Прощение

Прохладный воздух отрезвлял, ласково обволакивая его, опутывая, заманивая в свои сети. Он стоял, не в силах шелохнуться, и лишь пряди длинных, чёрных, как ночь, волос будоражились, развеваясь на ветру, то и дело мелькая пред взором. Отвлекая. Он стоял, увлечённый одной лишь только мыслью, и мысль эта угнетала, будто изнутри пожирая, вселяя неведомый раньше страх. Он стоял в ожидании, онемев, но не от холода, и, прищурив глаза, глядел вдаль, всматриваясь. «Должен появиться», — звучит утешающим набатом в голове. Всегда появлялся. А если не появится, он продолжит стоять — упорный чрезмерно... «И всё же явился», — шепчет Феанор благоговейно. И столько всего хочется сказать, но слова не даются, застревают рыбьей костью в глотке, чтобы вырваться наружу сдавленным хрипом, неловким кашлем. — Не смей врать мне, что сомневался. На губах Феанаро мелькает едва заметная взору улыбка. От Финголфина, однако, не скрывается и она: — На устах твоих, коль не обманывают меня очи, играет тень счастья. Так ответь же, Феанор, сын Финвэ: есть ли повод для радости? — молвит младший, сводя брови к переносице, высказываясь так, безмолвно. — Есть, Финголфин, сын Финвэ, и готов я тебя заверить в этом. Ведь воззвал я к тебе, и ты ответил на мой зов. Ночная мгла пеленой укрывала две одиноко стоящие фигуры, пряча их от внешнего мира, друг от друга и, быть может, от них самих. Одна из фигур позволила себе хриплый, полный горечи смешок и ответствовала: — Красиво говоришь ты, брат, однако помню я, что слова твои в самом деле значат, и помню, какую цену должно платить тому, кто им доверится. И сердце пламенного сжимается — глупо, невообразимо глупо — но сжимается. Чувство вины, сжигающая изнутри злость на самого себя и, самое главное, страх. Давно забытый страх, обволакивающий сознание. Он просыпался, потягивался спросонья да ухмылялся, премерзко хихикая над его положением. В последний раз испытывал он нечто подобное в гаванях Альквалондэ, когда оглянулся на убитых братьев, когда понял, что все трупы вокруг — его вина. Его, и ничья больше. Когда в голове уж зрел план дальнейших ужасных — хотя на тот момент думалось совершенно иначе — действий. Когда взор пересекся с пропитанным ужасом взглядом Финголфина, убившего только что одного из своих. По его, Феанаро, вине. И сквозь сжатые зубы — иначе не может — опускается на колени. Даже не опускается, падает, будто подкошенный аль хмельной. Падает, не поднимается. Не смотрит. Не смотрит потому, что лицом своим в ноги ему утыкается, унижаясь. — Воистину правду и только правду сказываешь ты, брат — посмею назвать тебя так. И молю я о прощении твоём, и если вера твоя ко мне не обернётся, клятву я принесу... И прерывает его не голос, родной, тихий и мягкий, как ожидалось, а рука, коя опускается на голову его, в кудри чёрные зарываясь. Рука спускается ниже и берёт его уже за подбородок, заставляя взгляд на него, Нолофинвэ, поднять. И Феанаро поднимает. И пусть не хочется смотреть, не хочется даже думать о том, что может узреть старший в глазах брата, но поднимает. — Никогда, — мягкий, едва различимый на фоне завывающего ветра голос. — Никогда, Куруфинвэ, не смей ты думать о прощении моём. И никогда, прошу тебя, не давай клятв. Аль не помнишь, к чему предыдущий твой обет привёл? И ещё одно одолжение, молю, сделай мне: поднимись с колен. Ибо негоже королю унижаться перед вассалом своим... Сердце пропустило удар и замерло, в недоверии прислушиваясь, слова брата осознать пытаясь. Врёт, насмехается? Но Финголфин не таков — лучше Феанора. Всегда был лучше. И снова вина сжигает. — Тебе вести, мне следовать, — процитировал младшего Куруфинвэ, неверяще выдохнув. Тут уже лик Ноло озарила улыбка — полупрозрачная, лёгкая и мимолётная. Но Феанаро запомнил её, запомнил навсегда, ведь улыбка эта была в тот момент настолько дорога ему, как никогда не были Сильмариллы. И на краю затуманенного сознания нолдо мысль пронеслась, что даже похож был брат на величайшее его творение — драгоценные камни силы и красоты невиданной: холодные и непоколебимые, но внутри свет столь яркий, что ослепнуть можно. И ослепнуть ради такого не жалко, наоборот — Феанор бесконечно готов был выжигать очи свои светом этим, наслаждаясь теплом, кое несло в себе сияние то волшебное, чарующее... И так же ослепительно прекрасна была для Финголфина одинокая слеза брата, скатившаяся с его щеки. Слеза счастья.