Стадия первая: «Замужество». Глава первая
1 апреля 2025 г., 17:11
Тиссае девятнадцать лет. Возраст, когда понимаешь, что не все в мире так легко, как преподносили тебе раньше. Возраст, когда внешние проблемы наваливаются скопом, сбивая с ног. Тиссая была не готова к самостоятельной жизни, и, возможно, это противоречило тому, что почти всю свою жизнь она была предоставлена самой себе. Раньше, гуляя по саду, она думала лишь о том, что ей повезло оказаться на воле, вне своей семьи, когда все невзгоды словно огибают тебя. Да, проблемы семьи де Врие были, и Тиссая прекрасно знала о долгах, репутации, о том, что у ее отца есть несколько ублюдков на стороне, о том, что батлер, которого мать наняла совсем недавно, захаживал к ней с завидной регулярностью.
Дело было даже не в том, что ее семья была далеко не святой. Тиссая могла поклясться, что будь ее родители помазанными, она бы все равно не отдавала им честь. Несмотря на то, что мысли Тиссаи насчет своей семьи имели негативный оттенок, конкретно сейчас она должна была поменять свою позицию. Хоть она и была рада тому, что ее так несправедливо сняли со счетов, намереваясь просто найти удачную партию и попрощаться с дочерью, после гибели всей семьи Тиссая обязана была встать во главе. Она уже не могла так просто игнорировать все проблемы. Когда рядом нет ни матери, ни отца, ни брата, которые могли бы разобрать навалившиеся проблемы так, чтобы их не было видно, Тиссае придется разбираться со всем самостоятельно. Верная когда-то прислуга вдруг превратилась в дикое, необузданное воровское месиво, готовое растащить богатство семьи де Врие в считанные часы.
Возможно, Тиссая могла бы помешать тому, что случилось далее. Но вместо этого она предпочла запереться в своей комнате, что находилась в правом крыле поместья, и это послужило неким толчком к тому, что вся оставшаяся часть дома оказывается разграбленной. Надо отдать им должное: крыло, в котором закрылась Тиссая осталось нетронутым. Девственным даже, и уже после, много лет спустя, она вдруг поймет, что благодарить за это стоит лишь одного человека. Тем не менее, сейчас, в свои девятнадцать лет, Тиссая вдруг понимает, что ей глубоко все равно: пусть грабят, пусть уносят все столовое серебро, режут полотна и ломают мебель. Молодая госпожа — эгоистка, как ее называют все, и Тиссая соглашается с этим.
Она запирается в своей комнате, и несколько верных слуг, что готовы на все, лишь бы находиться рядом с остатком семьи де Врие и служить ему — верно охраняют ее беспокойный сон.
— Так больше не может продолжаться, — говорит Филиппа Эйльхарт — одна из тех немногих слуг, что предпочла остаться у ног бедной госпожи, нежели пойти по пути грабежа и предательства: — госпожа.
— И слышать не хочу, — говорит Тиссая, не поднимая головы от подушек: — я никогда не хотела иметь ничего общего с семьей. Это их вина, что они не подготовились к случаю своей смерти. Теперь все это — только на их совести.
Тиссая говорит это лежа на грязных простынях, отвернувшись от Филиппы и всего внешнего мира в целом, смотря в грязное пятно на окне — отголосок недавнего дезертирства служанок.
— Госпожа, — Филиппа склоняет голову, как бы принося извинения за свои слова: — прошу простить, но проявите уважение к усопшим.
— Я проявила достаточно уважения, когда похоронила их, — отрезала Тиссая, слыша, как ее слуга вздыхает за спиной.
Ее мать всегда называла слуг послушными псами, которые за обычную кость готовы на что угодно. Тиссая никогда не принимала подобного мышления, надеясь, что, когда-нибудь, она сможет изменить такое отношение к этому классу. Но пока ее родители были у власти — Тиссае оставалось только смириться и смотреть на то, как псы бросаются на кости, услужливо кинутые им в грязь.
Как это не забавно, но вскоре становится ясно, что почти все слуги в этом доме посчитали кости покойных де Врие намного более привлекательными, жадно глодая их. Тиссая с некой тоской вспоминает фамильные портреты, кои весели в гостиной. На них были изображены все до пятого колена, и, будучи еще маленькой, в то время, как Тиссая только-только обжилась в доме де Врие, она вместе со своим братом, Трантом де Врие, который еще не поддался пагубному влиянию, любила разглядывать их. Они сидели на мягких диванах, сделанных на заказ когда-то давно, но все равно выглядящие новыми, шутили над особо забавными портретами, а еще любили изображать одного пра, у которого были слишком уж закрученные усы. Трант, он был старше Тиссаи на семь лет, постоянно говорил, что хочет себе такие же. Тиссая только смеялась. Ее больше притягивал портрет двоюродной бабки со стороны матери. Та восседала на своем кресле и смотрела сквозь линзы очков с изображения с неким озорством, и Тиссае казалась она такой доброй и хорошей, что даже не зная ее лично, она уже любила ее.
Но сейчас портреты были преданы вечной памяти в сознании тех, кто когда-либо видел их. Тиссая помнит, что именно они пострадали первыми, когда волна грабежа и мародерства только началась. Портреты, ставшие теперь неприкаянным грузом забытых лет, казалось, тоже смотрят на нее с презрением.
И вместе с порезами на портрете бабушки в сердце Тиссаи тоже появились трещины.
— Вы не можете сидеть здесь вечно, госпожа, — снова зовет Филиппа, и теперь в голосе слуги слышится нетерпение, которое та тщетно пыталась скрыть.
Тиссая поворачивается с ней, но не до конца, предпочитая смотреть в потолок, нежели на лицо Филиппы с точеными скулами и острым подбородком. Между ними повисает тишина: густая и громоздкая, она стелется по комнате и оседает на плечах. Тиссая хмурится и, кажется, слуга повторяет выражение ее лица. Она может поклясться, что слышит, как гнев, исходящий от Филиппы, становится почти осязаемым. Тиссая рада лишь одному, что Филиппа не продолжает наседать на нее, не просит выйти за дверь, разобраться в делах или же, в конце концов, поменять эти грязные, заляпанные простыни, бывшие когда-то крахмально-белыми.
— Оставь меня, — цедит Тиссая, в тайне боясь, что Филиппа ослушается и продолжит находиться в ее комнате дольше, чем того позволяют правила приличия. Она боится, что своевольная Филиппа Эйльхарт поступит по своему, не обращая внимания на статус, ведь если подумать, кто она такая, чтобы приказывать ей?
Но Филиппа склоняется: поклон, ниже тех, к которым Тиссая привыкла за свою жизнь, но именно в таком подобострастном повиновении она различает зарождающиеся нотки бунтовства. Филиппа молча уходит, прикрыв за собой дверь, оставляя Тиссаю в безразличном одиночестве.
Павшей госпоже не стоит видеть, с какой силой Филиппа сжимает челюсти.
Филиппа никогда не считала себя настоящей слугой семьи де Врие. Она тоже была аристократкой, пусть и многим-многим ниже по статусу, чем ее нынешние господа. Тем не менее, эта гордая жилка, что не умерла за годы рабства, со временем становилась лишь сильнее. Пусть она не смела перечить своему хозяину, желание откусить руку, что ее кормит, росло с каждым днем. Тиссая же такого желания не вызвала. Да, та самая Тиссая де Врие, разбитая, больше походившая на тень гордой аристократки, лежащая на грязных простынях, напоминающая жалкого крестьянина, вынужденного голодать и увиваться перед толстосумами. Филиппа находила эту женщину по своему привлекательной. Она всегда считала ее красивой, даже более этого слова, но никогда не признавалась в этом вслух. Было диким считать, что комплимент от той, кто служит много лет в этой семье, будет расценен как нечто искреннее, а не подобострастное.
Но Филиппа находила свои мысли именно такими. Она всегда восхищалась ей, и теперь, когда молодому бутону ничто не мешает раскрыться — остаться в этом богом забытом доме — самое верное ее решение. И пусть Филиппа стала еще более нищей, чем была, когда служила полной семье де Врие, пусть ее полномочия вместе с обязательствами преумножились, еще никогда она не чувствовала себя настолько свободной. И это ей нравилось, становилось новой привычкой. И Тиссая не досаждала. Ее прихоти начинались с малого и малым же заканчивались, от Филиппы больше ничего не требовали с упрямством и такой злостью в голосе, что она невольно начинала сравнивать себя с бедной сироткой, чистящей туфли богатых господ. И во всей этой неразберихе, грабежах, нищете, она находила нечто привлекательное.
Служение молодой госпоже было привлекательным занятием.
— Вам нужно поесть, — оповещает Филиппа, врываясь знойным утром в неосвещенную спальню.
Она единственная из всей прислуги, кому позволена такая вольность. Можно назвать это благословением или чем-то схожим, но для Филиппы все это было чушью. Она понимает, что если ничего не сделает, то в скором времени склеп семьи де Врие будет заполнен. А это не было в ее планах, не тогда, когда Тиссая, наконец, осталась одна. Филиппа не желала смерти своим господам, ни тогда, ни сейчас. Даже для нее случившееся — трагедия, но в глубине души она все же рада, что именно Тиссая в тот роковой день оказалась дома. Оказалась жива. И теперь она просто не могла допустить, чтобы последняя из рода скончалась от голода. Это было бы по своему иронично.
Тиссая, как оказывается, за годы взросления в кругу алчных и лицемерных людей, научилась читать окружающих как открытую книгу. Не всегда, но Филиппа замечает на себе изучающий взгляд холодных глаз, который Тиссая торопиться скрыть. Она не может не гордиться своей госпожой. Пусть она и изучает ее, пишет портрет ее личности у себя в голове, пусть тренируется. Филиппа сможет подождать, пока все эти навыки, зерна которых давно не поливали, окрепнут и, наконец, прорастут.
Тиссая склоняет голову на плечо.
— Я не хочу, — отвечает она, и такое упрямство со стороны госпожи уже перестает быть смешным, но почему-то Филиппа смеется.
В руках у нее поднос со скудным завтраком, а взгляд темных глаз направлен на занавешенное окно. Не обращая внимание на удивленное выражение лица Тиссаи, Филиппа кладет поднос с едой на колени женщины, а сама забирается на кровать. Та скрипит под ее весом, напоминая, что в скором времени все это место придет в негодность, но Филиппа просто раскрывает темные шторы и само окно, впуская в комнату свежий воздух.
Тиссая закатывает глаза, но содержимое тарелки рассматривает. Хлеб, немного сыра и стакан теплого молока, у которого не осела пена. Она улыбается, но тут же отворачивается, когда Филиппа смотрит на нее, слезая с кровати и принимая привычное положение у двери.
— Я все же настаиваю, — произносит Филиппа, что вызывает в груди Тиссаи теплую волну.
— Странно, что мы все еще можем позволить себе подобное, — медленно говорит Тиссая, делая глоток.
Филиппа наблюдает за ней с неким любопытством и осторожностью. С чем-то еще, какой-то незнакомой эмоцией, но Тиссая никак не может понять, что именно сокрыто в этих темных глубинах насмешливого взгляда. Она делает еще один глоток, а затем выглядывает в окно, с которого открывался вид сад. Сильной заброшенности видно не было, прошел всего месяц для того, чтобы делать выводы, но Тиссая, привыкшая к ухоженным тропам и подстриженным кустам роз, уже замечает неровные лохмотья поросли, видневшиеся то тут то там.
— Не можем, — буднично отвечает Филиппа, пожимая плечами: — как только закончите с трапезой, я дам вам яблоко.
Тиссая отвечает задумчивым молчанием. Нет резона расспрашивать слугу, откуда у них взяться яблоку, поэтому Тиссая принимает это как должное. Она все равно не получит должного ответа, поэтому продуктивнее было бы с ее стороны просто наслаждаться этим незамысловатым завтраком и надеяться на то, что завтра она сможет повторить.
В молчании они проводят оставшуюся часть завтрака. Тиссая рассматривает тарелку с потрескавшимся боком. На ее памяти это первый раз после смерти ее родителей, когда она ела сыр. Звучало до смешного жалко, она аристократка, что радуется куску еды, которого в обычные дни было навалом. Филиппа стоит поодаль, прислонившись к стене, но даже так Тиссая слишком явно ощущает ее близкое присутствие. И в этом нет ничего странного: ее спальня достаточно небольшая. Всего-то кровать, большое окно с широким подоконником, на котором она, будучи ребенком, любила читать книги, шкаф с небольшим количеством одежды и письменный стол. Талия, ее мать, пусть и не обращала на дочь должного внимания, все равно любила повторять, что образование — это выгодное вложение в будущее. Именно поэтому сейчас у Тиссаи витиеватый, каллиграфический почерк, а также поставленный голос от многочисленных часов чтения вслух. Филиппа смотрит на нее пытливым взглядом, и Тиссая вздыхает, откладывая пустую тарелку в сторону.
— Я вижу, что ты хочешь что-то сказать мне.
— Совсем нет, — Филиппа отрывается от стены и делает шаг вперед; Тиссая подбирает ноги под себя и склоняет голову: — я просто наблюдаю.
— Почему?
Вопрос звучит глупо, и Тиссая слишком поздно понимает это, прикусывая кончик языка. Она уже выглядит… прискорбно. Не в ее интересах добавить к своему жалкому виду еще и глупость. Но Филиппа выглядит скорее задумчивой, нежели развеселившейся от неподходящего вопроса. Она опускает голову в подобии поклона, но по ее виду не скажешь, что этот жест несет в себе почтительность.
— Вы не похожи на господина Тодоса и на госпожу Талию.
И вроде бы Тиссая уже знала это. Понимала, что эти отличия видны невооруженным взглядом. Но почему-то именно слова Филиппы успокаивают ее и пробуждают в ее душе нечто шелково-трепещущее. Словно бархат, о котором стоило в их положении лишь мечтать.
— И это все? — Тиссая откидывается назад, на подушки, и эта поза немного неудобна для того, чтобы смотреть на Филиппу, не поднимая головы. Приходится задирать подбородок: — ты могла бы сказать и то, что я не знаю, к примеру.
Филиппа всегда была прямолинейна. Поэтому, взглянув в сторону госпожи, она, согнувшись уже в почтительном поклоне, произнесла:
— С вашего позволения, госпожа. Я не хочу быть рядом, когда вас, по вашей же вине, постигнет незавидная участь.
Эти слова прочно обосновываются в голове Тиссаи. Она думает над ними еще два часа после завтрака, прежде чем забыться и задремать в неудобном положении. Ее подбородок падает на грудь, тело расслабленно и кренится на бок, того и гляди упадет, но еще каким-то образом держится. Тиссая дремлет в таком положении, иногда вздрагивая от неприятных сновидений, которые, пробудившись, обязательно забудет. Брови ее нахмурены, а губы сжаты даже во сне. Поднос с грязной посудой и огрызком яблока так и остался подле ее кровати.
Филиппа совсем не хочет заходить в спальню госпожи, но почему-то из-за этих мыслей начинает чувствовать себя не в своей тарелке. Она хочет свести это к простому любопытству, но любопытство — это определенно не та эмоция, которую она так сильно ощущает. Филиппа в действительности беспокоится о Тиссае де Врие, и почему-то осознание этого не встречается ее сознанием отторжением. Совсем наоборот. Она вздыхает, выходя из собственной комнаты и огибая обломки стены, валявшиеся на полу вперемешку с какими-то вещами. Волна гнева, накатывающая постепенно, спадает на нет: надо же, даже бедная прислуга не смогла утащить всего. Филиппа оказывается на нетронутом этаже госпожи за считанные минуты, но останавливается у самой двери. Считает ли она, что Тиссая является для нее чем-то большим, нежели госпожой?
Филиппа кладет руку на деревянную дверь и проводит пальцами по рисунку. Звучало как бред, но она уже погрязла в этом по уши. Филиппа Эйльхарт считала Тиссаю кем-то, что по определению не подходило к слову «госпожа». И делала она это с завидным постоянством, все больше и больше проводя время за разговорами с Тиссаей. Филиппа с каждым днем все настойчивее просила Тиссаю одуматься, с каждым чертовым мгновением, что она проводила в этих четырех стенах, пропахшими ромашками и бадьяном, она постепенно влюблялась с эти редкие улыбки и совсем не редкие слезы.
Филиппа Эйльхарт вдруг отчетливо поняла, что возжелала этот взгляд голубых глаз, эти жгучие губы и Тиссаю де Врие, свою молодую госпожу и хозяйку.
— Замужество, — говорит Тиссая.
Филиппа вскидывает голову. Это происходит зимой, прошло уже шесть месяцев в момента грабежа и чуть больше с трагедии. Тиссая уже не выглядит так плохо, как было по началу, но все равно Филиппа замечает за ней какие-то удушающие проблески того состояния, из которого Тиссая, думается ей, все еще не вышла.
Филиппа смотрит на Тиссаю недоверчиво.
— Госпожа… простите?
Тиссая, кажется, настроена серьезна. В ее глазах нет и намека на шутку, которую с такой надеждой выискивала Филиппа. Она следит за пролегающей морщинкой меж бровей Тиссаи, и руки ее внезапно потеют и чешутся.
— Замужество, — повторяет Тиссая, смотря на сложенный лист в своих руках, и будто бы эта фраза может поставить все на свои места: — я долго думала над твоими словами… — она наклоняет голову, ее взгляд смягчается и она мажет им по Филиппе, от чего та сглатывает: — Помнишь, ты как-то сказала о том, что я могу бесславно закончить и подобное. Поэтому замужество — это то, что подарит мне нужное время для того, чтобы я осталась на плаву чуть дольше. За совместную жизнь со своим супругом, я смогу обелить имя де Врие, тем самым решив добрую половину всех проблем.
Тиссая полулежит на кровати в ночной сорочке, немного просвечивающей, от чего Филиппа может рассмотреть светлые ареолы сосков, и вся эта ситуация становится до смешного нелепой. Она, влюбленная в Тиссаю и буквально отделенная от такого манящего тела какой-то тряпкой, на самом деле обязана слушать бредни госпожи о замужестве? Но она слушает, иначе и быть не может. Сглатывает, сжимает челюсти, а когда Тиссая умолкает, ожидая ответ от Филиппы, то старается унять клокочущую ярость.
— Госпожа, я имела в виду совсем не это, — осторожно говорит Филиппа, пытаясь прочесть мысли госпожи на ее лице.
Но лицо Тиссаи непроницаемо. Даже взгляд уже не мягкий, равнодушный почти, от чего Филиппу пробирает дрожь. Она на самом деле не это имела в виду, когда говорила те слова. Она даже не думала, что Тиссая так задумается над ними, ведь сама Филиппа говорила это в сердцах, лишь бы госпожа взяла себя в руки.
Но Тиссая не кажется удивленной ее словами. наоборот, она как будто бы ожидала подобное от Филиппы, и это пугало. Пугало, что всего за такой короткий промежуток времени Тиссая уже могла называться госпожой.
— Я предполагала нечто подобное, — соглашается Тиссая: — Филиппа, ты служила моей семьей долгое время, тебе пришлось это делать против своей воли. Но я прошу тебя, послужи мне также хорошо еще некоторое время, пока все не придет в норму. И тогда, обещаю тебе, я смогу отпустить тебя.
Филиппа прикрывает глаза и сжимает потные ладони в кулаки. Ногти больно впиваются в кожу, но она не обращает внимания на это, надеясь, что вся эта буря эмоций, которая мечется в ее груди — всего лишь временное неудобство, что не сможет испортить этот момент. Но все оказывается тщетно, когда она снова смотрит на Тиссаю.
Она уже говорила, насколько эта женщина красива? Филиппа выдыхает, слишком долго для того, чтобы в ее легких остался воздух, но мало для того, чтобы суметь отвести взгляд и закрыть рот.
— Почему вы думаете, что у вас получится? — спрашивает Филиппа, пропуская мимо ушей просьбу Тиссаи; клокочущая ярость внутри нее притупляет мысли: — с чего вы взяли, что кто-то действительно захочет иметь дело с наследницей дома де Врие?
И вот оно. Филиппа не хотела вспоминать прошлое. Ворошить грязное белье госпожи не входило в ее планы, но она тоже человек. Тоже живет и тоже чувствует, возможно, она никогда не поймет всех тонкостей настоящей аристократической жизни и их ценностей, но она точно не хотела, чтобы Тиссая де Врие вдруг стала тенью другого человека.
Тиссая свистяще выдыхает будто бы слова Филиппы, так неосторожно брошенные, пробивают ее легкие.
— А что со мной не так? — вкрадчиво интересуется Тиссая, приподнимаясь и облокачиваясь на широкую спинку кровати.
И вроде бы ее голос спокойный, даже слишком спокойный, но Филиппа понимает, что что-то между ними уже безвозвратно поменялось. Вопрос остается висеть в воздухе как нечто обширное и давящее, Тиссая смотрит же на нее выжидающе, и Филиппе не нужно говорить что-то еще. Она отступает назад, хмурясь, а на ее лице застывает выражение ужаса и вины.
— Госпожа является наследницей рабовладельцев.
Вот так просто.
На ладонях Филиппы останутся саднящие полумесяцы, но это то, что беспокоит ее сейчас меньше всего. Тиссая выглядит действительно задетой. Филиппа понимает это лишь по одному взгляду на ее лицо. Пусть та сразу же скрывает эмоции, эти глаза Филиппа не забудет никогда. Глаза, полные боли и предательства.
Филиппа открывает рот, чтобы в этой тихой комнате прозвучали искренние извинения, но Тиссая останавливает ее, взмахивая рукой. Теперь это не разбитая Тиссая де Врие, не знающая, что ей делать. Теперь это госпожа де Врие, а Филиппа — всего лишь оскорбившая ее слуга.
— Вон, — просто говорит Тиссая: — Убирайся.
Филиппа торопливо качает головой, силясь выбросить из головы все то, что сейчас произошло, и снова смотрит на Тиссаю.
На госпожу. Кажется, что она потеряла право называть ее по имени, пусть и в мыслях, ровно в тот момент, как сравнила ее с Талией.
— Как скажете, госпожа де Врие.
Тиссая поджимает губы, и это последнее, что видит Филиппа перед тем как покинуть покои госпожи. Как только она выходит за дверь, она сразу же прижимается лбом к ближайшей стене, дабы остудить горящую кожу. Ее лоб, щеки и даже шея нестерпимо жгло стыдливым смущением, и Филиппа, дабы не задерживаться у дверей, торопится покинуть это место, направляясь в собственную комнату. Раньше ее раздражало то, что покои госпожи находятся в другом крыле нежели ее, но теперь она даже благодарна за это.
Оказавшись в своей комнате, она падает на кровать. Смотря в потолок она неожиданно для себя вдруг хочет просто разрыдаться. Но пролежав так некоторое время Филиппа вдруг поняла, что не может пролить и одной жалкой слезинки. Вместе с тем перед глазами предстает вид Тиссаи, глаза которой блестели. Блестели от слез.
Но даже так Филиппа просто не может не возжелать и этого взгляда госпожи. Это выше ее сил.
Она рычит, поворачиваясь на бок и съеживаясь. Это все так неправильно, и во всем виновата она, Филиппа, наихудший человек для выяснения отношения и терпимости к
кому-либо. Ведь никто не просил говорить ее о прошлом семьи Тиссаи. Но что тогда
побудило ее сделать это? Злость? Обида за то, что она тоже пострадала от этой
запрещенной, но такой прибыльной деятельности?
Филиппе Эйльхарт десять лет. Так гласит ее бирка, что болтается неподъемным грузом на ее шее. Она гласит также, что родители погибли, что она абсолютно чиста и здорова, а бледный цвет ее кожи — всего лишь особенность, не более. Но, кажется, что это далеко не так.
На самом же деле Филиппе Эйльхарт тринадцать лет. Бледность ее кожи из-за постоянного недоедания и частых болезней, которые заставляют ее неокрепший организм корчится от болей на холодном полу. Хозяин говорит, что все это играет лишь им на руку: таким образом Филиппа выглядит младше своего настоящего возраста, ведь девочек обычно не берут подростками. Это было связано с тем, что зрелую девочку, которая уже почти пресекла порог «детства», невозможно научить чему-то новому. Филиппа и сама прекрасно понимала это, смотря со злой завистью на младенцев, за которых давали намного больше, чем хотели за нее, и это било по самообладанию похлеще голодовки и вечных болей.
Хозяин постоянно говорил ей, чтобы она терпела и вела себя подобающе на просмотрах. Надевала миленькое светлое платье в горошек, которое недавно стягивали с одного из трупов, туфельки оттуда же, и улыбалась так девственно, чтобы все сразу проникались ее ангельской внешностью. Но все было тщетно.
Биологически Филиппе уже пятнадцать. Ее так никто и не купил, а хозяин с каждым днем становился все суровее и свирепее. Ее никогда не били, но теперь это становится
ежедневным ритуалом: болезненные тычки под ребра, оплеухи и удары ладонью по
спине, что буквально валили ее с ног, были даже чаще, чем ее приемы еды, в
которых она уже почти не нуждалась.
Филиппа умирала, и по непонятным причинам, она относилась к этому с ледяным
спокойствием и ожиданием. Будто бы смерть сделает ее жизнь намного лучше, ибо
хуже уже и быть не могло.
Ее волосы, такие темные, начали выпадать. Проплешины на ее голове клеймили ее нездоровой, умирающей и такой слабой, что хозяин начинает скрипеть зубами каждый раз, когда видел ее. А в один прекрасный момент в ней что-то надламывается. Именно тогда ее волосы грубо наматывают на кулак.
Филиппа плачет, когда ее буквально провозят по холодному полу и бросают в таз с ледяной водой.
Бирка с надписью «двенадцать лет» намокает и плавится в воде. А ее волосы вдруг начинают плавать вокруг. Ее глаза округляются от страха. В порыве она хватается за них, ее тело дрожит, а бинты на груди мокнут и начинают развязываться.
С того злосчастного дня она ходит в платке. Вынуждена, потому что хозяин не церемонился, когда вырывал и резал ее волосы. На коже ее головы остаются кровоподтеки, затянувшиеся после в красные, уродливые шрамы. Он теперь не позволяет Филиппе выходить на улицу. Аргументирует тем, что таким образом она хотя бы останется бледной. Филиппе становится все равно. Она чувствует себя действительно счастливой, когда очередной прием пищи заканчивается полным провалом, заставляя ее блевать в выщербленное в плитке отверстие. Все чаще она слышит в свой адрес нелестные слова, и это приносит успокоение ее уставшей душе.
В один день ее хозяин заходит в помещение, где Филиппа спит на подстилке, и раскрывает окна настежь. Она слепнет от яркого света, и почему-то в голове мелькает мысль, что вся их история с бедной забитой девчонкой претерпела крах, и теперь незачем держать ее в живых.
— Хозяин? — окликает она, поднимаясь на дрожащих ногах.
— Тебя купили, — говорит он.
И тогда весь мир Филиппы Эйльхарт встает с ног на голову. Буквально. С ней обращаются как с тряпичной куклой, которой она себя и ощущает, когда ее тело перекидывают через седло лошади. Она больно ударяется, шипит, а потом, когда лошадь начинает идти, вдруг теряет сознание. Приходит в себя она уже в поместье семьи де Врие, и тогда то она и знакомится с молодой госпожой.
— Мама сказала, что мы с тобой ровесницы, — Филиппа вздрагивает и смотрит на
девочку волчком: — Но ты такая худая и бледная. Хочешь шоколад?
Филиппа знает, что в этой манящей и приятно-пахнущей плитке может быть яд, которым ее так грозился отравить хозяин, но почему-то берет ее из рук девчонки. Та выглядит довольной, и это милое, красное платьице ей очень идет.
— А сколько тебе лет? — спрашивает Филиппа, и голубые глаза напротив округляются.
— Столько же, сколько и тебе, — отвечает она, а потом сжаливается над Филиппой в этой потертой одежде: — Мне двенадцать. Меня, кстати, Тиссая зовут.
И Филиппа вмиг привязывается к этому любопытному взгляду из-под челки. Пусть хоть десять, если таким образом она может находится рядом с Тиссаей де Врие.
И что же теперь? Что произошло с их дружбой, которая казалась такой крепкой? Одно неосторожное слово Филиппы разрушило буквально все между ними, что строилось с таким трепетом и усилием многие годы. Филиппа никогда не славилась эмпатией. Для нее свои эмоции и мысли порой были чужды и непонятны, что уж говорить о том, что чувствуют другие люди. И сейчас она пострадала от этого как никогда раньше.
— Идиотка, — снова произносит она, утыкаясь лицом в простыни.
Она продолжает винить себя. Это никак не влияет на ее роль слуги в доме де Врие: она все также исправно провожает гостей, улыбается им, а также имеет смелость стучаться в кабинет госпожи, возвещая о прибытии еще одного важного лица. Почему-то теперь все мужчины стойко ассоциируются у нее с конкурентами, и Филиппа честно не знает, за что нужно с ними бороться. За госпожу? Филиппа Эйльхарт прекрасно знает, что никогда не сможет быть с ней на равных, никогда не сможет назвать Тиссаю своей и более того находиться с ней рядом. Тогда за что же она собралась бороться со всеми мужами, которые приезжают на гнедых, вороных и далее по списку конях, если не за Тиссаю?
Она так и не может найти ответ на вопрос, и это угнетает. И вместе с тем тяжесть вины на ее плечах растет даже с не геометрической прогрессией, а с чем-то гораздо хуже. А Тиссая улыбается и позволяет слишком молодому парню облобызать свою руку, что-то при этом говоря. Филиппа бы все на свете отдала, чтобы оказаться на его месте. Свою жизнь, если потребуется, ради одного такого взгляда в ее сторону.
Но Филиппа Эйльхарт лишь дворецкий, у которого в роду написано разбиться о непробиваемую стену Тиссаи де Врие, для которой она своими руками заложила основу.
Филиппа наблюдает за тем, как Тиссая удаляется, а ее гость некоторое время стоит на месте, сжимая в руках свою шляпу. Его спина неестественно прямая, и Филиппе становится смешно. Она подходит ближе, наклоняя голову и теперь смотря исподлобья.
— Вам помочь? — спрашивает она, желая выпроводить его, так как, очевидно, здесь ему уже делать нечего. Но гость игнорирует ее или же попросту не слышит, поэтому она дублирует свой вопрос уже чуть громче. Ей приходится встать на носочки, почему-то фактическое преимущество в росте мужчины не дает ей покоя.
— Тиссая и правда красива, — вдруг говорит он.
Филиппа не может ему перечить, ее щеки принимают бордовый оттенок и вовсе не от смущения. Она кивает, хотя прекрасно понимает, что с такого ракурса ее вряд ли можно увидеть, а потом тактично прокашливается. Филиппа не может отделаться от мысли, что пожирающий взгляд нельзя назвать приемлемым. Тиссая не заслуживает грязных мыслей в свою сторону. Точно не от этого «достопочтенного» мужчины.
— Я согласна, — Филиппа, конечно, подтверждает, потому что не моет иначе. Не может оставить Тиссаю наедине с этим пошлым комментарием от этого человека: — Вас проводить?
— Да, пожалуй, — он кивает, водружая шляпу на голову. Филиппа снова осматривает его, оставаясь все такой же презрительной и слишком субъективной, а потом отворачивает голову. Кажется, этот жест не остается незамеченным для гостя, он улыбается уголками губ: — Я доставил вам проблемы?
Филиппа качает головой.
— Гостям госпожи де Врие всегда рады в этом доме, — произносит она заученную. когда-то много лет назад фразу: — Мне следует запомнить ваше имя?
На лице гостя можно прочитать снисходительность, которую Филиппа не могла терпеть. Этот человек не может просто прийти в особняк госпожи и вести себя так, будто ему здесь все принадлежит. Потому что все здесь принадлежит только Тиссае. Даже сама Филиппа и все ее мысли и мечты принадлежали госпоже.
— Мое имя Стрегабор Бан-Ард, — представляется он, и Филиппа уже не любит это имя. Такое же несуразное, как и его хозяин. Но Стрегабор Бан-Ард продолжает говорить, и ей приходиться слушать: — Тиссая сказала, что в случае заключения брака со мной, она возьмет некоторую прислугу в мой особняк. Надеюсь, мы подружимся, Филиппа Эйльхарт.
Со вторым потенциальным женихом знакомство находящейся в подвешенном состоянии Филиппы происходит поздно вечером ровно через два дня. Она все время была занята уборкой, потому что приказы Тиссаи не оспариваются, точно не сейчас, и пропускает момент, когда некий Вильгефорц из Роггевеена появляется в поместье. Он приходит вместе с миловидной на вид девочкой, и это настоящее кощунство, но Филиппа не видит этот момент, потому что говорит рабочим о том, чтобы те убрали завал. Между тем Вильегфорц отправляется на поиски Тиссаи де Врие, а его верная служанка остается у порога, смиренно ожидать своего господина. Филиппа так и находит ее, стоящей там в полном одиночестве, и на миг она удивляется, когда видит чужого в поместье, но потом ее охватывает паника, потому что госпожа де Врие сейчас наедине с кем-то чужим, и это неправильно. Филиппа не может знать, где они расположились, но почему-то, кивнув служанке в знак приветствия, она направляется прямо в рабочий кабинет. И оказывается права.
Приглушенные голоса доносившиеся за дубовой дверью были спокойны, и на миг Филиппа действительно рада, что нет никаких ссор, скандалов или же перебранок. Но потом ее сознание охватывает жгучая ревность. Тиссая не может разговаривать так с
кем-то кроме нее. Вспоминаются недавняя встреча со Стрегабором Бан-Ард, которая
пробуждает в ней что-то потаенное и слишком личное.
Филиппа Эйльхарт действительно любит. И не какого-то слугу, а кого-то намного более особенного.
Она осторожно стучит, надеясь, что ее жалкие попытки оказаться внутри этого
кабинета, внутри какой-то жуткой тайны, внутри самой Тиссаи де Врие и ее мыслей,
окажутся проигнорированными, а то и вовсе незамеченными. Она даже не знает,
какой вариант ее больше устраивает, потому что оба бьют в самый центр ее души.
— Войдите! — слышит Филиппа, и она отступает назад. Почему-то реальность такова, что все ее оправдания, когда она зайдет в кабинет, будут смотреться
смехотворно-нелепо. Она не хочет позориться перед очередным воздыхателем
госпожи, но больше всего она не хочет позорить конкретно свою госпожу. Желание
бросить все и убежать, спрятавшись в своей комнате, и не выходить, пока ее не
позовут, побеждает в ней и она делает еще один шаг назад, прекрасно понимания,
что Тиссая де Врие не станет вставать и специально узнавать гостя под дверью.
Но дверь все-таки открывается. Филиппа чертыхается, видя на ручке мужскую руку обтянутую перчаткой, а потом сбегать уже поздно. Вильгефорц трижды своего имени улыбается ей и приглашает пройти внутрь уверенным движением кисти, которую тут же прячет за спину. Как учтиво с его стороны, думает Филиппа, чувствуя разливающийся жар на лице.
— Извините, — говорит она, наклоняя голову. — Я подожду.
Но Вильгефорц оказывается или слишком учтивым, или же слишком упертым. В любом случае Филиппа не может больше смотреть на ожидающее лицо господина Роггевеена, поэтому медленно входит в кабинет. Тиссая, кажется, знает, что это она. Госпожа склоняет голову набок, сцепив руки в замок перед собой, и смотрит на дворецкого.
Филиппа готова взвыть, потому что не так она представляла себе первую прямую встречу с Тиссаей после ссоры. Она хотела извиниться, преподнести свои истинные намерения чуть ли не на серебряном подносе, и снова попросить прощения, надеясь, что между ними появится хотя бы тень предыдущего общения. Но нет. Глаза Тиссаи де Врие холодны, и в них нет ни малейшего желания контактировать с Филиппой Эйльхарт, что чувствует себя растоптанной грязью, в которую никогда не попадет госпожа, страшась испачкаться так, что больше уже и не отмыться.
— Филиппа, — приветствует Тиссая, и Филиппа уверена, что госпожа буквально выдавливает эти слова из себя, выплевывает их своей верной слуге.
Филиппа не хочет, но почему-то это заставляет ее восторгаться.
— Госпожа де Врие, — она наклоняет голову. — Я просто хотела убедиться, что все в порядке и вы ни в чем не нуждаетесь, — говорит Филиппа первое, что пришло в ее голову. Звучит жалко, и она кусает губы, надеясь, что ее не вышвырнут как котенка за дверь в эту же секунду. Но нет. Тиссая смотрит на нее своим пронзительным взглядом, но не пышет гневом: — Извините за беспокойство, — добавляет она.
Вильгефорц до этого стоящий рядом с дверью прокашливается, а затем неловко чешет в затылке. Филиппа наблюдает за ним с каким-то интересом, а потом думает, что возможно, только возможно, он отличается от тех, с кем она уже встречалась.
— Извините, я сделал что-то не то? Мисс де Врие, я могу оставить вас наедине, только скажите.
И Филиппа действительно проникается. Но вот Тиссая поднимает руку, а затем кладет ее на стол, барабаня пальцами по деревянной поверхности. Филиппа замечает фамильное кольцо на большом пальце, и это открытие почему-то греет душу.
— Все в порядке, мистер Роггевеен. Филиппа мой дворецкий, она всю жизнь служила семье, пусть она присутствует, — произносит Тиссая, а потом обращается к Филиппе, заставляя ту трепетать: — Сядь, ты мне еще понадобишься.
И Филиппа с почти щенячьим восторгом выполняет, опускаясь на край дивана, готовая слушать. Вильгефорц не заставляет себя ждать. Он снова кашляет, будто бы чувствует себя некомфортно в этой обстановке, а потом говорит то, что заставляет Филиппу испытать шок.
— Вы можете остаться в своем доме, мисс де Врие, — Вильгефорц прячет руки за спину: — Я не сторонник строгого брака, поэтому если я вас не привлекаю ни в одном плане, кроме денежного, то все гораздо проще, чем предполагалось. Вы можете жить здесь, или же переехать ко мне, ни к чему принуждать я вас не буду. Наш брак хоть и будет фиктивным, но все привилегия которые я могу дать этому союзу таковыми являться не будут. Вы будете пользоваться всем тем, чем пользуюсь я на правах моей жены, равной мне. Также я гарантирую вам политическую неприкосновенность, а Аретузу я беру под протекторат. Предполагается, что ваша компания станет дочерней моей, но если вас не устраивает, мы можем обговорить этот вопрос отдельно.
Тиссая делает пометки у себя в блокноте, и Филиппа, следившая за ней все это время, силясь прочитать хотя бы одну эмоцию на этом красивом лице, почти раскрывает рот. Эти условия… Неслыханно. До этого момента Филиппа никогда бы не подумала, что это возможно, но этот мужчина, кажется, перевернул вдруг все ее мировоззрение. Тиссая продолжает писать что-то в своем блокноте, а потом смотрит прямо на Филиппу,
обращаясь, непосредственно, к Вильгефорцу.
— Наследники, — произносит она, и Филиппа чувствует лезвие у своей шеи. Или же ядовитые клыки опаснейшей змеи, которая вот-вот вонзит их в податливую кожу. — Что насчет них? Разве вы не заинтересованы в продолжении рода?
— Я думал об этом, — признается он, игнорируя отчетливое напряжение повисшее в кабинете: — Но только с вашего согласия.
Тиссая откидывается на спинку стула. Грудь ее высоко вздымается, и Филиппа обращает внимание на очередную фамильную драгоценность — кулон. Тот слишком грубый для изящной шеи госпожи, но тем не менее та его надевает, и Филиппа не может
комментировать такой порыв. Крупный зеленый камень огранки маркиз увит металлом. И сегодня на Тиссае одно из платьев на выход, красного цвета с вкраплениями черного. Оно пышное, с глубоким декольте, а на самом лице неброский макияж, и это вызывает у Филиппы улыбку. Со смерти своих родных госпожа никогда не следила за своим внешним видом, предпочитая чтобы даже служанки были ухоженнее нее, но теперь с изменениями, к которым подтолкнула сама Филиппа, Тиссая де Врие действительно воссияла.
— В таком случае, вы не сможете получить то, чего хотите, — неожиданно говорит Тиссая, и Филиппа дергается как от удара. Она не знает, что на лице Вильгефорца в тот момент, но она уверена, что лицо Тиссаи в этот момент непроницаемо: — Я не могу иметь детей.
Ох… Это…
Но Тиссая не обращает внимания на промелькнувшее в глазах Филиппы нечто, так напоминающее тоску и жалость. Она продолжает, и, кажется, в этой ситуации контроль принадлежит только ей.
— В любом случае, пока я не приняла решения, — Тиссая наклоняет голову в знак уважения: — Вас проводить?
И не встает.
Филиппа чувствует небывалый прилив гордости.
— Не стоит, — Вильгефорц делает шаг назад, исполняя что-то вроде поклона, выбрасывая руку в сторону.
Тиссая провожает его взглядом, а когда дверь за ним закрывается, расслабляется почти мгновенно. Филиппа хочет расплакаться, потому что это означало только одно. Она прощена?
— Зачем ты здесь? — спрашивает Тиссая. Глаза ее смотрят устало, блеск в них немного потускнел, но улыбка, проскальзывающая на тонких губах — как и прежде заставляет сердце Филиппы болеть: — Я ни за что не поверю, что ты пришла просто проведать меня.
— Я беспокоилась, — прямо говорит Филиппа, выдерживая пристальный взгляд голубых глаз.
Она заправляет прядь за ухо, прежде чем встать прямо перед Тиссаей. Тиссая улыбается еле заметно, смотрит на нее с легким прищуром, в котором скользит насмешка, а потом спрашивает, стуча пальцами по блокноту:
— Как он тебе?
Филиппа ожидает всего. На самом деле она бы даже не удивилась, если бы госпожа в это же мгновение вышвырнула ее не только из своего кабинета, но и из поместья. Но ответить на этот вопрос? Филиппа действительно испытывает некоторую растерянность. В обязанности дворецкого по определению не входит оценка возможных суженных госпожи, ее любовников и прочих. Она скрипит зубами от безысходности, внутри что-то скребется. Филиппа сжимает ткань рубашки.
— Я думаю, что Вильгефорц из Роггевеена подходит вам больше, нежели Стрегабор Бан-Ард, — цедит она. Тиссая смотрит все также с прищуром, и Филиппа сглатывает: — Он кажется джентльменом. К тому же господин Вильгефорц заведует текстильным бизнесом, который в последнее время набирает обороты. А господин Стрегабор, судя по слухам, испытывает некоторые сложности в своем деле. Да и он стар для вас, госпожа.
Это какая-то извращенная пытка, где Тиссая великий инквизитор, откровенно наслаждающаяся этим. Она моргает, пытаясь снять с себя пелену наваждения, которая почти полностью затуманила разум. Филиппа Эйльхарт не должна так высказываться ни об одном госте, что навещают госпожу. Но глубоководный лед в глазах Тиссаи пленит и завораживает.
— Как давно, Филиппа? — спрашивает Тиссая. Она убирает блокнот от себя дальше, и теперь ее внимание целиком и полностью принадлежит Филиппе. Та в свою очередь дергает головой и переспрашивает.
— Что?
Тиссая на миг кажется недовольной. На лбу показываются морщинки, а нос забавно приподнимается, когда девушка делает это выражение лица, Филиппа находит такое проявление истинных эмоций очень милым, но тактично молчит, не совсем отдавая отчет своим действиям, но все еще помня, кто в этой комнате действительно главный.
Тиссая повторяет свой вопрос, и теперь это уже не похоже на что-то случайно пришедшее в голову. Филиппа уверена, что этот вопрос она готовила далеко не последние пять минут, и от осознания того, что, возможно, Тиссая де Врие обо всем догадалась, ведь у Филиппы в действительности своей не было и шанса скрыть свои истинные намерения, она приходит в настоящий ужас.
Но Тиссая ведь не могла?
Тиссая считает молчание Филиппы за ответ, известный только ей одной, и усмехается.
— Ты влюблена в меня, — и это уже не вопрос, который Филиппа может быть и могла проигнорировать. Теперь это утверждение, пути назад нет, лишь в полную тьму, где не будет Тиссаи де Врие, и этих вьющихся, каштановых волос, обрамляющих точеные скулы: — Посмотри на меня.
Филиппа не замечает, что в порыве спрятаться прижимает подбородок к груди. Он дрожит, и она не знает причин: сдерживаемые слезы или же запретный характер желаний, которые так и рвутся наружу? Она медленно поднимает голову, сжимаясь, прекрасно осознавая тщетность своих жалких попыток избежать этого. Ведь было так глупо полагать, что от Тиссаи де Врие можно что-то скрыть. Невозможно. И Филиппа полная дура, раз позволила себе даже допустить такую мысль.
Тиссая была такой красивой в этот момент.
— Это не так, — шепчет Филиппа, сжимая кулаки: — Я бы никогда…
— Не ври своей госпоже, — улыбается Тиссая, и она правда не кажется злой или раздраженной, но почему-то Филиппа все равно чувствует, что между ними все накаляется.
