натруженные колени. Пламя свечей смазывается, теряет четкость. Взгляд различает только алые складки измятой наволочки — и выбившийся из-под белой ленты сияющий нежный локон, то и дело свивающийся в кольцо. Хуа Чэн пытается сосредоточиться на том, как золотящаяся прядь ритмично скручивается и расплетается обратно, тщетно пытаясь сохранить в себе хоть крупицу самообладания — и беспомощно всхлипывает, обожженный жестоко бережным прикосновением, змеино скользящим от груди к шее и смыкающимся под вздрагивающим кадыком. Пальцы на ногах сводит от острого блаженства, хотя лодыжки кажутся уже болезненно-каменными от напряженного натяжения каждой жилки, и вздохнуть выходит с большим трудом. Но даже этот вздох — больше разбитый скулеж истомленного существа, чем дыхание. Удовлетворение подпаливает его как факел, и Хуа Чэн ловит за хвост утекающее мгновенье, вцепляясь в подушку скрюченными пальцами и мимолетно отмечая воткнувшийся в раковину уха и запутавшийся в растрепанных волосах шип серьги. Миг — и пустое нутро затапливает лавой божественной неги, обжигающе струящейся по дрожащим бедрам. Миг — и даже закушенные до крови губы не спасают от глухих захлебывающихся стонов, запоздало вырвавшихся наружу придушенным умоляющим полуплачем. Се Лянь накрывает его собой, прижимается грудью к его лопаткам, целует выступающие позвонки на взмокшей шее, и Хуа Чэн вдруг обнаруживает себя таким живым              трепещущим                                     настоящим каким не чувствовал даже до смерти — той, самой первой, превратившей его в бесполезный блуждающий огонек и заставившей отчаянно метаться в поисках своего бога. Он закрывает глаза и позволяет сорванному дыханию медленно заполнить свои горящие легкие. Лишающие здравомыслия руки оплетают бока защищающей жилистой силой, не давая потеряться в пространстве разворошенной постели. Когда мозолистые пальцы с деликатным нажимом размазывают густую влагу по животу, Хуа Чэн наконец понемногу возвращается из душной пучины тусклого света и скомканных простыней. И — еще пронзительнее прежнего ощущает в себе присутствие. Се Лянь все еще прижимается бедрами к его ягодицам, согревая холодную демоническую кожу своим божественным жаром, — и улыбается. Хуа Чэн это просто чувствует — в ласковом изгибе губ, не перестающих покрывать невесомыми поцелуями его плечи, в лукавом выдохе еле слышимого смешка, во вздрагивающей грудине, тесно вплавленной в его лопатки. Наслаждение догорает, низводя костер феерии до углей сытого удовлетворения, и они расслабленно валятся на постель. Се Лянь опрокидывается на спину, утягивая Хуа Чэна к себе на грудь, и не отпускает его. Утыкается носом в шею, зарывается в свалявшиеся колтуном волосы — и довольно шепчет, согревая влажным выдохом уязвимую заушную косточку: — Если бы я знал, что Саньлан будет таким громким, мы бы сделали это раньше. Хуа Чэн откидывается головой на его плечо, весь подставляясь под мягкие ласкающие прикосновения, и позволяет счастливому смеху вырваться из своего измученного стонами горла. Шелковый сумрак алеющего при свечах полога дрожит сладким маревом перед глазами. — Однажды твой язык точно меня убьет. Се Лянь издает мягкий смешок и, не прекращая мягко гладит его живот, рассеянно отзывается: — Уверен, тебе понравится.