Clair de Lune

      Вынести убийственную игру оказалось в разы сложнее, чем изначально подумалось. По правде говоря, в первые дни никому и мысль в голову не приходила, что убийство действительно случится. Новоиспечённые одноклассники взвесили все "за" и "против", решив, что не пойдут на поводу у Монокумы, несмотря ни на что. Но дальше… всё произошло слишком неожиданно. Им просто не дали выбора.       Сдались бы они так просто, если бы им не пригрозили смертью? Нет. Шуичи в этом был абсолютно уверен, как, собственно, и остальные. Потому узнать правду было самым настоящим ударом.       Каэде Акамацу. Девушка, которая первая встретилась ему после пробуждения в стенах роковой школы. Сразу же стала ему подругой, опорой, поддержкой и, в какой-то мере, наставником. Именно она посадила в его душе то жалкое зернышко надежды и уверенности, помогла переступить через себя и свои комплексы…       И именно против неё он направил все аргументы, когда на суде дело зашло в тупик. А она… продолжала улыбаться ему. Той же солнечной улыбкой, какой улыбалась с первых минут. Только брови сошлись к переносице да взгляд стал болезненно пустым: разочарования и страха безысходности утаить не смогла. Она сама подначивала и направляла его, мол, подумай ещё…       Что двигало Сайхарой в тот момент? Кто или что заставило его продолжить топить её, единственную, кому он доверял? Как будто все чувства выключились, опасения отошли на второй план, и опомнился он лишь с вынесением приговора.       Каэде плакала, а вокруг стоял гам из возгласов непонимания, оскорблений и соболезнований. Наверное, мощнее всего отреагировала Тенко, носившаяся, как ошарашенная, по залу суда и покрывавшая Монокуму и мужскую часть их классного коллектива нелестными выражениями.       Впрочем-то, высказался каждый, но не Шуичи. Его взгляд остекленел, а все окружающие звуки кое-как доносились до мозга сквозь белый шум. Все обращения долетали сквозь дымку тумана. Этот ураган мыслей остановился лишь со звонким щелчком ошейника на шее Акамацу.       Он машинально протянул руку, стараясь ухватить её собственную, но было уже поздно, да и, как в последствии осознал детектив, бесполезно: механизм бы спокойно выдержал их обоих, что равно подписанию и своего смертного приговора. Но Сайхара никогда не забудет ужаса и страха, застывшего в глазах пианистки в последний миг их прощального контакта.       …её казнь стала отрезвляющим ударом для оставшихся четырнадцати участников этой кошмарной игры не на жизнь, а на смерть. Конечности немели и отнимались с каждым взглядом на девушку, их подругу, одноклассницу и лидера, с каждым её рваным, судорожным вздохом, доносившимся сквозь гром гигантского пианино. Оно звучало не так, как сыграла бы Каэде. Звучало жестоко, беспощадно, ужасающе. Она же своей мелодией лечила и успокаивала, дарила улыбки и красочные воспоминания.       Спустя мучительные минуты (а может — и часы) всё стихло. Шуичи с трудом поднял ранее немощно опустившуюся голову, заставляя себя взглянуть на неё. Вернее на то, что от неё осталось. И пошатнулся, чуть не падая от ужаса.       Прежде милая, розовощёкая девушка, вечно улыбавшаяся, активная, участливая, отзывчивая, так и излучавшая свет одним своим присутствием… Сейчас её тело больше походило на изуродованный манекен. По крайней мере, в это хотелось верить. Увы.       Освещение, к счастью, не давало увидеть открывшуюся пред ними картину полностью, детально, но даже очертаний оказалось достаточно, чтобы дыхание спёрло, а к горлу подкатила тошнота. Будучи подмастерьем детектива, он никогда не видел столь изувеченных трупов.       Бледная кожа покрылась сине-чёрными пятнами. Тело обмякло и заметно опухло. Фиалковые глаза навсегда застыли распахнутыми. Налитые бурой кровью, они были в разы красноречивее самой казни, передавали весь ураган эмоций жертвы. Сухие от частого дыхания, искусанные губы лопнули. Кровь струилась из них по подбородку, бежала неаккуратными струйками по шее, пачкала воротник снежно-белой рубашки.       Она мечтала остановить игру. Сбежать и остаться друзьями со всеми учениками. Мечтала осчастливить ещё больше людей своей игрой…       Каэде Акамацу не хотела умирать. Боролась за жизнь до последнего, хотя явно понимала — всё тщетно. И этот вид внушал лишь страх, разочарование, безысходность… Отчаяние. Перед смертью, каким бы храбрым ты ни был при жизни, слабы все.       Крышка пианино захлопнулась со скользким, противным звуком, проткнув несчастный труп сотней лезвий. Всюду хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Истошный крик застрял в почти неразличимом среди прочего гула хрипе. По помещению разнёсся едкий запах крови и едва начавшегося разложения…       Оправиться после такого тяжело и неимоверно больно. Жизнь словно разделилась на «до» и «после», и это «до» теперь уже недостижимо. Билет в один конец.       Дни шли. Открывались новые территории, лаборатории талантов, этажи… Кажется, всё идёт своим ходом, переживания о прошлом должны отходить на второй план, но не для Шуичи.       С тех пор прошло уже довольно много времени. Детектив сблизился с Кайто и Маки, наладил отношения с остальными одноклассниками и, к сожалению, разгадал уже два преступления. Однако даже этого всего не было достаточно, чтобы прекратить поток мыслей о ней. Он вспоминал её каждый раз, когда видел Кайто и Маки. В чужих словах всё время он находил отголоски её собственных. Воображал, как бы она отреагировала на ту или иную ситуацию. И так далее…       Да, простые воспоминания уже давно превратились в самую настоящую обсессию. Хотел ли он что-то с этим делать? Нет. Наоборот, Сайхара хранил каждое воспоминание где-то в самом тайном, глубоком уголке сердца. Они согревали, успокаивали, ругали, ободряли, а в следующую же секунду душили чувством вины и горечью утраты.       Чутких прикосновений и этой солнечной улыбки дико не хватало. Не хватало её мелодичного, спокойного голоса. Её смешно надутых щёк в порывах раздражения или раздумий. Шуичи горько смеялся и хлопал себя по лицу каждый раз, когда её силуэт вновь рисовался в памяти. Влюбился? Влюбился. Он никогда не сможет смириться с этой потерей.

***

      Измождённое долгими поисками и исследованиями тело бессильно упало на кровать. Признаться, Сайхара с удовольствием ходил на тренировки с Кайто и Маки. Спорт приносил некоторое расслабление после тяжёлого дня и неплохо так настраивал на сон, хотя, из-за огромной занятости и нервотрёпки, с последним проблем обычно и не было.       Потерев пальцами уставшие глаза и переносицу, парень завернулся в одеяло, прижимая ноги ближе к груди. Стыдно было бы рассказать другим, что единственное положение, в котором тебе комфортно – беспомощно свернуться калачиком. Даже жалость вызывает.       Подумать было о чём. Поводов для размышлений за сутки в академии с восемью диаметрально противоположными личностями и из ряда вон выходящими обстоятельствами накапливалось предостаточно. Но, к счастью или сожалению, глаза уже слипались, и через пару минут Шуичи провалился в дрёму, а там и не затерялся глубокий, крепкий сон.       Но и по ночам ученикам не давали нормально отдохнуть. Никто из них не понимал, как работает весь этот механизм с «Театром Монокумы», и что конкретно заставляет эту сумбурную чушь вновь и вновь проигрываться в голове. Единственное, что меняется – сценарии. Наверное, с каждым днём всё страннее, ярче, нелогичнее. После ночи у Сайхары иногда болит голова, однако он старательно этот фактор неудобства день за днём игнорирует. Первое время в ужас приводил один лишь вид этого чёрно-белого медведя, но вскоре все свыклись с этим, принимая за данность.       …Однако сегодня что-то было не так. Никакого надоедливого превью с Монокумой, предельно надоевшей фоновой музыки… Просто чёрный экран. Долгожданный отдых? Неужели? Шуичи кажется, что он о таком и вовсе позабыл. О покое и тишине, о чувстве выспанности.       Так продолжалось какое-то время. Наверное, около получаса. Больше тишины Сайхару удивил лишь непрекращающийся поток мыслей. Разве эта функция во сне не отключается? Или он вовсе не спит? Бессонница?       Но вскоре его бесплодные раздумья прервали долетевшие до ушей отдалённые звуки. Поначалу тихие, почти незаметно становившиеся всё громче. Клавиши пианино. Чья-то аккуратная, явно до идеала отточенная годами упорной работы игра… Но почему именно пианино? Он ведь никогда не был фанатом классики.       …Сайхара распахнул глаза, вскакивая на месте от собственной сюрреалистичной догадки. Мелодия до больного знакомая, но название никак не приходит в голову… Он явно слышал её не так давно. Что, если…       Взгляд постепенно проясняется, открывая вид на деревянную стену впереди. Точно в цвет пола. Растерянно сидящий на полу детектив поднимает руку, чтобы убедиться в реальности происходящего, и случайно задевает лист бумаги на полу. Оборачиваясь на его шелест позади, замечает ещё ворох таких же. Читает курсив сверху:

Соната для фортепиано №21 до мажор, ор. 53. Людвиг Ван Бетховен.

      Остальная куча листов почти не отличалась: такие же страницы с нотами, лишь названия произведений разные. Здесь и «Лунная» соната, и «Буря», и множество других…       Своеобразная бумажная дорожка привела глаза к открытому пианино. На идеально гладкой чёрной поверхности отчётливо виднелся толстый слой пыли. Неудивительно: в академии было крайне мало убранных мест. А за инструментом…? Нет. Сайхара не верит.       За инструментом сидела… она?       Тёплая розовая жилетка немного присборилась по бокам. Из-под неё выглядывает короткая фиолетовая юбка. Идеально прямая спина, по которой беспорядочно разбросаны пряди светлых волос. Аккуратные, тонкие пальцы скользят по клавишам так вымерено и нежно, то быстро, то замедляя темп музыки. С такого ракурса не видно, но Шуичи уверен — она улыбается. Своей привычно милой, доброй и успокаивающей улыбкой. Она всегда ему улыбалась. Даже перед смертью. Видно, поэтому она такой ему и запомнилась.       Это же мираж. Иллюзия. Он прекрасно понимает, что спит. Но противиться этому бреду не хочется.

Он скучал. Всё ещё скучает.

      Ноги сами выпрямляются, и Шуичи встаёт. Осторожно обходит ноты на полу, приближаясь к девушке. А игра с каждым шагом ускоряется, мелодия становится напряжённой.       …Он стоит подле неё по левое плечо. Каэде отводит взгляд от клавиш, видимо, продолжая играть по памяти. Поднимает голову и смотрит на него с той же нежностью и поддержкой. Эти пыльно-фиолетовые глаза ни капли не изменились. На тонких губах, как и предполагал Сайхара, цвела улыбка.       — Привет, Шуичи, — она первая нарушила повисшее молчание. Тихо, но слышимо, не разрушая голосом гармонии сонаты.       — Привет… — голос, кажется, стал на несколько тонов выше. Неуверенный и предательски тихий, сиплый. И вот: он снова тот трусливый, нерешительный подросток, каким попал в академию.       Она смотрит, не моргая, и Сайхара не понимает, почему под её взором чувствует себя так странно. Непривычное ощущение. Музыка тем временем успокаивается, почти полностью затихает, но окончательно не умолкает ни на минуту. Располагает атмосферу к спокойному диалогу.       — Присядь. Кажется, нам есть, что обсудить, — глазами указывает на свободный краешек лавки рядом с собой, кажется, видя, как парень переминается с ноги на ногу, не зная, что делать.       Не медля более ни секунды, он робко садится, стараясь занимать как можно меньше места. Акамацу с лёгкостью выдыхает, возвращая взгляд к клавишам, попутно спрашивает:       — Как там, в академии? — спрашивает без интереса, бесстрастно. Совсем не похоже на ту Каэде.       — Н-ну… Пока что всё спокойно, но с тех пор ещё пятерых убили, — Шуичи не был уверен в своём ответе, но вскоре решил: зачем врать? Она знает правду, точно знает. Не может не знать.       — Ты ведь обещал, Шуичи? Вы сбежите и останетесь друзьями… Как так?       Слова оказались на удивление тяжёлыми, хоть и не звучали искренне разочарованно. Это была просто констатация факта, однако признавать то, что он не может исполнить её последнее желание, было невыносимо. Сам перед собой он не был к этому готов.       — Я… вернее, мы… не сдались. И я сделаю всё для освобождения. Но пока… мы не в силах сбежать.       — Ничего. Я не сержусь. Главное, береги себя. Я всегда верила и буду верить в твои силы.       Пальцы сжались на коленях, сминая ткань чёрных брюк. Больно. Страшно. Одиноко. Она совсем не изменилась, так почему её слова вместо воодушевления причиняют боль, нагоняют тоску и страх?       — Я тоже… хочу верить в лучшее. Ты старалась научить меня этому.       — Думаю, для кого-то это тяжело. Особенно для человека, который так жестоко убил своего друга.       —…что? — словно в трансе, сквозь дымку тумана пробормотал одними губами Шуичи. Попытался взглянуть на Акамацу — голова не повернулась. Всё тело окоченело, словно он гипсовая статуя.       …По тону и её словам он понял: от той Каэде не осталось ничего. Шуичи мелко задрожал, кое-как, одними глазами, оглядев лицо девушки. А на нём по прежнему сияла эта добрая, детская улыбка, совершенно не сочетаемая со словами, полными напускного безразличия и фантомной, тупой боли.       — О чём ты…? — с искренним страхом, погромче произнёс Сайхара.       — Я ведь никого не убивала. Ты это прекрасно понимаешь. Соврала, чтобы ты отмылся от обвинений. А ты? Ты даже не пытался меня защитить.

      Удар. В яблочко. Парень потупил взгляд.

      — Я доверила тебе свою жизнь, Шуичи. В тот момент, на суде, ты мог солгать тоже, перевести стрелки на кого-либо ещё. Но ты не утрудился. Просто меня убил. Ну, ладно. Не убил. Подвёл под эшафот, опорочил моё имя грязным клеймом убийцы. Разницы мало.

      Ещё больнее… Теперь мелодия вовсе не вызывала гармонии и покоя, хотя даже темп не поменялся.

      — Как ты можешь быть детективом после этого, Шуичи Сайхара? Ты выбрал легчайшую жертву. Даже не постарался разгадать дело. Все те одноклассники свято верят, что я и вправду подняла руку на своего друга..!       Кое-как взяв себя в руки, названный вновь посмотрел на неё, едва раскрыл рот — хотел возразить, что сама ведь и намекала, привела себя в это положение, но…       — Знаешь, шея до сих пор болит. И все эти раны тоже.       Пол залила тёмная кровь, обагрила все нежные цвета и черты своей ужасной чернотой. На шее расцветал фиалками след от ошейника, поражал лицо, опухающее и синеющее. Глаза и губы залил этот чёрно-бурый раствор. Жутко, аж зубы сводит.       — Я мечтала путешествовать. Дарить улыбки своей музыкой. Мечтала выбраться отсюда..! Вытащить всех вас. И ты поклялся помочь. Да и помогал. Видимо, сдался, вот и предал. Подставил. Убийца.       Клавиши звучали громогласно. Словно пытались свести с ума. Да и голос был совершенно не похож на её, как будто изуродован автотюном. По щекам побежали обжигающие слёзы, соль припекала в уголках глаз, во рту. Слова застревали в глотке.       — Я не виноват..!       — Не ври. Я ведь и есть твоё сознание. Ты знаешь, что виноват. Знаешь правду, — жалкое подобие попытки возразить встретило мгновенное сопротивление.       «Это кошмар, просто кошмар», но смешные отговорки ни разу не утешают. Звуки бьют по ушам. Слова режут сталью по душе. Открывшийся вид душит своей мерзостью. Шуичи схватился за голову и сжал волосы, чуть ли не выдирая их с корнями. В этом смертносном вихре, кажется, ничего уже не спасёт. Сайхара закрыл глаза, приняв свою участь.

      динг-донг-бинг-бонг!

      Утро..? Уже?

      Судорожно хватая ртом воздух, Шуичи распахнул заплаканные глаза, сразу же жмуря их. Из-за слёз они и так опухли и болели, так ещё и утренний свет резал сетчатку.       Пока детектив приходил в себя, Монокубы закончили свою утреннюю речь и экран телевизора потух с характерным щелчком. Сайхара поднялся в кровати, весь взъерошенный, липкий от слёз и пота.

Это был сон. Сон. Сон. Сон…

      Шуичи спрятал лицо в ладони, надрывно, страшно смеясь. Сначала совсем тихо, но позже громче, громче, громче… Смешки переросли в заливистый, пугающий хохот, и так же резко перетекли в разрывающие изнутри рыдания.       Да, это был сон. Но в нём не было ни капли лжи. Разве что, обезображенный собственным сознанием образ Каэде. Она бы с ним никогда так не поступила.

Но факт остаётся фактом: Шуичи вновь сбежал от правды.

Смешно. Жалко. Отвратно.