Чай со смородиной

Обычно я просыпаюсь первым, сразу встаю с кровати и иду на кухню, чтобы заварить себе чай. В нашем чайнике воды ровно на одну большую кружку, потому что кроме меня им никто не пользуется. Парни предпочитают по утрам пить кофе из кофемашины, и часто смеются надо мной за то, сколько времени у меня уходит, чтобы заварить травы в заварочнике. Иногда я думаю, что начал просыпаться раньше, чтобы избежать их насмешек, а иногда я совсем про это не думаю. Такое, кстати, часто бывает. Я делаю что-то на автомате, и не успеваю задуматься над тем, для чего именно я это делаю. Наверное, мне стоило бы завести привычку тратить время на рефлексию, но, почему-то, я ее не завожу. Вместо этого я завариваю мелиссу, ромашку и листья смородины, которые мы с Кристофом собрали в самый первый день нашего пребывания здесь. Здесь — это на юге Франции, в местечке, скрытом от лишних взглядов массивными, но еще не снежными Альпами. Ближайший домик находится в получасе езды, так что нас никто не видит. А если мы с кем-то и встретимся, разговаривать сможет только Тилль, поскольку в такой глубинке вряд ли кто-то знает немецкий… Мы поэтому и приехали сюда. Изначально план состоял в том, чтобы поделиться идеями, сочинить песни или просто играть вместе, как раньше. Но всю прошлую неделю мы лишь отдыхали и разговаривали. Я не знаю, связано ли это с тем, что у парней нет никаких идей, или это только со мной что-то не так? Почему-то я не могу ничего придумать. Я надеялся, что на природе мне полегчает, и мои надежды во многом оправдались. Мне нравится, что в доме, где я живу, есть еще люди и что кто-то может в любой момент зайти на кухню, посмотреть, как я выбираю высушенные листья смородины с подоконника и посмеяться надо мной. Они, конечно, не со зла, а больше по старой традиции. Я намного младше их всех, наверное, поэтому им так легко подшучивать надо мной. Раньше я злился, и у нас были драки, а потом я понял, что скорее всего буду тем, кто посетит похороны каждого из них. После этого мою ярость развеяло по ветру. Я очень хорошо помню день, когда подумал об этом впервые. Мы были в Испании, записывали второй альбом, и нам часто приходилось мотаться с одного конца острова на другой. В тот день я был за рулем, мы возвращались домой. Парни выпивали. Я тоже выпивал, а потом… Нет. Вспоминать об этом я не люблю. Скажу только, что с годами научился брать ответственность на себя. Мы разбились по моей вине. Тилль сломал руку, Рихард сильно ударился коленом — он до сих пор иногда хромает в непогоду и не понимает, почему. Я не напоминаю ему о той аварии. Я, в принципе, никогда не говорю об авариях. В моей жизни их было две, и впечатлений и чувства вины мне хватило на годы вперед. Я переключаю свое внимание на листья смородины, надеясь, что они смогут перенести меня в наш первый день пребывания здесь. Было тепло, но не душно. Парни объявили перекур и вышли в сад на заднем дворе. Мы с Кристофом — единственные, кто пытается бросить курить. Я уже подумал, что у нас снова не получится, как он позвал меня собирать травы в саду. Мы ходили от куста к кусту, делая вид, что игнорируем соблазнительный аромат табака. Потом Кристоф сдернул лист смородины, растёр его пальцами и сунул мне под нос. Я вдохнул запах, и мне стало вкусно в груди. На какое-то время я забыл про сигареты. Мне повезло, что у меня есть друг, готовый подставить плечо в тяжелое время. Наши с Кристофом «урожаи» легко отличить. Он не занимался собирательством трав, поэтому рвал все подряд и горсткой отдавал мне. Я же подходил к делу с медицинской аккуратностью (или мне хотелось так думать) и срывал листочки у самого стебля. Сейчас, когда я их уже высушил и пришла пора заваривать чай, я понял, что урожай Кристофа мне нравится больше, и что стебли только мешают процессу. Чайник щелкает кнопкой, я разбавляю кипяток холодной водой, и завариваю сложенные с любовью травы в заварнике. От них не пахнет так, как от магазинных, и это хорошо, потому что я тут же понимаю, что они будут потрясающими на вкус. Я отворачиваюсь от кухонной тумбочки и опираюсь на нее, чтобы оглядеть весь тот беспорядок, что мы учинили вчера. Причин устраивать вечеринки не было, но мы все равно устроили. Тилль и Рихард привезли из ближайшего города алкоголь, и мы выпивали. Точнее, пили все остальные, а мы с Флаке угощались его особыми брауни. Наверное, поэтому у меня такое легкое настроение с утра… Паулю, наверняка, придется хуже всех. Он пьет наравне со всеми и даже больше. Проблема в том, что он забывает, что меньше других по комплекции и всегда напивается так, что заканчивает любую вечеринку в туалете над унитазом. Мне не хватает духу сказать ему, чтобы не пытался перепить других, потому что он меньше. Пауль не любит, когда кто-то комментирует его рост. Думаю, дружба с ним по-особенному крепка, поскольку я — единственный, кто не смеется над ним за это. Я вдруг понимаю, что мы часто смеемся друг над другом. Иногда это бывает по-настоящему обидно — вроде того раза, когда Тилль подговорил пилота подшутить над Флаке прямо в воздухе. Если честно, тогда стало страшно и мне, но я никому не рассказал об этом, потому что иначе надо мной бы тоже посмеялись. Мне не нравится, когда надо мной смеются. Это началось еще в детстве. Я очень любил выступать на сцене и пользовался каждой возможностью засветиться перед зрителями. Мне было все равно, перед кем. Однажды я участвовал в каком-то детском конкурсе, в котором участник выбирает помощника из толпы зрителей-детей. Я спросил каждого в первом ряду, и мне все отказали. Остальные участники уже нашли себе пару, а ко мне так никто и не вышел. Я отчаянно всматривался в толпу детских лиц, желая увидеть знакомое, но мне не повезло. Вероятно, я выглядел настолько отчаявшимся, что в зале это почувствовали, и надо мной начали смеяться. Я помню лицо той девочки, которая начала тыкать в меня пальцем. После этого почти все в начали тыкать в меня пальцем. Я разревелся и сбежал со сцены, а потом проплакал в кабинете учителя географии, пока меня не забрали родители. Сейчас, с высоты прожитых лет, я считаю, что это было необходимым событием в моей жизни. Теперь я басист, самый главный человек в группе, и при этом на меня никто не смотрит. Мне по-прежнему нравится выступать, и я делаю это с еще большим удовольствием, чем в детстве. И все же, время от времени, я вспоминаю о том дурацком конкурсе. Иногда мне интересно: есть ли у моих друзей похожие истории? Отчего-то мне думается, что у Рихарда их огромное количество. Он всегда был чувствителен к стыду и критике. Что хорошо, они никогда не влияли на него так, как на меня. Я замыкаюсь, ухожу на второй план и молчу в тряпочку. А он продолжает гнуть свою линию, пробует заново, и не останавливается, даже если ошибается. При этом, мы все знаем, насколько сильно он стыдится делать то, что ему нравится. Рихард как будто не верит, что у него все может быть хорошо, поэтому в моменты счастья начинает сам себя изводить. Мы знаем об этом, и мы всегда на подхвате. Надеюсь, что в такие моменты он испытывает то же тепло в груди, как и я, когда Кристоф предложил мне набрать смородиновых листьев в саду. Рихард заслуживает того, чтобы быть счастливым. А вот Тилль ничего не стыдится. Иногда мне кажется, что он забывает, что его окружают люди. Наверное, это логично и правильно, учитывая то, что теперь он никуда не может пойти, чтобы его не узнали. За Тиллем постоянно кто-то наблюдает. Если раньше он отказывался есть некоторые виды еды, лишь бы его случайно не сфотографировали, испачканным в соусе, то сейчас… Тилль не смутится даже если съест козявку из своего носа, а затем запьет коктейлем из своей спермы, и не то чтобы такого никогда не было… Впрочем, лично я этого не видел, поэтому это могло быть слухами. С Тиллем тяжело понять, что является слухом, а что — вымыслом. Поэтому я ограничиваюсь тем, что знаю о нем за наши года дружбы, и дальше его личных границ не лезу. Остаются Пауль, Кристоф и Флаке… Когда я вспоминаю о них, стыд — последнее, что мне приходит в голову. С Кристофом я познакомился, когда мне было пятнадцать лет. Тогда я был прыщавым тощим мальчиком, у которого только недавно, наконец, опустился голос. Мне выпала честь быть единственным парнем в классе, но при этом девочки меня больше пугали, я только-только окончательно разругался с подругой детства, и остро нуждался в мужской компании. Мне повезло, что жизнь свела меня с Кристофом. Воспоминания, связанные с ним, нравятся мне своей легкостью и непринужденностью. Наше общение не изменилось за долгие годы, и это — самый большой плюс. Мы с первого дня стали друзьями. Иногда я думаю: «Конечно, мы понимаем друг друга с полувзгляда! Мы же ритм-секция, по-другому не может быть!». А потом вспоминаю, что наше знакомство пришлось на период, когда я не знал о том, что такое гитара… Так или иначе, общение с Кристофом здорово повлияло на меня. Я — единственный, кто называет его по имени. Остальные говорят «Дум» или «Шнайдер», но мне все кажется, что оба эти имени звучат издевательски по отношению к Кристофу и совсем не отражают его натуры. Он совсем не Dumm, а скорее наивный и добрый, и нисколько не острый и не резкий. Мне непонятно, почему парни считают его недалеким, ведь Кристоф — один из самых эмпатичных людей, которых я встречал. То, что на его инструменте нет струн и клавиш, не значит, что он глупый и ничего не смыслит в музыке. Больше всего мне нравится разговаривать о музыке именно с Кристофом. Я вспоминаю об этом, когда мой чай приобретает красивый оранжевый оттенок. Найдя более-менее чистую кружку в бардаке общих вещей, я мою ее под струей холодной воды, надеясь, что вчера в ней не смешивали экстравагантные коктейли, а затем заливаю в нее чай. Запах смородины ударяет в нос, и я улыбаюсь. «Ты хорошо пахнешь, и я тебя найду», — пою я про себя. Это что-то из профдеформации, которую приобретаешь, проработав в “Раммштайн” достаточное время. Мы постоянно цитируем строчки из собственных песен. Наверное, это один из симптомов коллективного нарциссизма, но нам все равно. Скорее, я буду безумно грустить, если никто не скажет мне «Эй! Это же мой член!», когда я в очередной раз спалю сосиски на гриле… У меня странные отношения с едой. Когда я был подростком, то ел в таком большом количестве, которое до сих пор кажется мне излишним. Мне повезло, что все ушло в рост, и я не разжирел. А когда мне исполнилось пятнадцать, у меня окончательно пропал аппетит, и я совсем перестал есть. Я мог не есть целый день и случайно перед сном вспомнить, что не успел перекусить. Тогда у меня был выбор: вставать с кровати и делать себе бутерброд или засыпать. Я предпочитал засыпать. Папа не водил меня к психологу, как это сделали родители Флаке. Я не думаю, что поход к незнакомому человеку что-то бы изменил. Все дело в том, что мне и с близкими тяжело быть откровенным. По большей части я молчу, и поэтому люди думают, что мне нечего сказать. Задумавшись о детстве, я вдруг вспоминаю тот день, когда мой старший брат впервые сходил на свидание. Папа начал подшучивать над ним, но я видел, что он страшно им гордился. Я помню, как почувствовал себя чужаком в своем же теле, и, ничего не сказав, сбежал в свою комнату и закрылся там. Помню, как смотрел из окна на соседний дом. «На тебя смотрят девочки со второго этажа и смеются, что у тебя такой беспорядок в комнате», — обычно говорил мне папа, когда пытался заставить меня прибраться. Я смущался и всегда прибирался. В тот день я смотрел в окно и думал: «Интересно, неужели, я совсем не нравлюсь этим девочкам, раз они не хотят сходить на свидания со мной, а только смеются?» Я злился на своего брата за то, что это он, а не я, вступил в отношения первым. Конечно, я был рад за него, но проблема крылась в том, что я вдруг тоже отчаянно захотел отношений. Мне стало очень горько от обиды, злости, и осознания того, что я способен хотеть любви, но не способен получить ее. Потом я вспомнил, что нам задали задание отправить письмо другому человеку… Я написал на конверте рандомный адрес, надеясь, что его получит девочка моего возраста. Не помню, что конкретно было в моем письме, но я хотел отношений, и выдумал что-то романтическое на целых два листа. Уже после того, как я опустил конверт в почтовый ящик, до меня дошло, что я не указал обратный адрес. Поэтому моя избранница, кто бы она ни была, не нашла бы меня. Я тогда успокоил себя мыслями: «Если это судьба, она найдет меня и так». Мне бы хотелось знать, что подумал человек, который получил мое письмо… А вдруг я случайно отправил его своей бабушке? После неудачи с письмом я позвал подругу на прогулку. Я не знал, что собирался ей сказать, но она начала разговор первой и поведала мне о том, что уже месяц встречалась с мальчиком на класс старше. И я опять почувствовал то знакомое неприятное тепло. Сейчас я уже знаю, что это были ревность и зависть. Мне не удивительно, что я связываю их с теплом. Я ненавижу и презираю тепло. Было и другое чувство. Вернее, я бы хотел, чтобы оно было чувством, тогда оно проходило бы само через двадцать минут. Но, поскольку одиночество — это состояние, оно осталось со мной навсегда. Я стал безумно одинок. Мне все еще снились сны о том, что я доверяю кому-то, забочусь о ком-то, что меня успокаивают, гладят по голове… Меня никогда не интересовал секс (по крайней мере, не в первую очередь), но мне было важно иметь возможность уткнуться лицом в чей-то живот и просто дышать запахом, от которого внутри становится по-настоящему спокойно. Мне хотелось, чтобы кто-то посмотрел на мои безволосые коленки, над которыми обычно смеялись все, кто их видел, и сказал: «Олли, мне очень нравятся твои ноги, и их так приятно касаться». Я желал, чтобы кто-то посмотрел на меня без отвращения, без смущения от моего роста или без страха, поскольку это бы означало, что меня видят по-настоящему. Но люди всегда смотрят сквозь меня, и это задевает. Я стал избегать одноклассниц, потому что боялся, что они заговорят со мной, и так я узнаю, что они все уже ходят на свидания, а меня никто не выбрал. Мне было легче фантазировать об отношениях, чем на самом деле заниматься ими. Вот таким, забитым пятнадцатилетним подростком, я познакомился с двадцатилетним Кристофом, показавшимся мне тогда мужчиной, несмотря на то, что я уже был выше него на несколько сантиметров. Он научил меня бриться, и объяснил, что девчонки не любят, когда у парней есть подростковые усики. А еще Кристоф просто рассказывал истории о своей семье. Кристоф из семьи музыкантов. Он умеет играть на всем, у чего есть клавиши, струны или клапаны. У него абсолютный слух, но при этом он не ведет себя, как капризный мальчик (или как Рихард), когда кто-то фальшивит. А еще Кристоф очень настойчивый и… слегка сумасшедший. Всем, кто слышал его игру на валторне, становилось понятно, что у него врожденный талант к медным духовым инструментам. Но Кристофу было все равно на трубы. Он хотел быть барабанщиком, и он сделал из себя барабанщика через многочасовые, изнуряющие тренировки. Сейчас ритм дается Кристофу легко и непринужденно, но я помню каким он был в самом начале, и восхищаюсь прогрессом. Я безумно уважаю его, как профессионала, и никогда не сомневаюсь в нем. Кристоф — один из самых надежных людей в моей жизни. Это я понял, когда мне исполнилось шестнадцать. Папа и брат забрали меня с вечеринки на машине, и мы попали в аварию по пути домой. Мне не сразу сказали, что моих близких больше нет, и я какое-то время просто лежал в палате и скучал. У меня были только ссадины на лице, поэтому мне даже в голову не могло прийти, что водитель и пассажир с заднего сиденья пострадали сильнее… Я любил кататься спереди, потому что мне редко разрешали занять это место. Когда в машине был брат, то он всегда занимал переднее сиденье по праву старшинства. В день, когда меня забрали с вечеринки, я отмечал день рождения, поэтому место уступили мне. Если бы авария произошла в любой другой день, то мой брат остался бы жив. После аварии я много думал о том, почему выжил именно я. То, что моя жизнь продолжилась, казалось мне наказанием. У меня и сейчас бывают моменты меланхолии и размышления в стиле «А что, если?..». Когда умерли мои бабушка с дедушкой, я понял, что такие мысли совершенно нормальны для тех, кто остается в живых, даже если смерть наступила естественным путем. Я часто пытаюсь представить, каким был бы сейчас мой брат. Женился бы он на своей девушке? Сколько бы у него родилось детей? Гордился бы он тем, что я играю в известной группе? Или, как старший брат Флаке, не пришел бы ни на один концерт? После того, как прошли похороны, и все вопросы, связанные с внезапно объявившейся женщиной, назвавшей себя моей мамой, улеглись, Кристоф позвал меня в Берлин, и я остался жить у него и у Рихарда. В Шверин я больше не возвращался. Все важные знакомства произошли через Кристофа. Как и в музыке, в жизни я равняюсь на него, как на своего лучшего друга. Он стал мне вторым старшим братом, и я бесконечно благодарен тому, что познакомился с ним в тяжелое время. Кто знает, как повернулась бы моя судьба, если бы не он? Уж точно я бы не стоял на кухне в домике где-то во Французских Альпах, попивая чай из смородиновых листьев, собранный рваными и грубыми жестами человека, бросающего курить. Я дую на чай, хотя он остыл достаточно, чтобы не обжигать, и отпиваю его. Мне горько, тепло и немного кисло, и от этого на душе становится легче, свежее и лучше. Я люблю чай, и, прикрыв глаза, вспоминаю, как папа обдирал облепиху в нашем саду и потом заваривал морс. А еще он делал сидр из вишни и яблок. Смородины у нас не было, но если бы она росла, и папа сделал из нее чай, он был бы на вкус точь-в-точь как тот, что заварил я. Вдруг из дальних комнат доносятся громкие шаги. Они кажутся мне недовольными и нарочито грубыми, благодаря чему я точно понимаю: Пауль проснулся. Только он мог наделать столько шума, и ему это сходило с рук. Сейчас слишком рано для него, хоть Пауль и нередкий ценитель утренней тишины. Спустя несколько шагов он появляется в дверях, и я вижу его смятое похмельем лицо. Мы не говорим друг другу ни слова приветствия, поддерживая давнишний похмельный нейтралитет. Я быстро набираю воды из-под крана, бросаю туда таблетку витаминов и протягиваю стакан Паулю. Он выпивает все до того, как таблетка успевает раствориться. Я повторяю все еще раз, и он недовольно морщится, почесывая себя по животу. Его глаза по-прежнему зажмурены. Я не уверен, видит он что-то или нет, но молчу и ничего не спрашиваю. Скорее всего, Пауль даже не в курсе, что это я стою перед ним, потому что когда он разговаривает со мной с такого расстояния, его голова смешно задирается, и он начинает жаловаться, что у него затекает шея. Тогда мы отстраняемся друг от друга на расстояние подальше и общаемся либо так, либо сидя. С Паулем я познакомился, когда он уже был известным в “Филинг Бэ” и заработал себе имя, занимаясь сведением музыки. Он никогда не занимался ничем другим, только музыкой. Из нас шестерых, Пауль единственный договаривался с министерством цензуры и добивался разрешения выступать. Из-за этого его часто избегали, и поначалу мы держали в секрете то, что он помогает нам в студии. Пауль — настоящий профессионал и абсолютный сумасшедший, когда дело касается работы. Конечно, мы не могли не быть очарованными им. Мне нравится Пауль. Он легкий на подъем и никогда не устает. Я считаю, что количество энергии, которое Всевышний послал нам обоим, обратно пропорционально нашему росту, и благодаря этому мы идеально дополняем друг друга. И, если Кристоф показал мне, что такое стабильность и упорство, то Пауль показал мне, как правильно расслабляться. Мы с Паулем часто катаемся на байдарках, водных лыжах, скейтборде… Как-то мы проехались на велосипеде от Берлина до Гамбурга, оставаясь ночевать в палатке в лесу. Пауль постоянно шутит. Смешно или не смешно — это неважно, потому что когда Пауль улыбается, улыбаются все остальные, кроме Рихарда. У Пауля душа басиста, но энергия рок-звезды, поэтому он стоит спереди, но играет второй голос. Мне очень комфортно, что он стоит прямо передо мной, потому что в таком случае все обращают внимания на него, и люди, которые видят нашу группу впервые, начинают думать, что нас всего пятеро. У нас с Паулем настоящий симбиоз: он получает всю славу, а я могу выступать без страха того, что надо мной будут смеяться. Я наливаю Паулю третий стакан воды, и уже его он пригубливает один раз и открывает глаза. Они красные, как будто он не спал всю ночь. Я чувствую запах перегара, и это немного отличается от смородины, к которой я успел привыкнуть. Когда Пауль с похмелья, с ним можно не разговаривать, и я рад, что он тоже не открывает рот. Я просто киваю ему на кофейную машину, предлагая сделать кофе. Он качает головой, отклоняя мое приглашение, и принимаетсяза дело самостоятельно. Пауль пьет с молоком, поэтому ему нужна кружка без железных ободков, чтобы можно было подогреть в микроволновке. В поиске нужной, он натыкается взглядом на мою, видит в ней чай и насмешливо фыркает. Какой наглец! Даже с похмелья возмущается моим чаем! В ответ я пилю его взглядом: «По крайней мере, у меня изо рта не воняет, как из задницы», — думаю я, но продолжаю молчать. В целом, мы по-доброму и мирно расходимся по своим местам. Если в кухне никого нет, я сижу на месте Тилля — напротив окна. Но, если в кухне есть кто-то из ребят, то мы все занимаем свои места, как если бы стояли на сцене. Я так и не понял, делаем мы это сознательно или по привычке. Возможно, ребята договорились заранее, не сказав об этом мне? Мы с Паулем сидим рядом. Он чокается со мной кружкой, в которой кофеина раз в десять меньше, чем молока. И мы просто молчим. Вчера Пауль пригласил меня побегать в горах после обеда. Глядя на него сейчас, я думаю, что вряд ли он поднимется. Но, зная Пауля, даже если у него откажут ноги, он пойдет в горы на руках… У меня не всегда хорошие отношения с Паулем. Были бы мы друзьями, если бы не были коллегами? Возможно, раньше я бы сказал «нет». Но сейчас, я не представляю своей жизни без него, как и без остальных… Я был бы намного более одинок, если бы не он. Я допиваю свой чай в обществе Пауля, и, когда на дне остаются только чаинки, внезапно вспоминаю, что снова забыл про Флаке. Флаке и я… Мы разные. Меня с ним никто не знакомил, как и его — со мной. Как-то так получилось, что мы просто приходили в одно и то же помещение для репетиций и знали, что другой тоже там будет. Флаке — эрудированный и необычный мужчина. Я считаю, что он слишком зажат в повседневной жизни и часто трясется, как маленькая собачка, когда к нему кто-то обращается. Зато это позволяет ему вытворять на сцене такие вещи, на которые никто из нас не способен. Флаке напоминает мне Тилля, у которого было бы чувство рефлексии и самоконтроля. Они, на самом деле, очень похожи друг на друга, и это закономерно, поскольку они оба украшают нашу основу, наши ритмы и наши мелодии. Если бы “Раммштайн” был тортом, то Кристоф был бы коржами, я — кремом, Пауль и Рихард — начинками в разных слоях, сочетающихся друг с другом, Тилль — обволакивающей мастикой, а Флаке — огромной надписью “Раммштайн” поверх всего этого. Я улыбаюсь. Почему я подумал про торт? Мне ведь даже не нравится сладкое. Но метафора однозначно хорошо подходит нам, поэтому я разрешаю себе улыбаться дальше. Затем я вспоминаю все предыдущие разы, когда мы собирались для записи альбома. Все они слились в один в моей памяти. В воспоминаниях я ориентируюсь на татуировки Пауля и Флаке, но и эти детали со временем замыливаются, и я перестаю что-то помнить… Будет ли момент в моей жизни, когда я забуду что-то безумно важное? Об этом я думать не хочу… В надумывании мы с Флаке очень похожи. И, как только я понимаю это, мне сразу приходит в голову мысль о том, что Флаке похож на нас всех. Он такой же энергичный и так же не умеет пить, как Пауль; отбитый и без чувства стыда, как Тилль; закрытый и переживающий, как Рихард; расчетливый и надежный, как Кристоф и… И такой же одинокий, как я. Наверное, поэтому я провожу меньше всего времени с Флаке. Мне тяжело выдерживать его одиночество вдобавок к своему. Когда Флаке и я наедине, наши переживания приумножаются, и нам всегда нужен кто-то еще, чтобы мы не сошли с ума. Я знаю, что он так же благодарен, что когда-то давным-давно ребята приютили его в своей группе. Наверное, каждый из нас думает что-то похожее, поскольку мы часто говорим, что самое лучшее, что с нами случилось — это не известность, а то, насколько близкими и родными мы стали друг другу. В этом плане “Раммштайн” — большая семья. Моя единственная семья. Вдруг синхронно открываются две двери, и мы с Паулем видим Тилля, выходящего из одной комнаты, и Рихарда, выползающего из другой в отвратительнейшем состоянии. На пути в туалет Тилль подтягивает трусы до пупка, а Рихард — голый. Его обнаженность, как правило, никого из нас не смущает, но почему-то сегодня Пауль закрывает глаза обеими руками. Видно, тошнота еще не до конца отпустила его. Рихард заходит на кухню, идет к крану и присасывается к нему. Когда он наклоняется мы с Паулем можем заценить его гладкую интимную стрижку. — Щас ведь свистеть начнешь, — подмечает Пауль. Я фыркаю, и тут же понимаю: вот он я! Смеюсь над другим человеком. То есть, буквально делаю то, что не люблю, когда делают со мной. Я беру полотенце с плиты и прикрываю им Рихарда. Тот дергается и что-то невнятно бурчит, продолжая присасываться к крану. Потом я слышу, как Флаке кричит из гостиной, чтобы Рихард принес воды и ему, и тут я понимаю, что мне стоило потратить утро не на размышления, а на уборку кухни и приготовление завтрака для своих друзей. Кажется, я один остался в адекватном состоянии. Когда мы все уже разговариваем на кухне, занятые процессом уборки, со второго этажа спускается Кристоф. Я улыбаюсь ему, потому что он единственный, кто не выглядит так, как будто его переехал каток. Мне нравится, что он умеет следить за собой. — Кофе? — предлагаю я. Это первое слово, которое я произношу за день. — Ммм… А чем так пахло с утра? — спрашивает Кристоф, ленно потягиваясь. Он ерошит свои волосы, а те снова падают кудрями ему на лицо. Кристоф отращивает их до плеч. Мне непривычно. Я тяжело свыкаюсь с новым, даже несмотря на то, что волосы растут медленно. — Чай, — я показываю Кристофу заварник. Он сует в него нос, а потом улыбается. — Наша смородина. Будешь? — Буду, — он гладит меня по плечу, проходя мимо, к холодильнику и достает наш похмельный торт, к которому вчера так никто и не притронулся. Я наливаю Кристофу и себе чай, а когда разворачиваюсь, вижу, что четыре пары глаз смотрят на меня с любопытством, приправленным смущением. Ничего не спрашивая, я ставлю полный чайник на подогрев и завариваю новую порцию. Пауль кидается к шкафчику с чашками и выстраивает их на столе в причудливую композицию. Флаке достает десертные тарелки, а Тилль поигрывает ножом, уже готовый разрезать торт на части. Рихард с осуждением смотрит на его дурачество, и это тоже одна из его обязанностей в группе — держать Тилля в узде. Чайник щелкает кнопкой, и я снова отворачиваюсь к окну. У меня в груди странное и незнакомое чувство, заполняющее всю грудную клетку, но я так и не понимаю, что именно это такое. Чем больше я фокусируюсь на нем, тем быстрее оно исчезает. Я понимаю только одно: мне безусловно приятно, что это утро проходит именно так. И меня безумно трогает, что наш с Кристофом труд по-прежнему объединяет нашу шестерку за ароматным смородиновым чаем и кусочком «похмельного» торта. Я ем его, и даже не жалуюсь на то, что он оказывается слишком сладким. Мои друзья потихоньку приходят в себя и начинают разговаривать друг с другом. В основном они сплетничают о наших знакомых, рассказывают новости, обсуждают Олимпиаду… И мне до жадности интересна каждая секунда, проведенная в их обществе, хотя я с ними не особо разговариваю, и, по большей части, молчу. Мне больше нравится слушать их мелодичные и грубые утренние голоса. Я занимаю себя тем, что вслушиваюсь в их ритм и рассматриваю улыбающуюся акулу на своей чашке. Кристоф поддается своей привычке и начинает барабанить пальцами по чашке — его почти не слышно, и этого никто не замечает. Но я слышу, и моя голова заполняется музыкой. Я поднимаю голову и обвожу взглядом свою маленькую, но крепкую семью. Как же я не хочу быть последним, кто уйдет! Если бы только время остановилось! Но оно неуклонно бежит вперед, и вот никто из нас уже и не отличит сегодняшнее утро от вчерашнего.