Рассвет вопреки полярной ночи

      Едкий белесый свет прожектора пробил собой беспроглядную тьму съемочной площадки, топя в своих лучах Леву – и тут же все окружение потеряло свой смысл: весь акцент был на нем. Каждая камера, микрофон и прожектор были направлены на него, ослепляя, путая и прибивая к земле. Он чувствовал каждой клеточкой своего тела взгляды: и взбаламученных внезапно возникшим на экранах телевизоров неизведанным шоу людей, и неумолимо мигающих красным огоньком массивных камер, притаившихся во мраке; от которых хотелось с непривычки скрыться, вырваться, отдышаться. Превозмогая резь в глазах, словно от беспощадных нападок метели, Лева вглядывался в образ режиссера, показывающего жестами о скором начале прямого эфира, и все больше ощущал мнимый затягивающийся жгут на шее.       Перед глазами Левы роем мелькала съемочная группа, отлаженно выполняющая свои доведенные до автоматизма задачи – каждый из них был на своем месте. Но его самого словно бросили в ледяном омуте бушующего моря, не предоставив ни спасательного круга, ни карты к ближайшей суше – ему оставалось надеяться на собственную интуицию и на то, что он видел достаточно шоу, чтобы воспроизвести нечто похожее, но его голова была на ужас девственно пуста.       Единственное, что хоть как-то удерживалось в голове, – заметки к сценарию, услужливо протянутые невзрачной женщиной-сценаристом до всей этой суматохи. Она, представившись Екатериной Скворцовой, протянула Лёве измятые крупные листы, исчерченные мелким собранным почерком, исподлобья втайне устремляя на него полный робкого интереса взгляд, граничащий с добрым, ненавязчивым снисхождением. Леве удалось выхватить пару ключевых слов, навязчиво закрепившихся в черепной коробке: актуальность, политчутье, покорность.       Спустя пару мгновений зажглось множество огней поменьше по всей съемочной площадке: спину опалил свет заднего плана, а руки, напряженно упирающиеся в полукруглый стол – теплые лучи. Теперь площадка выглядела иначе, гораздо органичнее и живее, словно еще секунда – и в нее ворвется профессиональный политведущий, с упоением собирающийся освещать инциденты прожитого дня, выпихнув Леву из кадра.       Но этого так и не произошло – напротив мужчины зажегся экран, на котором тут же судорожно загорелся текст, а оператор установил камеру в идеальном ракурсе. У Левы не осталось выбора – все от него ожидали немого согласия. А вот он сам даже предположить не мог, чего ожидать от себя, людей вокруг и этого новоприобретенного места.       Режиссер в глуби нагромажденной аппаратуры выжидающе поднял руку, отсчитывая секунды до начала эфира, оператор занял необходимую позицию, а Екатерина наконец показалась за спинами съемочного состава.       Глядя на самого себя в отражении встроенных экранов камер, он невольно наполнялся ранее неизведанным чувством – словно он что-то приобретал, наконец-то становился кем-то. Его раньше будто и не существовало, там, в обледеневшем обшарпанном городке близ беспощадного севера. И уже было совершенно наплевать на то, как неуместно и глупо он выглядел посреди столь пафосного места в наспех подобранном ему темном тесном пиджаке – он наконец что-то приобрел, и пускай не самого себя, а нечто совершенно неожиданное и отчасти чуждое. – Доброго времени суток, на часах ровно 11 часов вечера. Я Лев Савицкий, ведущий программы… «Волчье логово», и в сегодняшней программе мы затронем все результаты деятельности… - он запнулся, невольно поджимая губы, - ВПКП за последнее время. – Лева, лихорадочно вторя фразам с телесуфлера, не успевал вслушиваться в свои же слова и осознавать смысл сказанного - его собственный голос казался ему чужим, далеким. Но несмотря на это, к его ужасу, было очевидно – он сносно читает текст лишь до того момента, пока не споткнется об политический термин или название, и скрыть в эфире это никак нельзя. – Сегодняшняя программа будет состоять из ответов на поступившие в студию вопросы, связанные с деятельностью “Волчьей партии”. Приступим.       Голос дрожал сравнимо его подкосившимся коленям под столом, сравнимо его хаотично вздымающейся груди. Казалось, на него взвалилось так много: чужие ожидания, взгляды, предписания, – хоть и все, что сиюминутно от него требовалось – говорить и не подавать виду, что он напуган подобно загнанной в угол жертве.       Лева тяжело сглотнул, невольно облокотившись непослушными руками об гладкую поверхность темного стола, вскидывая внезапно тяжелую голову к телесуфлеру. Выпуская воздух сквозь непроизвольно приоткрытые губы, он безвольно продолжил, криво озвучивая застывший на экране текст: – “Какое количество мест в парламенте заняла… право-консервативная партия на недавно проведенных выборах?”. Что ж, две недели назад на досрочно проведенных выборах, большинство мест заняла… наша партия ВПКП, отвоевав сто двадцать шесть мест из двести пяти… пятидесяти, что является абсолютным большинством. Глава партии, – Лёва запнулся, судорожно вздыхая. – Эндрю Миллер занял место спикера парламента и одновременно главы… фракции ВПКП, свою победу политик никак не комментирует. Его заместителем стал его давний коллега Виктор Самойлов. - Лева, множество раз сбившийся на откровенно не сложных словах, облегченно выдохнул, после того как на экране приостановился поток бессвязного и пустого для него текста, но тут же напрягся, когда в ту же секунду увидел на нем острую, непоколебимую эмблему с мордой волка, которая на удивление показалась ему до боли знакомой – в столице на каждой листовке, плакате или рекламных щитах виднелся минималистичный серый волк на черном фоне. Отчего-то образ вызвал у него смутную тревогу, словно прищурившиеся треугольные глаза смотрели ему прямо в душу, а пасть животного будто сразил неудержимый угрожающий оскал. – “Кто в данный момент одерживает победу по подсчетам бюллетеней?”. И так, в данный момент не все бюл… бюллетени подсчитаны. Но по имеющимся данным, можно сказать точно - лидирует всеми любимая Марина Самойлова, тесно сотруд… сотрудничающая с “Волчьей партией”. Старое правительство заинтриговано, сможет ли амбициозная женщина решить проблему с Правительственным Кризисом? Бывший спикер, зан-занимающий место… ныне ослабшего президента и сраженного болезнью первого министра, высказал свои восхищения потен-потенциальному будущему президенту.       Он всем своим телом ощущал собственную нелепость - как до мнимого хруста напряжена его спина, как по-глупому пусто смотрится его бегающий по тексту на экране взгляд, как его губы судорожно испускают воздух при каждом произнесенном слове, создавая мучительно длинные паузы. Но страшнее всего было пропускать сквозь себя все эти фразы: парламент, кризис и волки, волки…       – Но кого же, в случае своей победы, Самойлова назначит… премьер-министром? Тем более, если брать в учет, что все кандидаты на эту должность уже имеют ман-мандаты в парламенте: ее товарищ Эндрю Миллер и ее муж Виктор Самойлов. Вопрос остается без ответа политика.       Мелькающий текст на телесуфлере вдруг прервался, сменился безжизненным темным экраном, и Лева почувствовал подступающий к горлу ком неудержимой паники: от ощущения собственной беспомощности его накатывало постыдное желание скрыться из кадра, скрыться от таких же недоуменных глаз съемочной группы. Он пошатнулся, ощущая слабость в конечностях, а в особенности - в напряженной до боли голове. Но изображение на небольшом экране в ту же секунду сменилось на обыкновенный текст, на очередной вопрос.       Режиссер, до этого молчаливо стоящий за спиной оператора, подпрыгнул на месте, начал судорожно показывать руками, что вопрос должен остаться без ответа, словно за любое неловкое, резкое слово Леву грубо схватят под руки и уткнут лицом в ледяной пол. Оператор же со скрытой нервозностью сжал в своих руках камеру, после малейшей команды готовый оборвать эфир.       Но Лев не мог отвести взгляд от внезапно цепляющего вопроса – из потока абстрактного бессвязного бреда он наконец-то наткнулся на что-то по-настоящему касающееся его самого. Он перечитывал вопрос на экране снова и снова, словно по слогам, не в силах оторвать взгляд, и чувствовал, как его грудь разрывает от напряжения, словно его заключили в тиски.       Каждая мышца его ослабевшего от стресса тела напряглась, выгнулась по струнке, руки и ноги наконец перестали предательски трястись – конечности ощущались стальными прутьями. Голову, до этого чугунно тяжёлую, захлестнула болезненная лёгкость, и Лёва наконец-то сумел ее вскинуть – вскинуть и почувствовать себя способным дать ответ, который от него ожидали не только члены съемочной группы, но и он сам. Ответ, который от него ожидал Филипп. ‎ Лёва оперся об ледяной стол кулаками, выдохнул сквозь невольно сжатые зубы, и начал говорить, ощущая, как до боли напряжена его челюсть: – «Не поступали ли в Вашу студию заявления Филиппа Трушкова на то, что он не занял ни единого места в новообразовавшемся правительстве? Ваши предположения, на что надеялся неоперившийся политик, стремясь осуществить свои прежде величественные амбиции, не имея ни граммы опыта?» – вопрос встал поперек горла, Лёва с нечеловеческим усилием смог его из себя выдавить, сухо перебирая онемевшими губами. – Что ж… Опыт… для действительно достойного человека – лишь условность. Достаточно уже опытных людей, разлагающихся на низших постах... У них нет стержня, нет шансов подняться выше. – Лёва ощутил манящую лёгкость в голове, настолько одурманивающую, что он впервые за весь эфир внезапно обнаружил в себе силы улыбнуться. Он краем глаза заметил свое отражение в одном из многочисленных экранов – улыбка была похожа на неудержимую восторженную ухмылку. По спине Левы пробежала ледяная дрожь. – У Филиппа… У Филиппа этот стержень есть. И, поверьте мне, – голос задрожал, сорвался, и отчего-то Лёва перешёл на сдержанный, хрипящий полушепот, по слогам проговаривая фразы. – он взберется настолько высоко, насколько это только возможно. А опытом пусть меряются те, кто не способны победить Правительный Кризис.       Неконтролируемо эмоциональные движения Левы, его яркая уязвленная мимика, движение его обернувшихся оскалом губ – каждая деталь отражалась в леденящих душу глазах, словно в глади заледеневшего озера. Эта реакция, неподдельно искренняя и наивная, разжигала неудержимое тепло по всему телу, окутывала разум без остатка. И пусть Левины одурманенные, словно ищущие его через экран монитора глаза, были столь ожидаемы и очевидны – они, несмотря на все это, что-то вызывали в Филиппе.       Филипп не мог отвернуться от экрана – должен был, но не мог. Настолько захлестнуло его то самое ускользающее былое чувство.       Он с болезненным нетерпением наблюдал, как меняется лицо с испуганного на стойкое, отчаянное; как его тело принимает позу разъяренного волка, хоть и бесчестно загнанного в угол; как неистово тот пытался сделать все, лишь бы выполнить свой долг – обелить Филиппа.       Трушкова словно охватила мания – хотелось больше, выше, чаще. Его с головой окатило желание видеть Леву на каждом экране, на каждом шоу, чтобы его лицо светилось на крупнейших постерах города, а его голос звучал на всех радиоволнах. Ведь ему это так шло, как никому другому, – взбираться в центр пустынного кадра, нервно опираться о мраморный стол, и говорить, говорить… Говорить, то, что ютилось в его голове и мучительные два года не находило выхода.       Словно бы вслед за Левой все тело предательски напряглось, и Фил впился позорно трясущимися руками в подлокотники стула. Тело словно сводило судорогой, и с каждой пройденной секундой становилось все тяжелее это переносить, казалось, еще мгновение, и Филиппа разорвет в клочья.       Лева, оставшийся лишь приятным осадком в груди, очевидно, мог подождать до более спокойных времён – сейчас голова, тело, глаза – все было наполнено предвкушением, граничащим с неудержимой болью. Он весь был пропитан ожиданием осуществления задуманного плана, словно вынюхивающий добычу хищник. Фил порывисто встал, на негнущихся ногах прошел к настенным часам, и, болезненно глядя сквозь беспроглядную тьму настигающей город ночи, словно вернулся в реальность – ещё пятнадцать минут.       Рука невольно потянулась к проводному телефону, связывающему все три здания, принадлежащие правительственным органам. Поспешно достав бумажку с номером, он нетерпеливо ввел цифры, не отводя взгляд от вида из панорамных окон: маячащей между высотными зданиями дороги, заканчивающейся массивным мостом. Донеслись протяжные, мерзкие гудки, заполнившие всю комнату, и Фил подхватил аппарат, насколько позволял ему это удлиненный провод, до боли сжав трубку, ощущая, что она вот-вот треснет.       Когда на том проводе поступил ответ, все, что услышал Филипп – тяжелое дыхание прямиком в трубку. Отчего-то это заставило его усмехнуться. – Пятнадцать минут, Самойлов. – отчего-то с придыханием сказал он, не отводя взгляда от моста. Его тело сразило дрожью, голова стала до ужаса легка, и Филипп, не переставая дышать сквозь крепко стиснутые зубы, облокотился лбом об панорамное окно, на секунду переводя глаза выше, на такое же высокое, стеклянное здание напротив. Он словно чуял каждой клеточкой своего тела, насколько сбит сейчас с толку Витя, насколько же он напуган, будучи загнанным в угол. И это еще сильнее разжигало в нем неудержимый болезненный голод. – Пятнадцать минут.       Он много о чем мог сообщить Вите: о том, что часом ранее он связался с почти равнодушным главой службы безопасности, который дал отчёт об ослаблении камер наблюдения и охраны; о том, что ЧВК, словно стая одичавших псов, готовы с минуты на минуту беспрекословно вгрызться в глотку потенциальной жертве; о том, что в глазах Эндрю он все чаще видел немую предосторожность и навязчивое желание держать их обоих – Филиппа и Витю – на коротком поводке. Но это все уже не имеет никакого смысла. То, что произойдет с минуты на минуту, проведет негласную черту между прошлым и совершенно иным будущем. Уже ничто не имеет смысла… – Поверь мне. – голос скользнул в тихий хрипящий шепот. – Как поверил мне тогда, когда мы все это с тобой затеяли.       На ватных ногах, медлительными шагами он прошел к часам, невольно протяжно выдыхая в трубку. Пять минут. – Поверь мне, Виктор. Через считанные минуты жизнь изменится. Навсегда.       Телефон издал отвратительно громкий звук, когда Филипп швырнул его на рядом стоящий стол. Голова гудела, ноги его не слушались, а от звука стучащего сердца, стоящего в ушах, хотелось по-волчьи выть. Коснувшись ледяного стула, он запрокинул гудящую голову наверх, не отводя взгляда от моста. Он поджидал добычу.       Витину грудь скручивало невыносимой болью от ожидания неминуемого, казалось ещё немного, и его разорвет на части. Он чувствовал, как под его железной хваткой отчаянно скрипела трубка телефона, но никак не мог ее отпустить, никак не мог заставить себя выйти из удобного состояния немого наблюдателя.       Мост горел сотней огней, приобретал по-настоящему роковые очертания, и Витя, до боли сжимая собственную челюсть, немигающим взглядом смотрел на скрытый за государственным зданием поворот дороги прямиком к мосту. Кажется, ещё мгновение, покажется машина, и все уже будет не вернуть. И он не знал, что его волновало больше: смерть женщины, являющейся единственным шансом шагнуть – не только Вите – всей державе в сторону света, или подписанный ею же документ…       Лёд в стакане темнеющего виски покорно таял. Витя нашел его на столе практически на ощупь. В ту же секунду глотку обожгло пряным сладковатым вкусом, в нос вдарили древесные одурманивающие нотки. Руки потянулись к до боли удушающим пуговицам, после – к галстуку, и затянули его сильнее. Мягкими, ватными руками, он бегло провел по пиджаку: по плечам, по груди. Остановился только тогда, когда подушечки пальцев наткнулись на вышитый на шелковом пиджаке на уровне сердца фамильный герб.       Ему не хватало кислорода даже на то, чтобы вдохнуть полной грудью, не то что ответить Филиппу. И Витя молча пил, ещё и ещё… Привстал с обитого бордовым бархатом кресла, оглядел пустынную перекрытую с обеих сторон улицу, посмотрел на злосчастный мост, вслушиваясь в кристальную тишину настигающей его ночи. Ноги, облаченные в безудержно блестящие лоферы вынесли его в центр комнаты, прямиком к панорамным окнам, и Виктор, поднося трубку к уху, наконец кротко сказал, склонив голову набок: – Верю. – мерзкое, бестолковое слово, истекающее нарочитой беспечностью, обожгло собственный слух, но Витя на призрачный миг поймал себя на мысли, что говорит чистую правду. Верит. Безвыходно верит.       Только он, как и сам Фил, не знал точно – чья же жизнь изменится с минуты на минуту? Фила, Вити или целой страны? Вполне вероятно все сразу, если не больше. Ещё пару минут, и изменится жизнь каждого человека, находящегося в границах этого проклятого государства. И сделать с этим уже ничего нельзя.       Лева загнанно, тяжело дышал, словно жертва, сумевшая оторваться от безжалостно преследующего ее хищника – он никак не мог надышаться, ощущая, как рьяно вздымается его грудь и всё ещё нервно подрагивают пальцы. Голова была настолько легка, что Леву мутило, из-за чего его накатывало неудержимое желание опереться обо что-нибудь, закрыть глаза, и спокойно в одиночестве все это обдумать, так как такого шанса ему не дал ни сам Филипп, ни группа съемочной площадки.       Перед глазами, уставшими читать поток бессмыслицы, плыло все это устрашающее помещение, и Лева ощущал себя запертым в сверкающей огнями все еще работающих прожекторов клетке, из которой он не находил выхода. Тело внезапно ослабло окончательно, из-за чего Лёва уперся затылком об прохладную стену, на пару секунд прикрывая глаза.       Ему даже не верилось – еще вчера он обессиленно полз с опостылевшей подработки, смиренно ожидая ничтожных пару часов сна перед неотвратимыми парами в абсолютно безразличном ему университете. Он ещё совсем недавно выглядывал из окна душной небрежной квартирки, и с головой окунался в удручающий серый пейзаж родного города, который вызывал ни ненависть, ни любовь, а хуже – досадную усталость и пустоту.       А сейчас, несмотря на собственное бездействие и смиренную покорность обстоятельствам, он справился с казалось непосильными задачами – увидел своими глазами наполненную несравнимым величием столицу, провел столь чуждый по тематике политический эфир, наконец смог вырваться из незаметно образовавшегося цикла абсолютно идентичных будней…       Лёва глубоко дышал, словно не мог насытиться драгоценным воздухом, невольно сжимая до боли ладони в кулаки. Будто он болью пытался себе доказать, что все что произошло было действительно наяву, действительно с ним. И в глубине души зародилось то самое блаженное чувство миновавшей борьбы, выигранной битвы. Он ощущал себя покорным бойцом, выполнившим свой священный долг на полях сражений. Но перед кем долг – перед самим собой, перед съемочной группой или перед Филиппом – он так и не понял, не успел понять. И он, будучи мнимым победителем, не знал, отчего же совсем не чувствует умиротворения после успешно пережитого эфира.       Из беспорядочных мыслей Леву вытянул режиссер, неожиданно громко восклицая кому-то о несогласованном вопросе на программе. Лёва в ответ на возгласы мужчины невольно вздрогнул и вжался в кресло, распахивая усталые глаза. До него долетели обрывки фраз чужого телефонного разговора – что-то о сокращении финансирования, увольнениях и о некоем личном разговоре. Несмотря на то, что слова звучали крайне абстрактно, они наводили на Леву щемящую тревогу, еле уловимое чувство вины.       Еще совсем недавно бушующее сердце успокоилось окончательно, руки стали тверже, взгляд – четче, и Лёва наконец почувствовал себя способным отстраниться от холодящей макушку стены, а после и от вовсе не удобного кресла. Внезапно его накрыло неудержимое желание как можно быстрее сбежать отсюда, скрыться в потаенном месте и приобрести наконец спокойствие. И сделать это ему, впрочем, никто не помешает – все были заняты своими повседневными задачами, связанными с уже законченным эфиром. Свою же задачу Лёва уже выполнил. Настолько быстро и безлико, словно он очередная жертва в бесконечном цикле пищевой цепочки. – Лев Александрович, постойте! – воскликнул уже знакомый женский голос, эхом отражаясь от стен коридора. Лева сдержанно вздрогнул, поспешно оборачиваясь на зов, и наткнулся на запыхавшеюся сценаристку, сжимающую в руках стакан воды. Это ему?       Екатерина молча протянула ему стакан, опустив теплый взгляд в пол, на что Лева впервые за все это время почувствовал искреннюю неожиданную благодарность. Он плавно взял стакан из рук женщины, словно боясь спугнуть встревоженное треском ветви животное, и вгляделся в ее отчего-то усталое лицо – оно выражало скромное, будто неуверенное восхищение.       Лева нетерпеливо впился иссохшими губами в стакан, и в ту же секунду теплая, почти неприятная вода опалила его глотку. Он пил жадно, не ощущая ни ноток привкуса, ни аромата. Казалось, ему в эту секунду было вовсе все равно, что пить – лишь бы утолить жажду, накопленную им за все это время. Наверное, в минуты эфира, он выглядел точно также, глотая такие же безвкусные для него слова. – Спасибо. – тихо проговорил Лёва, протягивая женщине в миг опустевший стакан. По имени он ее так и не решился назвать. Наверное, уже и не стоит – Лёва появился здесь в первый и последний раз.       Женщина молча приняла стакан, мягко обхватывая его рукой, и вскинула наконец глаза на Леву – в них разгоралось робкое восхищение, граничащее будто со зрительским интересом. Мужчина об этот взгляд словно обжегся, чуть вздрагивая всем телом и невольно выпрямляясь в спине – такие эмоции по отношению к нему казались чуждыми, неправильными. – Лев Александрович. – выжидающе пролепетала женщина. Грудь отчего-то скрутило тревогой. – Завтра будет экстренный эфир, по требованию режиссера… Вам нужно будет прийти к утру, часов в 6. Вы сможете?       Лева словно на миг разучился дышать, вновь ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Он с немым вопросом вскинул глаза на женщину, до конца не веря тому, что услышал, но она была очевидно серьезна.       Его до этого вполне понятный план действий рухнул, развалился на глазах – еще ожидая на вокзале свой поезд, он успокаивал себя мыслью, что он попробует себя лишь в одном эфире, чтобы не будет прыгать в этот омут с головой. Ему было спокойнее от мысли – если не получится, он вернется…       Но, неожиданно для него самого, у него вышло: связывать друг с другом слова, непоколебимо смотреть в камеру, отстаивать необходимую позицию. И глаза Екатерины, наполненные неподдельным удивлением и одобрением, были прямым подтверждением того, что он справился. Справился гораздо лучше, чем рассчитывала съемочная группа и чем рассчитывал он сам.       Лева рвано выдохнул скопившийся в легких воздух, нервно опуская взгляд – он даже не знал, что ответить женщине. Ему не дали ни времени, ни возможности принять решение о своей дальнейшей судьбе, ему лишь дали два варианта – согласится с предложением и остаться, либо уйти. И женщина ожидала сиюминутного однозначного ответа.       Хотелось отказаться, молча мотнуть головой, и наконец выбежать из душного помещения – выбежать в родной двор, заключённый в тисках беспощадных кип снега, нырнуть в обжигающее белесое покрывало и вдыхать всей грудью ледяной щекочущий воздух, оставляющий после себя почти мятную свежесть. Но что-то его держало здесь…       Лишь за один короткий эфир он успел почувствовать нечто, что не давало ему покоя. Будто вслед за его до этого тягостно тянущейся жизнью изменился и он сам – наконец-то приобрел какую-то роль, какое-то место. Казалось, в родном северном городке он был лишь песчинкой среди нескончаемого потока снежных вихрей и лесной хвойной чащи, а здесь он оказался один на просторной поляне, внезапно наткнувшись над собой на кристально чистое небо. Страшно и интригующе одновременно. – Смогу. – тихо кинул неожиданно для себя Лева, невпопад кивая потяжелевшей головой. Возможно, он поспешив с ответом сделал огромную ошибку, но в груди наконец-то воцарил покой. Он явно не готов отпускать ни это место, ни совершенно внезапно объявившегося Филлипа – и пускай, что и то, и другое, вызывает в нем животную тревогу. – Отлично. – мягко улыбнулась женщина, вновь опуская взгляд – ответ ее более чем устроил, несмотря на то, что Лева для себя решил, что просто дает этому месту очередной шанс и надолго здесь все равно не задержится. На момент стало страшно – как же он теперь вернется назад? Хватит ли духу? – До свидания, Лев Александрович!       Лева бросил на нее кроткий взгляд, впервые за все это время улыбнувшись – искренне, почти по-детски безудержно. – До свидания, – бросил он, собираясь уходить, но подумав, добавил: – Екатерина.

18 июля 23:00 2007 год