Трилогия Волчонка. Я знал его

Пока Вайсс дымил папироской, Феликс обдумывал следующий вопрос. Он будет больной для Михи, но не задать его нельзя. Никак. Возможно, Вайсс будет чуточку откровеннее, может, даже больше, чем с английским прокурором, выступавшим обвинителем на приснопамятном процессе, во время которого Михи вёл себя примерно так же, как Геринг в Нюрнберге, превратившись в «фюрера обвиняемых». — Скажи-ка мне, Михи, как ты вообще решил связать жизнь с военщиной? Вайсс докурил папиросу, и, чертыхнувшись, помотал головой. Это произошло не сразу, далеко не сразу. Несколько лет, как в тумане, когда он вынужден был считать каждый геллер, экономить на всём, на чём только можно. Все отцовские капиталы, вся его доля, всё наследство — псу под хвост. Тех активов, что за ним остались после Депрессии, хватило бы дай бог, чтоб на месяц сытой жизни. А ведь двадцать лет, он и не задумывался, что деньги вообще нужно считать, да как ещё посмеивался над Францем, что к чёрту на рога пешком ходит, лишь бы на трамвай не тратиться. — Скажем так, сила обстоятельств. Это было ещё до аншлюса, но я понимал, куда ветер дует ещё когда познакомился с австрийскими эсэсовцами. Случай как-то свёл меня с Кальтенбруннером. Он тогда ещё был никем, просто молодой адвокат. Мне нужна была помощь с наследством и кредиторами. Он помог, да не просто помог, а как бы невзначай познакомил меня с парочкой человек. Я по возрасту тогда ещё не подходил для службы в СС, да и мне тогда было не до каких-то там политических страстей. Я просто видел людей, готовых мне помочь, ну и, конечно же, готов был им отплатить за то, что сделали для меня. Я тогда уже был женат, меньше года прошло, а брак уже трещал по швам. Лиза устала от постоянных скандалов. Я даже мысленно с ней прощался. Знакомая история. Вот так люди и попадают на крючок всяких сомнительных личностей. Понятно, почему Михи так легко доверился нацистам. Он бы посочувствовал тому Михаэлю, ещё не успевшему вкусить кровь. — Горький парадокс! — Михи ударил ладонями по крышке стола. — Францу я советовал как можно скорее обналичить свои капиталы и вложить их куда-нибудь! Как знал же, как знал! А с чем сам остался? Мысленно мужчина возвращался в тот безмятежный июньский день. День свадьбы.

***

Погода в Вене порой непредсказуема — позавчера стояла испепеляющая жара, но сегодня небо заволокло тяжёлыми тучами, через которые не пробивалось ни единого лучика света. В городе прохладно, некоторые даже надели куртки, впрочем, Михи всё равно было душно и жарко. Может, у него такие особенности, а может, виной всему был ром, который он успел выпить. Он ещё вполне трезво мыслил, хотя ощущал жар и необычайную тягу к общению. — Эй, Франц, — позвал он своего друга, — у меня тут к тебе разговор есть… Важный разговор, — Михи встал из-за стола и подошёл к виновнику торжества, — Дора пока всё равно занята, пойдём со мной. — Куда это? И что за разговор такой? Ты, вроде, сказал всё ещё тогда… — Нет, не всё, — ответил Михи, — помнишь, ты говорил про дедово наследство? — И что? Ну наследство, ну вот, я женился, что теперь? — А то, Франц, что я бы на твоём месте, — он настойчиво потянул его за руку, — занялся бы обустройством вашего гнёздышка. Немедленно. Франц смерил Михи странным взглядом. Что-то он загадками говорит. Полторы недели назад, когда Франц скромно праздновал свой двадцатилетний юбилей, Михи чуть ли не с порога рассказал всё, что с ним произошло за последнее время. Очень уж долго они не виделись, а за это время Вайсс много где успел побывать. Франц и решил выдать ему приглашение, раз уж друг здесь. — Ну… Ладно, — он оглянулся назад, — давай, только не томи. — Поверь, это надолго, — юноша кивнул в сторону Доры, которая болтала с подружками и родственницами, — итак, ты же знаешь, что я недавно был в Германии? — Так, а дальше? — Франц скрестил на груди руки. — Но при чём тут облигации? Притом мои. Я-то не в Германии живу! — А при том, — Михи деловито достал из кармана жилета бумажник, — ты вот думаешь сейчас, что всё будет так же безмятежно и хорошо, как раньше? Пятнадцать лет назад многие тоже так думали. Что стало потом? Что стало с вкладами и счетами миллионов людей? То-то же, — он вытащил несколько купюр, которые и напечатаны-то были лишь с одной стороны, — видишь эти фантики? Это всё немецкие марки. В них сейчас только высморкаться и можно. Или как закладки использовать, — Вайсс взял их, как игральные карты, — ещё три года назад они стоили дешевле, чем бумага, на которой их печатали. А что они стоят сейчас, даже говорить смешно. Скажи, видел ли ты когда-нибудь голодающих миллионеров? А я видел. В Германии. Простой работяга получает двести миллиардов марок, и те стремится скорее потратить — вечером они уже ничего стоить не будут. Господин Шахт, конечно, многое сделал, вот только инфляция никуда не делась. Без него бы, наверное, Германии пришла бы крышка. А так ещё держится. Да, держится. — Хочешь сказать, что завтра у нас то же самое будет? — лицо Франца стало белее мела. — Ты знаешь это? Откуда? Глупый вопрос — Михи ведь следить за экономикой и знает о настроениях на бирже. Любое потрясение тут же обваливает стоимость ценных бумаг, как будто кто-то чихнул, да хорошо чихнул, разметав всё на своём пути. — Скажем так, есть повод. На твоём месте, Франц, я бы не медлил. В конце концов, твоей фрау явно будет приятнее как можно скорее оказаться в обустроенном семейном гнёздышке, чем по съёмным углам мотаться. Дело, конечно, твоё, но… Вайсс покрутил перед ним «фантиками» и положил парочку купюр ему в карман. Франц не стал их выкидывать. — Благодарю за совет, Михаэль, — ответил он вполне официальным тоном, — а теперь, если у тебя всё, вернусь-ка я к столу. А ведь Дора ему говорила, что дай бог до завтра дожить… Да, здесь, наверное, лучше не откладывать всё в долгий ящик. Так он и поступит. Из размышлений Франца вырвали голоса гостей. Нужно было построиться для группового фото. — Улыбочку, господа! — говорил фотограф, ставя камеру на штатив. — Попрошу новобрачных выйти вперёд… Вот так, присядьте. А вы встаньте вон там… Отлично! Все в кадре. Вспышка. Фото готово. — Только пожалуйста, с ретушью аккуратнее, — подала голос Дора, когда фотограф объявил, что снимок готов. — Главное, милая, чтобы он никому голову не «отрезал», — рассмеялся Франц, — поверь, у него с нужного места руки растут. Такого рода празденства едва ли походили на пышные торжества, и в пафосной Вене смотрелись довольно скромно. Впрочем, подарками новобрачных завалили по самые уши. — Ну и куда мы столько всего денем? — сокрушался Франц. — Места не хватит просто. Впрочем… Знаешь, мне кажется, нам пора обустроить наш уголок. Только ты и я, представляешь? Ах, мечты! А сколько же у него на счетах сейчас скопилось? Влкады ведь не могли просто так пропасть. Хватит ли этого на собственное жильё? А и не хватит — всегда можно найти выгодную аренду. — Ну что ж, зятёк, смотри, доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть, — перед Францем возник Харальд Шефер, его теперешний тесть, — знаешь, глупцом я был, вижу теперь, что дочка с тобой счастлива, и… — Полно, папаша, полно, — примирительно сказал Франц, пожимая ему руку, — сейчас бы только старое поминать. Кстати, я чего не сказал ещё… Я тут приберегал на чёрный день облигации… Теперь они уж точно мои. Я думаю, тянуть с жильём не стоит, иначе зачем бы я женился? В это время Харальд в удивлении посмотрел на юношу, решив, что его, должно быть, разыграли. Лицо вспотело, очки сползли на кончик носа, брови сдвинулись. Долгое время он смотрел, не моргая, на Франца, ожидая, что он сейчас рассмеётся, но нет — абсолютно серьёзен. А ведь как он поначалу злился на свою упрямую дочь… Чуть было не сгубил её счастье, получается.

***

Мокрый снег налипал на ветки деревьев, заставляя их траурно кланяться прохожим. На улице было малолюдно. Редкие прохожие, пряча под воротниками носы, семенили домой, в свои уютные квартиры. В призрачном, едва заметном свете уличного фонаря, показались две фигуры. — Вот же… — Франц пытался подобрать слова, чтобы не оскорбить отца Доротеи в её присутствии, — а, к чёрту всё! — он силой сжал шапку, натягивая её на голову. — И слушать меня не захотел — и молод я, видишь ли, и беден… — Может, скажем ему… — Нет. Ничего мы говорить не будем, — отрезал Франц, — мы поспешили, но кто же знал… Глаза девушки потускнели. Она вцепилась в куртку Франца, и, развернув к себе, сказала пылко и с нежностью: — Нет-нет, Франц, я не жалею об этом! Ничуть! Я благодарна тебе за… Договорить ей не удалось — Франц крепко обнял её, чуть не сдавив, и заткнул девушке рот поцелуем. Ну его, пошумит и успокоится. Такова судьба. Да, не будет же он дочь на цепи теперь сажать? — Да, всё будет, как мы решили. Ты уже моя жена. Папаша упрям, конечно, но что же, нам теперь забиться в щель, как тараканам? — Ни за что! — горячо отрезала Дора. — Я его угомоню.

***

— Ничего себе… Как много я про тебя не знал, — покачал головой Харальд, — ты какой-то чёрт из табакерки, честное слово! Дора в ответ торжествующе улыбнулась. Да, всё и правда обошлось. А пару месяцев назад всё висело буквально на волоске. Дора, конечно же, не слушалась отца, и снова привела Франца к себе домой. Да надо же — Харальд вернулся прежде времени! Кто же знал… — Опять ты? — он скрестил руки на груди, встав в проходе. — Я, кажется, говорил, что моя дочь не будет связывать свою жизнь с человеком без роду, без племени. Я не желаю породниться с разбойничьей кровью! Франца передёрнуло. Столько лет уже ему никто не напоминал о родословной, да надо же — бросил Харальд эту фразу от балды, предположив, что у приютского родители — какие-нибудь преступники, или пьяницы, но здесь он попал в цель. Обычно сдержанный юноша сейчас сжал в кармане кулаки, мысленно считая до ста, чтобы не наброситься на отца семейства, у которого даже не талант, а дар портить другим настроение. — Послушайте, папаша, если вам охота скандалить, то давайте не здесь — имейте уважение хотя бы к собственной дочери, — с холодом произнёс Франц, — и пора бы вам уже понять, что это её выбор. Её и ничей больше. — Ха! Знаешь, что, доктор… У тебя, кроме гонора, за спиной что-нибудь есть? Что ты можешь дать ещё, считай, девчонке? Слово «доктор» прозвучало настолько презрительно, что даже Доротея не выдержала. — Прекрати немедленно! А знаешь ли ты, папочка, что его сам доктор Фрейд рекомендовал к зачислению? — резко перебила отца Доротея. От такой новости мужчина на миг потерял дар речи. Неужели этот провинциальный голодранец мог так впечатлить самого Фрейда? Или он лечился у него? Это звучало слишком невероятно, чтобы быть правдой. — Фрейд? Уж будто? Видя, что отец замешкался, Дора, боясь, как бы Франц не испортил всё, начала бодро тараторить: — О да! Он до сих пор хранит его письма! Представляешь — маленький ещё был, с таким искренним негодованием писал, что его хорошего знакомого считают сумасшедшим! А ведь доктор ответил. Да, да, принесу и зачитаю тебе лично. А уж Фрейд абы за кого слово не замолвит! Франц уже готовый доктор. Почти. Я думаю, он м лёгкостью сейчас определит, что тебя беспокоит и почему. — Я думаю, это лишнее. Сам к нему обращусь, если что-то заболит. Ну, не буду вам мешать тогда, — мужчина удалился в свою комнату, оставив их одних. Дора с триумфальным видом плюхнулась в кресло, усевшись по-барски. — Думаю, он не будет теперь нам мешать. — И не стыдно тебе отца-то обманывать? — с лёгким укором спросил Франц. — В чём обман? — непонимающе спросила Дора. — Или Фрейд тебя знать не знает? Или ты его? Франц лишь махнул рукой. Во всяком случае, теперь уже их отношениям ничего не угрожает. Как давно это было… Кажется, будто целую вечность назад. — Будьте уверены, папаша, — бодро произнёс Франц, — всё сделаем в лучшем виде! Тем более, что… Он прокашлялся и воровато оглянулся. Михи был далеко и вряд ли его слышал. Значит, не заметит такого плагиата. — …тем более, что моей фрау явно будет приятнее оказаться в уютном семейном гнёздышке, чем мотаться по съёмным углам.