Варшавский мост

В туалете пахнет границей. Пахнет яйцом, тревогой, желатинками из дюти фри, кровью, бумагой, долгой дорогой из столицы к этим трем с половиной кабинкам, как будто это и есть конечная цель нашего побега. Так думать проще, потому что если это – конечная цель, то, во-первых, поздравляем, ты её достиг, а во-вторых... Ну видишь, зайчик, как это было легко? А ты боялся. Я стряхиваю в железное корыто руки (вот уж даже писсуары в качестве раковины смотрелись бы лучше) и тревожно бледнею в зеркале. Меня через границу не пустят, потому что за генофонд испугаются. Таких чудищ надо изолировать. Вот так, стоя перед зеркалом, становлюсь нацистом. Главное вслух такие шуточки не произносить, а то и правда не пустят. Стою перед зеркалом и сцарапываю с себя луковичную шелуху, воспитанно складывая ошмётки в ладошку, чтобы не кидать на пол. Раз, слой радости, два, слой грусти, три, слой злости, четвертый уже не смотрю: начинают болеть щеки от того, как прохудилась кожа. Луковичный человечек с луковичными эмоциями. А мусор, вот, на пол до сих пор стыдно бросать. Кажется, что если выброшу, то окончательно откажусь от всего, что было у меня ещё сто метров назад. Хотя так и надо: со старой шелухой новой обрасти сложно. Но стою с потным сжатым кулаком и трясусь. На улице суетятся, остро вопит ребенок, гавкает овчарка той женщины с конца автобуса, и приходится глубоко вдохнуть-выдохнуть яичный запах. Сейчас выйду и окажется, что в автобусе едет какой-нибудь агрессор, его ссадят, а нас на дополнительную проверку. Пограничники будут шипеть-свистеть своим языком, звучащим как просыпавшаяся крупа в дефиците. Ещё часов пятнадцать простоим, а у меня не хватит ни сериала, ни нервов. Снова запихиваю себя в автобус и тревожно скулю, но тихо, чтоб никто не услышал. Мы на мосту, метров сорок длиной, стоим уже, кажется, пару лет. Я чувствую каждый его сантиметр. Плиты моста скрываются под толстым слоем окурков. Польских, российских, белорусских, литовских, наверняка китайских и южноамериканских. Их годами утрамбовывали тысячи тысяч встревоженных ног. Они ютятся у края и время от времени водопадом падают вниз. Широкая река под нами, всего по колено глубиной, течет по границе атласной лентой. По мелководью вышагивает белая цапля, ловит лягушек. И, главное, непонятно: наших или их. Не Калинов, а Варшавский, не через Смородину, а через Обводный канал. Но я готов поклясться, что абсолютно каждый в этой консервной банке (наполненной слезами, волнением, шелестом документов, воспоминаниями об оставленном доме, запойным чтением новостей) чувствует, как горят наши стопы, когда мы проходим его. Из мертвых в живых, из живых в мертвых. И самое страшное – непонятно, где какая сторона. Я разминаю хрустящие мочки ушей, втыкаю наушники. Сериал у меня не интересный: про эскорт бизнесс в России. Я ни с одним словом в этом предложении не связан, поэтому отклика во мне не находит. Просто сижу и разглядываю вырез на бедре актрисы, когда мой пиратский торрент задумчиво моргает значком загрузки. Ещё у меня есть «Чемодан» Довлатова. Но выбирая между тем, чтобы скучающе рассматривать актрис и тихонько сжимать в горле каучуковый шарик, я всегда предпочту первое. Не травмировать себя насильно, сбегать от реальности, ударяться в эскапизм, загонять себя в депрессивные состояния, говорит мой психолог (остаток фразы про то, что так делать нельзя, я временами игнорирую). Пялясь то на актрису, то в окно, пытаюсь потеряться во времени и немного сойти с ума, чтобы скрасить ожидание. Сумасшедшим всегда легче. С ума не сходится, разве что думается хуже. Думается о том, сколько судеб переломилось здесь, на Варшавском мосту. Сколько эмигрантского пота и слез было пролито, чтобы стечь тонкой струйкой по непонятного назначения железным ежам прямо в реку. А ведь за ним, за «забором», за «стометровкой», за «экологией» то же самое. Те же тополя, тот же цветущий каштан, те хотдоги на заправка, те же лающие собаки в деревнях. Разве что рапса нет и маков больше. И все же... и все же Калинов. Сложно сказать, в какой момент «наше» становится «чужим». Даже страшно подумать об этом, потому что приходится бить себя по фантомному языку (вслух тебе такое смелости не хватит произнести) и сплевывать три раза через плечо, бормоча «яненацист». Но ещё страшнее становится, когда весь этот ритуал в голове прекращается. Когда «чужое» становится «моим». Я боюсь этого так же, как смерти дедушки от рака поджелудочной, как ареста мамы по политической, как папиных восьми лет по сфабрикованному делу. Я боюсь и стучу по дереву, надеясь отсрочить момент, когда несмываемое пятно эмиграции окажется всего лишь потекшими чернилами на ручке. Когда окажется, что дом – это не место. Но это все будет потом. На середине Варшавского моста, на середине сериала, на середине бутерброда с ветчиной, на середине своей эмиграции, ты лишь печально осознаешь, что, кажется, «нашего» у тебя больше нет. Кусая польский хлеб и запивая белорусским яблочным соком, невольно думается о том, что ты теперь нечейный. Что мир ужасно плоский, картонный и пыльный, как поставленная в дальний угол шкафа обувная коробка со всем необходимым, если родители отправят спать в зал (кажется, когда мы продавали квартиру, я не успел ее забрать). Что куда бы ты не сунулся, везде будет одинаково не очень клёво, что мир заканчивается на пейзажах и культурах, которые, конечно, классно познавать, чтобы потом написать в свою инсту пост на три лайка, ну а больше, как будто, и незачем. Что в гостях хорошо, а дома у тебя больше нет. Наконец, спустя восемь часов, автобус громко фырчит, изрыгает черный выхлоп, вьющийся под окнами, и тихонько трогается. В этот момент лучше заснуть. Умирать во сне проще. Так до сих пор и не знаю, где какой берег, но, думаю, воскрешение – штука тоже не из приятных. Если умер, так будь добр лежать себе в могиле, а не мотаться к родственникам на каникулы. Ну и если жив, то на кладбище не лезь. Я старательно жмурюсь, пряча нос от июльского солнца, убаюкивая свою ноющую болью голову. Через пару часов интернет будет. Подруге напишу. Что все, родная, до следующего лета. Если дадут документы. Если мне хватит сил приехать и ещё раз посмотреть в глаза стране, которая вырастила меня. Пройтись по улицам, которые я знаю наизусть, с отвращением замечая, что все меняется. И я бегу подальше от этого призрачного «Дома», осознавая, что даже если вернусь, то вернусь не туда. Я надеюсь, что после смерти я (разумеется, только если буду хорошим и не буду хамить серьезным дядям на фейсконтроле в раю) попаду в две тысячи семнадцатый. И буду проживать ровно четыре года и два месяца раз за разом до окончания нашей вселенной. Если Нойз прав, и вселенная бесконечна действительно, то где-то там я, то есть, копия меня, так же сидит в автобусе, прислонившись к горячему стеклу, но думает не о том, как доучиваться на незнакомом языке, как получить ВНЖ, как подать документы в посольство, куда лучше приткнуться, где твое место, а о том, почему Саша тупая истеричка, и где взять деньги на поллитровку «Спрайта». Если это все, конечно, не утопия, и вселенная бесконечная. Ехать до Варшавы три часа. Если не повезет – четыре. Это примерно пять серий, семьдесят треков, восемь прослушанных глав скучнейшего Джойса и около пяти миллиардов мыслей. Еду, прислонившись лбом к стеклу, и пытаюсь уловить изменения. Наверное, так чувствуют себя рожающие мамочки с осложнениями. Мучаться в страшнейший агонии несколько часов, а потом, когда надо бы выдохнуть... мучаться ещё, но как-то по-другому. Смиренно, что-ли. Кто-то разделывает бутерброд. По салону ползет сладкий запах колбасы с хлебом, я такой последний раз слышал много-много лет назад, вроде, в чьей-то прошлой жизни, когда мы с классом ездили экскурсией на Курган. Если зажмуриться, можно представить, что тебе снова тринадцать и вы едете на памятник ВОВ, а на обратном пути слушаете треки с дешёвой колонки, прыгая по всему салону, как обезьянки. Если зажмуриться, можно представить себе что угодно. Например, дом. Но я не жмурюсь, ведь мама учила: обманывать – нехорошо. Тем более себя.