жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать

hozier — take me to church takahiro obata — isabella's lullaby *** Они неспеша подходят к светло-голубой (бесцветной в ночи) церкви, сталкиваясь на ходу руками (Тинсли почти уверен, что Рикки делает это нарочно) и ведя спор настолько же старый, насколько продолжительно их знакомство. Спор был, конечно же, о вере. — Верю ли я в Бога? Нет. Говорю ли я, что осуждаю верующих людей? — Тинсли вздергивает кверху палец, кончиком в небо, и качает им предупредительно. — Тоже нет. Но я думаю, это опасно. Я думаю, что в вере содержится огромная сила. — В каком смысле? — Рикки задумчиво надувает губы. — В смысле, что если ты назовешься пророком, люди последуют за тобой безоговорочно. Целым толпам можно пудрить мозги, и тебе ничего за это не будет. Манипулятивность у церковнослужителей в крови. Рикки взрывается смехом. — Могу понять, почему ты так считаешь! Знаешь, я ведь в десять лет бросил духовную семинарию из-за раздражающих наставников. — Знаю. Я же все на тебя раскопал годы назад. — И как, был удивлен? — Нисколько. Говорю же, работка как раз, блять, для таких, как ты. Рикки опять хихикает, уже больше польщенный, по привычке кажет в улыбке верхний ряд зубов. В вырезе его распахнутой рубашки виднеется золотая цепочка; блестит в тусклом свете фонарей большой крестик, запавший в ямку над его ключицей. Тинсли зависает. Потом быстро, стыдливо даже, сбегает взглядом в асфальт. — Я не называю себя пророком, но город равно у меня на крючке, разве нет? И ты тоже, — его приступ веселья заканчивается так же внезапно, как и начался, и, прежде чем Тинсли успевает нахмуриться и выдать что-то в свое оправдание, он холодно замечает: — Настоящая вера исходит совершенно из другого, понимаешь? Люди приходят к Богу не потому, что им так сказал Папа Римск... — Голоса в голове сказали им, — немного взбешенный прошлым поддразниванием, резко вставляет Тинсли. Обычно более тихий и равнодушный в разговорах с кем бы то ни было, рядом с Рикки он превращается в мессиво. Голдсворт же с терпением святого продолжает: — Вера означает, что мы уверены в том, на что надеемся, она означает, что мы верим в то, что некоторые вещи существуют, хотя мы их и не видим. На вопросительное мычание он закатывает глаза, но поясняет: — Евреям, глава одиннадцатая, стих первый. Тинсли кивает, не найдясь с ответом. Чтение — пусть и церковных текстов — и уж тем более знание их наизусть не может не вызывать у него уважения. Они подходят к церкви ближе. Она не такая грандиозная и богато украшенная, какими являются ее сестры, стоящие в центре города. Она стоит бездвиженно, нависая над ними, грозная и высокая. Настолько высокая, что кажется, будто куполами может коснуться неба, может острыми крестами его проткнуть. Расчленить. И польется из облаков кровь, и затопит всю полусферу, и захлебнутся в ней беспомощные люди. — Красиво, — бормочет себе под нос Тинсли. Слова выпадают из его рта случайно, он не хотел этого говорить. К сожалению, Рикки улавливает его шепот и с подозрением (или надеждой?) заглядывает в лицо. — Если ты чувствуешь желание, если тебя... Тянет, то иди туда без стеснения. Тебя проводят. — Куда, в ад? Мне там самое место, но я не думаю, что священники будут настолько гостеприимны. Они посчитают меня чудаком, — хрипло смеется тот. — Если ты пришел в церковь, то так и надо, так задумано свыше. Никто не увидит в этом ничего странного. Там люди добрые. — Если они настолько же добрые, как ты, то я обречён. Выживу ли я к концу мессы? Рикки принимает его легкий, практически прозрачный флирт и опасно высоким голосом откликается: — О, нет, любимый. Там есть и подобрее. Тинсли хмыкает. И что-то внутри него подсказывает, что это далеко не просто бессмысленное шутливое заигрывание, а скорее... Предупреждение. Эта встреча происходит в тот странный период их жизней, когда они уже отошли от вражды, преследований (Тинсли) и мести (Рикки), но не пришли к дружбе. Да и никогда не придут. Разве можно дружить с врагом, с человеком, который убил столь многих, причинил столь много вреда и боли? Тинсли по собственному опыту может сказать: нет, к черту. Он знает: если ему выдастся идеальная возможность, он посадит Голдстворта и всю его дьявольскую семейку за решетку. С наслаждением защелкнет на этих нежных запястьях наручники. Возможностей никак не предоставляется, но это не его вина, ясно? Хотя, опять же, теперь они не то чтобы враждуют. Теперь — они делают множество вещей, неподходящих под какую-либо категорию обычных человеческих отношений. Допустим, они гуляют под руку по ночному февральскому Чикаго. И, поверьте Тинсли на слово, эти странные недодружеские и перевражеские отношения с сыном главного чикагского Дона — это далеко не самое худшее, что может натворить коп в наше время. Слава Богу, в которого он не верит, мафия считает так же и — пока что — смотрит на их общение сквозь пальцы, украшенные роскошными кольцами. Тинсли боится представлять, что с ним будет, если семья Рикки обратит-таки на него внимание. Его раскрошат в мясорубке и скормят псам? Вероятно. Вероятно, таковым и будет его ближайшее будущее, если он не остановится... Он не останавливается. Иногда они мирно существуют вдали друг от друга и сознательно избегают любых возможностей пересечься. Но рано или поздно Тинсли начинает захлебываться в грязи, в тишине, в работе, в кислом на вкус одиночестве. И начинает скучать. Он чувствует нехватку как будто чего-то жизненно необходимого, вроде внутренних органов. Только Рикки был, разумеется, токсичнее и находился в нем гораздо глубже: не столько в самом теле, сколько под подкоркой души. Забился под плинтус как пыль, въелся как багряное цвет в новехонькую полицейскую форму. У Тинсли до сих пор лежит на дне комода та белая рубашка, разукрашенная кровью после их самого первого столкновения друг с другом. Никаким порошком пятна не отдерешь и водой не смоешь, — знаете ли, Тинсли пытался. И тогда, чувствуя неприличную, непристойную нужду хотя бы парой слов с ним переброситься, хотя бы взглянуть на него мельком — он находит Голдсворта. Тинсли находит его, где бы тот ни находился и чем бы ни занимался. А иногда первым сдается Рикки. В таких случаях для его поисков Тинсли не надо поднимать архивы, выискивать следы его связей с другими преступниками, вынюхивать его по улицам. Рикки приходит сам. Он просто взламывает входную дверь его квартиры или (по настроению) пролезает в оставленное на ночь открытым окошко — и все. Если Тинсли по несчастливому стечению обстоятельств не обнаруживается дома, то Рикки ждет его, развалившись на его кровати звездочкой и ласково почесывая его кота за рыжим ухом (предатель полюбил Голдстворта на удивление сразу же, как тот впервые заявился на пороге. уж теперь и квартиру не на кого оставить). Тинсли вечно казалось, что в такой обстановке Рикки выглядит даже более уместно, чем он сам. Это бесило. — Ты скоро отберешь у меня квартиру, — сварливо сказал однажды Тинсли, разливая вино в бокалы. — Я просто делаю ее уютнее, — парировал однажды Рикки. Когда Тинсли рассеянно стукнулся головой об кухонный ящик и пролил пару капель на рукав, он оглушительно засмеялся. — Она слишком неудобная для такого огромного парня, как ты. — Твой особняк подходит мне по габритам гораздо больше. Я упакуюсь и перееду туда, встречай меня завтра же. — Нет, оставайся тут. Мне тут нравится. Пробираться в пыльное махонькое убежище стало его личным хобби, в котором он устанавливает рекорды за рекордами и соревнуется разве что только с самим собой. И в этот раз Рикки тоже приходит первым — и зовет его гулять. Чикаго тридцатых годов двадцатого века — это далеко не самое безопасное место на планете, но у Тинсли в кобуре уютненько лежит верный револьер, а что там за поясом узких брюк Рикки, он мог бы и сам узнать — рукой. губами, — но он не хочет. Правда. (он сам в эти слова не верит) Скорее всего, оружие у Рикки имеется, но оно редко пригождается. Он слишком хорошо известен в безразмерных преступных кругах, чтобы на него осмеливались напасть вот так среди ночи. Так что, можно сказать, рядом с ним у Тинсли гарантирован странный и жуткий, но все-таки иммунитет. Перезвон колоколов раздается внезапно, застает их врасплох. Как будто сам Бог трубит с небес, обрушивая звон на людские головы. Рикки тут же останавливается и неспешно крестится, что-то судорожно шепча. Тинсли по инерции проходит еще пару шагов, прежде чем замечает подле себя его отсутствие. Он встает чуть вдали и проскальзывает подмерзшими руками в карманы брюк, распахнув пальто и отвернув его края. Даже завершив ритуал, Рикки все равно не трогается с места. Так и стоит, запрокинув голову высоко, зависнув на золотых куполах взглядом и душой. — Как думаешь, Он сейчас что-то празднует? — говорит он, когда ему надоедает ждать, пока Рикки очнется от гипноза. Он говорит громче, чем обычно, чтобы звон колоколов не сожрал его слова. Тот встряхивает головой. Мягкие кудри плавно скользят за его уши и вниз, нечаянно забираются под мелкие звенья цепочки. — Я думаю, это предупреждение. Угроза, может, даже. Тинсли зачесывает назад свои непослушные волосы беспокойной ладонью и делает несколько шагов по направлению к нему. Он встает так близко к нему, что невольно ловит носом аромат его цветочных масел для ванны. Рикки весь — сладость, чёрные глаза, Его кровь, смешок на похоронах и цветы. — Бог должен быть справедлив и милоседен, а не бессмысленно жесток. — Так он и милосерден, Тинсли, разве ты не слышишь? Он мог бы раздавить человечество, даже пальцами не щелкнув, но он делает нам поблажку в виде предупреждения о предстоящем Суде. — Нигде не слышал прежде таких мыслей. У тебя, Рикки, несколько странные понятия о религии. — Уж какие есть. Каждый интерпретирует Его по-своему, просто некоторые молчат в тряпочку, а другие способны это призна-ать. Он певуче тянет последний слог, и перезвон колоколов тут же прекращается, словно собака услышала команду своего хозяина. Тинсли вскидывает вверх взгляд. На самой верхушке, под перьевыми облаками, там, где и расположены колокола, горит свет. Тускло-оранжевый. Лампадка, должно быть. Колокола замолкают, чтобы спустя пару секунд снова закричать. Тинсли подслеповато щурится (без очков тяжело; он выбежал из дома, следуя за Рикки, к черту забыв очки на тумбочке) и наблюдает за мечущимися в проемах тенями, за борьбой оранжевой лампадки и удушающей ночи. Выдыхает в морозный воздух облачко пара вместе с задумчивыми словами: — Я не хотел бы знать заранее о своей приближающейся смерти. Не говори мне ничего, даже если сам будешь знать и долго планировать. И еще: я бы предпочел умереть быстро, пусть даже и болезненно. Большие чернющие глаза Рикки распахиваются. Он выглядит по-детски обиженным как будто у него отобрали любимую игрушку. Или, может, взятым врасплох. — Почему ты мне это говоришь? — А разве непонятно? — Это что, намек? — Скорее, наказ, — Тинсли пожимает плечами. — Я не собираюсь тебя убив... — Когда ты меня убьешь, сделай это быстро. Рикки цепляется за него внимательными глазами. Забирается юркими пальцами под его пальто, цепляется за кожаную подтяжку и тут же с режущим уши звуком отпускает. Тинсли чувствует, как его скулы и шею, вопреки его воли, заливает розовым румняцем; благо, что сейчас ночь и Рикки в темноте не видит, даже стоя настолько близко. Его гордость бы такого позора не пережила. Нет ни единого шанса, что случайные прохожие, застав этот жест, могли бы посчитать его дружеским и приличным. Слава Богу, улица пуста. — Почему ты так уверен, что я сделаю это с тобой? — практически мурчит он. — На опыте работы с трупами, прирезанных твоей рукой. — Но, милый, я бы никогда... Тинсли обрывает его взмахом руки. Он знает: если Рикки выпадет идеальный шанс, он им воспользуется. А то, что шанс уже который год не выпадает... ну, что ж, это не их вина. — Я не хочу слышать никаких слащавых слов от тебя. Бога ради, избавь меня от своей гребаной брехни, молчи. — Неведение есть благо, да? — Рикки улыбается ему снизу вверх сухими губами. Сережка в его ухе взсияла на секунду-другую в лунном свете и тут же снова потерялась в его кудрях. — Обещаю. Обещаю, что ты услышишь от меня только щелчок предохранителя. — Или скольжение ножа, — на приподнятые брови он с хмыканием поясняет: — Не думай, что я забыл, что ты предпочитаешь убивать холодным оружием. Рикки позволяет проступить на лице своей настоящей сущности. Нежная удушливая жестокость проявляется в его улыбке, вдруг острее выделяются скулы. Красивый. Мощный. Он протягивает вперед руку, слишком близко к животу, и касается кончиками вытянутых пальцев края чужого пальто. На две секунды сердце Тинсли падает в желудок, потому что ему вдруг кажется, что в руке Рикки сверкает что-то металлическое, что началось. Но потом его страх (предвкушение?) отступает, и он понимает, что это всего лишь приглашение на рукопожатие. — Я верю, что ты никогда ничего про меня не забываешь, Чарли. Тинсли морщится на свое имя, да еще и в уменьшительно-ласкательной форме, но ничего не говорит вслух. Не хочет доставлять Рикки наслаждения своей неприязнью. Он молча и мягко вкладывает свою, большую, ладонь в более аккуратную ладонь Рикки. Застарелые белесые шрамы едва ощутимо царапают кожу Тинсли. Как он их получил? От кого? Мертвы ли они уже? Тот, вместо того чтобы, как полагается, пожать его ладонь, переворачивает ее костяшками вверх и прижимается туда поцелуем; его губы неожиданно теплые — горячие даже — растянуты по его кожи в улыбке. Его прижатые нос и щеки наоборот холодные. Этот контраст пускает толпу мурашек вверх по руке, но сам Тинсли никак не меняется в лице. Не встретив никакой реакции, ни поощряющей, ни останавливающей, Рикки явно разочаровывается. Он приоткрывает рот и прихватывает зубами кожу на костяшке указательного пальца. Он прикусывает (небольно, но след точно останется видимым на минуту-другую) и тут же отпускает. От слюны становится мокро. Тинсли позволяет ему себя целовать, не вырывая ладонь, как бы нестерпимо и жарко ему ни было. — У тебя такие красивые руки, пожалуйста, можно я... — судорожно шепчет Рикки. Он прижимается лицом к его руке и смотрит на него поверх ладони с таким же выражением лица, с каким несколькими минутами ранее смотрел в сторону церкви и крестился. Это осознание поражает Это плохо. О Боже, это очень плохо. Это почему-то причиняет боль в районе сердца. — Довольно, — комковато бросает Тинсли. Послушный, беспрекословный, Рикки в ту же секунду отстраняется и делает шаг назад. — Ну так что, зайдем? — он кивает в сторону церкви, надев привычную маску игривости поверх чего-то более серьезного и сложного, чего-то, о чем им нельзя говорить вслух. Тинсли так переключиться не может. Он не в настроении дразниться. Жесткий, смущенный, с колящим сердцем, он теряет зрительный контакт. — В другой раз. Пойдем к мосту? — Как скажешь, мой дорогой. Тинсли молча выставляет локоть чуть в сторону и позволяет Рикки за него уцепиться обеими руками. Тот не виснит на нем всем весом, как обычно делают неспособные стоять на двух ногах девушки — Тинсли это всегда бесило, но вежливость есть вежливость. Он в конце концов джентльмен, ладно? А Рикки именно что цепляется за него, впивается пальцами в его руку. Его мертвая хватка ощутимо чувствуется поверх пальто и рубашки. Но Тинсли не против — и, что самое главное и пугающее, Рикки это знает. На мгновение в голове мелькает сладкая больная мысль: если однажды они все-таки займутся сексом, вся спина Тинсли будет исцарапана в кровь, а на шее будут гематомы. Он едва заметно морщится и отметает эту мысль куда подальше, запирает ее в самой дальней комнате разума. Ах, если бы проблема была только в плотской близости, насколько проще им обоим было бы жить. Они идут дальше. Церковь остается за их спинами, умолкнувшая и потерявшая свет.