По ту сторону тьмы

      Даша уже точно не вспомнит, когда именно в первый раз в её жизнь ворвались кошмары, что настолько сильно портили сон. Но зато знает, что уже некоторое время не реагирует на них так же остро, как прежде. Никаких вскриков, учащённого дыхания или попыток наладить связь с реальностью. Теперь с пробуждением приходит лишь пустой взгляд. Этакая отчуждённость. Подолгу морщится и нервно трёт переносицу, не желая вставать с кровати. Но всё равно поднимается. В любом случае уснуть уже не выйдет. Вот так и живи бок о бок с бессонницей. Будь она неладна.       По привычке сразу же пошла на кухню. Взгляд в окно. Ещё одна гадкая и противная ночь. Надо отвлечься. И подумать не успевает, а руки на автомате тянутся к шее, дабы расчесать последнюю. Останавливается почти сразу же, как по телу проносится боль. Определённо не мучительная, но и не такая, что её нельзя было заметить. Видимо, раны действительно ещё не зажили до конца. Да и нога. Периодически то подкашивалась, то ныла, из-за чего Донцовой приходилось иногда прихрамывать, недовольно что-то бурча себе под нос. Ничего. Заживёт как-нибудь.       Нервно теребит рукой в попытках найти пачку сигарет. Затем, уже с некоторой злостью, начинает искать необходимое глазами. И всё равно не находит, ведь. Видать, действительно закончились. Но выходить из дома нет никакого желания. Значит, в другой раз.       Достаёт кружку, не особо обращая внимания какую именно. Только потом недолго покрутит её в руках. С обезьянками. Уголки губ скривились в некоторое подобие улыбки. Это была чуть ли не единственная хоть сколько-то значимая керамика, что Даша забрала с собой при переезде в Японию. Случайно вспоминается и то, что раньше любила вещи с этими животными. Где-то в глубинах шкафа, кажется, валяются плюшевые обезьянки. Никак не достанет только. Будто бы не к месту.       Дальше идут поиски вина. Не была в этой коробке всего около месяца, а уже успела забыть, где что лежит. Смешно даже. Кое-как находит. Подолгу морщится, будто бы сомневаясь в надобности сия напитка. Вдруг странный звук. Такой противный и непрекращающийся. Что-то щёлкает в голове. Звонок. Три часа ночи. И кому в такое время понадобилось поймать на себе раздражённую Донцову, которая либо не ответит ничего нормального вовсе, либо во всех красках и со всеми известными ей ругательствами пошлёт рискнувшего смельчака куда подальше.       Однако какое-то глупое и идиотское любопытство всё-таки смогло одержать победу в битве с агрессией и желанием кого-нибудь задеть. И ведь знает, что нелепо. Знает, что потом точно пожалеет. Знает, что если разговор и случится, то ничем нормальным не закончится. Тихо выдыхает. Раз. Два. Три. Поднимает трубку. Пути назад более не было. — Ты сегодня смотрела на небо, Дон-дон?       По привычке хочет начать злиться и ругаться, но потом выдыхает. Нежно и мягко. Промелькнула слабая улыбка. Искренняя. Такая неподдельная. Затем приходит и осознание. Не у неё одной бессонница. Да и бодрствование в столь позднее время суток для Дазая — наверняка этакая ночная рутина, что уже и удивить-то не способна. Как и у Даши. Значит, следует ещё один вывод — они похожи. Хоть в чём-то. И одиночество по ночам теперь можно не брать только на себя одну.       Но лицо держать надо. Ведь кто этот Осаму такой, чтобы вывести её из равновесия и заставить чувствовать хоть что-нибудь, кроме мерзопакостных ощущений, терпкой боли и извечного и столь гадкого желания помыться, которое не исчезает никогда, вне зависимости от того, сколько походов в душ было совершенно? И кто такая сама Донцова, чтобы ещё раз повестись на подобную дурь, вообразив, что у всех этих действий нет подвоха или за ними не стоят чьи-то корыстные цели, и подпустить к себе кого-то до такой степени близко? — Долбозвончик, ты время видел? — вздыхает с раздражением. — Три часа ночи. Три. Грёбанных. Часа. Ночи. — Но ты же не спишь, — от такого довода только закатывает глаза, понимая, что и возразить-то нечем, — Поэтому мы можем поговорить. — Ому, послушай, — приходит осознание, что именно смогло вылететь из её рта, и тут же исправляется, прежде кашлянув пару раз, — Кхм, Осаму.. У меня нет друзей, близких или кого-то там ещё. И меня данная ситуация вполне устраивает. Из чего следует, что менять я её не хочу, и что ещё важнее — не собираюсь. И это не потому, что ты какой-то плохой или неправильный, просто все эти глупости мне не нужны. — Напомню, это ты дала мне номер и попросила позвонить, — её режут без ножа, — У тебя есть проблемы с агрессией и выражением эмоций. Однако, к твоему счастью, я придумал, как именно их можно решить, — ещё хоть одно слово, и Даша точно ударит его через трубку, — Ты скрываешь всё в себе, пока не начнёшь взрываться. Поэтому тебе нужно всего лишь выговориться!       От злости захотелось ударить чем-нибудь тяжёлым. Что за глупости? Что именно о ней взяли и подумали? Да он же о ней ни черта и близко не знает. Но почему-то считает необходимым лезть к Донцовой. В её жизнь. Проблемы. Всё, что невозможно раздражает и всячески выводит из себя. И наверняка потом обязательно потребует с неё что-то такое непосильное в качестве расплаты. Так если хоть грамм смысла во всём этом постановочном цирке, который вот-вот рухнет? — Выговориться, значит.. — Даша только нервно усмехнулась. — Или взорваться?! Ты думаешь, это ахуеть как просто, да?! — перестала всячески фильтровать речь, не до неё сейчас. — Естественно, что я бешусь, когда люди меня доводят! Пытаются увидеть во мне какую-то выгоду, указывают, что именно мне делать.. Используют меня.. И сильнее всего этого меня выводит то, что делаешь ты.. Хватит строить вид, что ты особенный! Что тебе не плевать на меня.. И я хоть как-то интересна тебе.. Потому что всё это неправда..       С каждой новой секундой молчания всё больше понимает, что же именно умудрилась наговорить. Взорвалась. Вспылила. Да ещё и как. Выдала всю себя. Ту стыдливую. Мерзкую и противную. Тревожную. Невыносимую часть себя, что всегда старалась прятать ото всех. Какая же дура. За столько лет так и не научилась держать язык за зубами. И впрямь сумасбродная. И впрямь не все дома.. — С каких пор хоть что-то, сказанное Достоевским, имеет для тебя значение? — Это вообще никак не связано с этой вшивой гадиной! — будто бы перешла на угрозы. — Я слишком хорошо знаю людей и чего именно от меня обычно хотят. И поэтому я не так уж сильно разочаруюсь, если кто-то опять захочет мной воспользоваться. Но когда мне врут — это выводит меня в разы сильнее. — Ну, тогда мне остаётся только опустить руки, — Дазай пожал плечами, — Однако напоследок я могу попытаться заметить, что всё ещё не потребовал с тебя всю ту информацию, хотя мог бы это сделать ещё давно, — притих на пару секунд, — У тебя грустная жизнь, Дон-дон. И тебе нужны друзья. — Вот они-то как раз таки мне и не нужны. Друзьям свойственно умирать, — закатила голову к потолку с тяжёлым вздохом, — На самом деле я завидую тебе, Осаму.. Всё бы отдала, чтобы иметь возможность навещать их так же часто, как делаешь это ты.       Почувствовала, как по лицу прокатилась солёная слеза. Ведь Даша не плачет. Не рыдает. Не всхлипывает. Уже давно. И даже если сильно захочет, то навряд ли будет способна выдавить из себя хоть что-нибудь. Разве что, только прорычит что-то или вздохнёт так тяжко, что и без слов станет всё предельно ясно. А Дазай в ней будто бы что-то пробуждает. Такое забытое и забитое куда-то в дебри. — А как.. — Приняла неправильное решение по собственной глупости, — болезненно усмехнулась, не дав Дазаю закончить предложение, — Впрочем, сейчас смысла это мало имеет. — Тогда я бы мог предложить тебе вариант, где у тебя появится друг и при его пропаже ты даже толком и не потеряешь его. — Это ты мне сейчас так двойное самоубийство предлагаешь? — Даша только хмыкнула. — На самом деле не сказать, что я не понимаю тебя или что-то вроде того.. Я столько времени готовилась и думала, что финал моей жизни произойдёт каким-то схожим образом, если бы я не сбежала в ту ночь. И ничего не случилось, а теперь я не нахожу себе места и не знаю, что делать дальше.. — Всё, что ты сама захочешь? — Но я не хочу? — вдруг какое-то странное осенение. — Я хочу, чтобы ты говорил. — Что прости?       У Дазая действительно отсутствует чувство меры. Отчего пытаться уловить моменты, когда всё-таки наступает пора захлопнуть свой рот, у него обычно выходит из рук вон плохо. Но с Донцовой ситуация какая-то иная. Даже обратная. Его просят не замолкать. Ни на секунду. И пускай сама Даша никогда не найдёт в себе сил сказать истинную причину такой просьбы, однако сам он всё понимает. Ведь его голос каким-то удивительным и отнюдь неясным образом способен успокаивать. — Говори, что угодно, Осаму, — голос у неё тихий, но впервые такой искренний, — Любая чушь, что взбредёт тебе в голову. — Воу.. Правда? Нет, подожди. Нужно поспорить. — Ты чего удумал, долбозвончик? — Я тебя уболтаю, и ты заснёшь первая. — Ха, размечтался! — сама не заметила, как сумела рассмеяться. — Уснуть я могу только от ряда напитков, а не от чьей-то болтовни. — Значит, спорим? На желание.       Даша глупости не любит. Ещё и такие несусветные. Но при этом же и вспомнить-то не может, когда в последний раз соглашалась на нечто подобное. Ведь это звучит весело. Даже придурашливо. Дурачества не для неё. Однако с Дазаем совершенно по-глупому и, быть может, даже по-детски хочется перестать быть вечно серьёзной без единого изъяна. Ведь последние определённо есть у них двоих. В который раз подмечает, что Осаму странный. Впрочем, и сама Донцова — не открытая книга с чёткими инструкциями. Они оба странные. И эти странности почему-то притягиваются. — Значит, да, — с приподнятым настроем прошлась по квартире, дойдя до спальни, — Чтобы упростить тебе задачу, я даже на кровать лягу. Всё равно у тебя ничего не выйде-ет. — Тогда слон или жираф? — Чего? — Выбирай с умом. Это очень важный вопрос. — Обезьяна, — с лёгкой усмешкой ответила Даша, — Я принимаю только обезьянок. — По тебе видно. — По тебе тоже, забинтованный жирафик, — притихла, после стараясь выдумать колкости, только бы не такие обидно, — Что такое? Твой напор подошёл к концу, и ты сдулся? — А я разве рассказывал про свою аллергию на динозавров и саблезубых тигров? — Я вся во внимании, Ому..       Ому. Опять это такое дурацкое «Ому». Язык стал постоянно вертеться называть его именно так. Это уже и саму Дашу раздражает. Он Осаму. Но никакой не Ому. Господи, да как ей в голову вообще пришло настолько идиотское прозвище? Ещё и настолько быстро. Стремительно. Она, что, к кому-то привязывается? Ну, уж нет. Только не сейчас. Не снова. Будет же потом снова больно. Обязательно будет.       Конечно, знает, что будет больно. Так паршиво и вшиво. Будто из груди выбили весь воздух, а земля уходила из-под ног со скоростью света. Донцова знает, что в конечном счёте всё так и будет. Но даже если всё так и будет, то что именно сейчас, в это такое короткое мгновение, мешает почувствовать себя хоть капельку счастливой и, быть может, даже той, кем она была раньше. А невыносимой дурой Даша побыть всегда успеет. Ей ведь не привыкать.       Голос Дазая и впрямь успокаивающий. Хоть и крикливый. Даже чуть громковатый. Но при этом бархатистый. Быть может, даже чуть нежный. И что важнее всего — отталкивающий всё плохое в этом мире. Все страхи. Дурные мысли. Тревоги. И даже бессонницу, что уже больше четырёх лет была бок о бок с Донцовой. От чего с каждой сказанной Осаму бессмыслицей глаза прикрывали всё чаще, а вместо смеха постепенно слышались сладкие зевки, что плавно переросли в провалившейся сон. Такой тёплый и нежный. Приятный и чуть шершавый. И долгий.       И когда проснётся, наверняка будет уже вторая половина дня. Взглянет на телефон. На автомате начнёт пролистывать звонки и сообщения, обнаружив среди последних весточку и от Осаму. Наверняка стебущую её саму и прикалывающую над ней. Но никак не обидную. Без злой насмешки или мерзкого издевательства.

«Кое-кто проиграл, Дон-дон ;...)»

      Но в этот раз среди проигравших находиться никак не обидно. Даже чуть приятно. Да и сама Даша споры любит. Отчего и отыграется ещё. Обязательно. Когда-нибудь выиграет и переиграет. Когда дело дойдёт до очередных разговоров.