блядь; znRaB8Fs8P7o.128

             Серёжа вошёл в троллейбус сквозь самую первую дверь, одинарную и узкую. Кондуктор за мутноватым стеклом своей кабины даже не обратил на него и доли драгоценнейшего внимания, устремив взор на бесконечные кнопки и маленькие лампочки водительской панели. Немногочисленные люди на обтянутых тёмно-синей тканью со странными геометрическими узорами сиденьях тоже не удостоили его особым вниманием; пожилые особы, кажется, и вовсе не поняли, в чём подвох. Кто-то неодобрительно зыркнул. Кто-то скользнул по нему абсолютно равнодушным взглядом, в котором виднелась лишь та призрачная тень заинтересованности, присущая очам каждого из нас при лицезрении нового объекта в поле видимости. Акумов прошёл дальше, в самый конец салона, где не работало освещение, транспортное же средство в это время тронулось. Тьма постепенно поглотила его, скользнувшего вглубь ночи. Человека или троллейбус? Хороший вопрос. Демиургический.       Разноцветно-блеклое пятно, расположившееся на одном из пяти крайних сидений в ряд, улыбнулось ослепительно-ярко, сверкая беловатыми ровными зубами. В темноте раннеоктябрьской ночи даже жёлтые и прокуренные, острые резцы сдаются чистыми, если улыбающийся обнажает их не с худыми намерениями. Серёжа слабо усмехнулся в ответ, усаживаясь по левую руку ожидающего. Ему ничего не сказали, лишь чуть-чуть ссутулившись и не убрав изогнутую полосу белого с лица.       Теперь черноволосый мог рассмотреть Кира: на том была лёгкая и пышная юбка выше колена, с множественными белыми подкладками и полупрозрачным верхним слоем, на коем красовались мелкие разномастные цветочки; белые гетры немного не доходили до колен, сползая, и имели явный налёт серой уличной пыли; чёрные кроссовки выглядели объёмно, придавая ступням отчего-то милого вида; маленькая сумочка скользила ремнём по кофте на пуговичках, мягкой и кремовой, с воротничком и завязочками, с рюшками и оборками на концах рукавов, доходивших до средин широких ладоней; татуировки струились по пальцам; сплитовые волосы всё ещё держали укладку и завивку. Курседов смотрелся, как куколка — правда, слегка потрёпанная жизнью. Серёжа уложил чёрную сумочку со звенящим многообразием цепей на собственную юбку, бывшую ещё короче, нежели Кирова. Простецкая ткань чёрного цвета до ужаса распутно облегала стройные ноги, одетые в чёрные чулки с белыми полосами вверху; чёрные кроссовки на платформе соприкасались друг с другом носками. Чёрная кофточка с длинными рукавчиками и капюшоном не доходила до юбки, а потому часть плоского живота проглядывала наружу; глубокий треугольный вырез почти оголял впалую линию груди; плотная ткань скрывала бусинки твёрдых сосков. Стоило ему двинуть рукой — раздавался звон; это множество цепочек, браслетов, колец и бус, украшений в смольных волосах звенело. Чёрная грация, усыпанная поддельным серебром. Серёже нравился звук фальши.       Кир молчал, хотя это же он назначил свидание в этом троллейбусе номер двадцать четыре, в это время, в этих объятьях потёртых сидушек. Зачем он молчал? Никто не знал. Ему было бы впору говорить, как-то завести диалог, но вместо данного он молчал, согнувшись. Акумов и не собирался раскрывать тонкие губы, подведённые алой помадой. Это не в его прерогативе. — Ты любишь себя?       Сплитовый вкрадчиво произнёс и вкрадчиво взглянул на Сергея. В его глазах читалась застенчивая кротость, свойственная лишь девственникам и безумным. Он был милым. — Мне неважно. — Ты красивый. — Я замечательный. — Ты прекрасен. — Я знаю.       Меж ними снова воцарилось молчание.       Острые колени, обтянутые бледной кожей, создавали почти прямой угол изгиба ног. Кир походил на изящную фарфоровую куколку, оброненную какой-нибудь девочкой на сиденьи троллейбуса. Хрупкий, тонкий и бледный. Лёгкий, будто цветение сакур, и нежный, будто лепестки их цветов. Акумову нравились такие.       Серёжа облачался в слишком откровенные наряды: короткие утягивающие мини-юбки, ажурные топики; обилие бижутерии и цепей. Ему хотелось выглядеть очень молодо и привлекательно. Он был похож скорее на тёмную версию той фарфоровой куклы, изогнувшейся нескладными худыми конечностями подле. Он всегда казался себе лишь тенью чего-то.       Троллейбус немного покачивало, его тело изгибалось и гудело на поворотах, крепежи на линиях электропередач сыпали холодными, бело-бирюзовыми искрами, внушая некий оттенок первобытного страха прохожим. Люди боятся того, что извергает свет, ибо человек вышел из тьмы, как и животное. Но свет одновременно и привлекает их, словно глупых мотыльков, и они обманываются чуждыми сияниями и отблесками, сгорая в них. Так и Серёжу тянуло к светлому Киру, опаляя бежевую кожу его искрами — они блестели в отражении металлических цепей и заклёпок.       Мимо неспешно проносились улицы, залитые жёлтыми фонарями, маленькие магазинчики с выцветшими надписями и осыпающиеся разномастной листвой деревья; красные и охристые листики кружились в воздухе, поднятые ночным ветерком, и порою налипали на мокрые от недавнего дождя окна троллейбуса, легонько трепеща по краям. Колени Серёжи сомкнулись, а ступни разъехались: он сложил ладони на сумочке, напомнив себе девочку-недотрогу или стесняшку. Кир подпёр голову правой рукой, уложив локоть на выступ у стекла, а левую часть тела причудливо вывернул, будто пытался не дотронуться случайно ни бедром, ни плечом Акумова. Они избегали физического контакта. Пока что.       Троллейбус остановился — прошло около получаса. Серёжа с Киром да ещё несколько человек заспешили на выход, ныряя в сырость октябрськой ночи. На конечной в спальном районе фонари работали через один, потому они размерено зашагали вдоль междворовых трапинок; черноволосый ориентировался на попутчика, обходящего все глубокие ямы и торчащие корни близрастущих деревьев. Кир не говорил, куда они шли. Серёже вдруг показалось, что он скоро придёт домой — то есть, в детство. Но это было, конечно же, невозможно. Единственное место, куда он мог дойти, — квартира Курседова. И то, квартира ли? Сплитовый говорил, у него нет и того.       На одном из этажей серого дома, унылого и девятиэтажного, располагались две квартиры, сдающиеся по комнатам. В чём-то они были даже хуже коммунальных жилищ. Кир и его брат снимали маленькое помещеньице возле кухни; стены были укрыты отваливающимися обоями, пожелтевшими от времени и издевательств над ними предыдущих жильцов — Кир подклеивал их скотчем. Обычной постели не было. Только две железных, тяжёлых раскладушки, застеленные двумя колючими пледами заместо матрасов, и набор разносортного белья: клетчатые голубые наволочки, белые простыни, тонкие одеяла в зелёных пододеяльниках с ромашками. Хлипкая тумбочка и шкаф пестрели наклейками с мультяшными героинями, зверьками, цветочками, машинками и вкладышами от «Барни»; все они были новыми, ведь их налепил сам временный владелец комнаты. Может быть, это было ребячеством. Но в ребячестве Киру приходилось наклеивать только дешёвые пластыри на своё тело. Кажется, со временем они вросли в раны, поглощаемые ими, но даже так бежевые липучки не были в состоянии излечить кровоточащие увечия. Тела некоторых людей не способны к регенерации.

«Іноді мені спадає на думку, що краще б я народився жінкою».

      Он запутался. Это вопрос-утверждение от психиатра добило его. Больше он не приходил на сеансы. Возможно, ему стало хуже. Однако было ли ему плохо? Курседов не знал.       У Серёжи залегли странные, синюшные круги под глазами; немного отрывистая и нечёткая речь создавала такое впечатление, будто ему было около девяти лет. Чёрные волосы много и часто выпадали. Он пил дротаверин дозировкой сорок миллиграмм от болей в желудке; ему диагностировали язвенный гастрит. Серёжа любил мотоциклы и состоял в банде — или же, по крайней мере, пытался. Он умело маскировался. — Это реально прикалывает? — Кир завёл гостя в квартиру, раздвигая бельевые верёвки в коридоре, чтобы расчистить путь к комнате. В травянистых глазах зажёгся огонь. — Мотоцикл — это живое существо. Когда ты садишься на него, то ощущаешь энергию; не передать словами. —А можно, прийду как-нибудь к вам и меня покатают? — Можно, — Акумов опустил взгляд в пол, начав что-то бормотать, иногда немного повышая голос: — Знаешь... есть же три правила: «Уронил — женился», «Села — дала» и «За бензин платишь ты», — Серёжа указал на Кира. — Но... если ты едешь в первый раз или вообще новичок, то на тебя правила не действуют. Главное, чтобы ты знал об этом... — он вроде как замялся, выкручивая пальцы, и периодически смотрел в лицо Киру, сразу же резко уводя взгляд. — Да... М-м-м, да... Ты понимаешь...       Акумов расстегнул сумочку, принимаясь ковыряться в ней, хотя на деле ему ничего не требовалось. Это просто некий защитный механизм. — А какой у тебя?.. — «Мустанг». — Хороший мотоцикл. — Да, — Серёжа кивнул. — Мне сестра подарила. Она тоже очень хорошая, — травянистые глаза подёрнулись дымкой, сквозь которую продолжали глядеть на сплитового. Угловатое лицо теперь виднелось через определённую призму. — И ты тоже хороший.       Сергей улыбнулся.       Кир взирал на него из-под несколько застенчиво и томно опущенных ресниц. Его узкие бёдра приобрели соблазнительный изгиб. Он приятно пах, чем-то сладким, цветочно-фруктовым и освежающим, но отнюдь не дорогим. Словно милый бутон посреди мусора — бутон розы, которую выкинула какая-то девушка от очередного молодого человека. Серёжа приблизился к нему, хватая за ягодицы; он тоже выкинет его утром. Это более чем нормально.       Острые скулы прошил румянец.       Ловкие пальцы забирались под юбку, щупая упругую попу, и оглаживали половинки; Акумов запустил подушечки под тонкое нижнее бельё, и сверху на его ногти опустились мягкие резиночки трусиков; кружевные рюшки чуть-чуть щекотали кожу. Сплитовый прижался ближе, виляя бёдрами, и слегка подался назад. Серёжа по-свойски нащупал верхнюю резинку и потянул её вниз — голубая ткань соскользнула со стройных ног, падая к ступням. Благо, что сумочки и обувь они сняли ещё в коридоре, надев резиновые домашние тапочки. Курседов усмехнулся, небрежным движением правой ноги отпихивая трусики в сторону, и быстро стянул кофточку, оставшись только в разукрашенной мелкими цветочками юбочке и белых гетрах. Серёжа тоже хитро улыбнулся, потянув свой элемент верхней одежды и встречая завороженный взгляд карих глаз — Кир с восторгом рассматривал маленький чёрный лифчик, укрытый тонким кружевом поверх чашечек и лямочек. Он прилегал не совсем плотно, но даже так это чудо портновской мысли будоражило вооброжание и придавало черноволосому слишком, слишком соблазнительного вида. Хотелось поиграться с ним. Хотелось чего-то несерьёзного. Таким, как они, свойственно природное легкомыслие и ветреность. Как минимум, этим фундаментарным основам нужно следовать на людях. На людях — когда больше общества себя самого.       Серёжа положил властную руку на Кирову скулу, заводя того в глубокий поцелуй и параллельно толкая к раскладушке у одной из стен. Он буквально упал на неё, а Курседов — сверху, становясь на четвереньки и принимаясь вылизывать шею под собой. Серёжа наслаждался. Кир бесстыдно крутил задницей, в конце концов, развернувшись и приподняв юбочку. Он догадался.       Тёплый язык обводил мышцы ануса, слегка проникая кончиком внутрь; рука другого ласкала стояк, задрав чёрную юбку. Кир подавался назад, не выпуская из ладони Серёжин член, и тихонько постанывал от того, как приятно ощущались мокрые прикосновения внутри дырочки. Акумов мял цветастую юбку, вылизывая партнёра, а левой рукой ласкал свой сосок, забравшись под чашечку лифчика. Кир подрагивал, смыкая веки, и шумно дышал. Неожиданно дверь скрипнула, и в комнату прошаркал человек в домашних штанах и приталенной футболке. Серёжа замер, прерываясь, и взглянул на вошедшего; Курседов пошло улыбнулся, протягивая руку к незнакомцу. — Иди к нам, братик, — он умоляюще смотрел на младшего, в нерешительности застывшего подле. — Ах, это... это мой братик... — Кир захныкал, раскрывая пухлые губки. Гетры сползли с ног, придавая ему растрёпанно-неопрятного вида. — Можно, он присоединится к нам?..       Серёжа уловил спокойный, но властный взгляд карих очей и кивнул. Кир и Шизо были близнецами. — Сосать хочешь? — младший быстро скинул нижнюю одежду, пристраиваясь на коленях на постели перед Киром, и, не церемонясь, взял его за волосы, опуская к члену. — Ну же, смотри, хочешь мне отсосать? — Да, да, — Курседов закивал головой, принимаясь надрачивать возбуждающийся член, и ахнул от возобновившихся ласк сзади. Серёжа промолчал, продолжая ублажать его. — Тогда выпей сначала водички, смочи горло, — брат потянулся за бутылкой воды подле раскладушки, следя, чтобы сплитовый попил, как следует.       Шизо размерено трахал старшего брата в рот. Футболка, заляпанная едой и тёмными пятнами, была в мелких дырочках на груди, словно бы её поизъедала моль; хлопковая серая ткань лезла в карие очи и пачкалась каплями пота, стекающими по лбу того. Кир старательно сосал у любимого братика, закатывая глаза, и не прекращал дрочить Серёже.       Курседовых никогда не волновала их странная связь. С детства они жили очень бедно, и единственное успокоение находили друг в друге; они повзрослели также рано. В подъезде они впервые попробовали поцеловаться в восемь лет, как взрослые дяди и тёти. Шизо слюняво толкался языком в его рот, облизывал губы и жался ближе, пока сплитовый с чувством отвечал, ощущая, как непривычно трепетно внизу живота. Потом они повторяли такое снова и снова, укрываясь в подъездах, за деревьями, в своей комнате. Дошло до того, что они познали вкус первого оргазма в подростковом возрасте и решили делить его на двоих. Время шло, а Кир всё ещё не мог отпустить любимого братика. После случилось это. И уже Шизо не смог отпустить его, облачившегося в милую женскую одежду. Иногда Кир забывал многое, часами просиживая напротив зеркальца у окна и заплетая-расплетая свои волосы, потому что не мог понять, зачем он это делает, но знал, что это нужно было сделать. Он видел себя, но он не видел себя. Он был слишком болен, чтобы иметь шанс на выздоровление. А другая в подобном не нуждалась. Психиатр дал неутешительный прогноз и лишь развёл руками, когда Шизо сообщил, что денег на нужные препараты у них не было.

«Най живе так. Вам що? Зоставте й живіть своїм життям. Живіть. Чи Ви хочете вічно опікатися його життям?»

      Шизо часто плакал, но втайне, не показывая своих слёз брату. Ни одни анализы не улучшались. Он так устал надеяться и любить, что стал в глубине души отчаиваться и проявлять равнодушие. Кир бесил, выводил из себя и раздражал, плаксиво хныча, а через пять минут забывал о подобном и вновь радостно вешался ему на шею. У него были проблемы с построением половых связей. Кир мог возбудиться и захотеть где угодно, в парке или на улице, в туалете, в метро, в магазине; Шизо приходилось контролировать его, хотя не всегда получалось — он ведь работал. Внутри у младшего всё обрывалось, когда братик звонил, слабым голосом выдыхая в трубку, как же ему хочется. Часто он записывал много видеосообщений, усевшись где-нибудь на лавочке, и тогда Шизо становилось ещё больнее; Кир говорил о своих желаниях, отпугивая людей рядом, мог гладить себя сквозь ткань юбки и постанывать от возбуждения. Это не выглядело похотливо или привлекательно, это выглядело удручающе и тревожно. В крайнее время Шизо стал забирать у него ключ, запирая в комнате, даже не в квартире, ведь кто-нибудь мог ненароком забыть закрыть входную дверь. Легче было выслушать пару минут нытья, какой же он жестокий, и убраться за братиком, чем находить у себя седые волосы в двадцать с хвостиком лет. Шизо выглядел значительно старше, чем должен был, и лицезреть после десятичасовой смены зрелище, как самый родной человек валяется на раскладушке в спутанной простыне, рыдая и трахая себя дешёвым вибратором ничуть не способствовало улучшению его морального состояния. Кир всегда хотел, и с годами это не проходило. Он был болен. Шизо был болен не меньше.       Сплитовому было позволено встретиться с Серёжей. Шизо просто устал.       Акумову так нравилось, что кому-то нужно его внимание круглосуточно, всегда и всё время, чтобы на него вечно смотрели и хотели. Кир мог ему это дать — и не только. Узкие бёдра вжимались в его, пухлые губы терзали сосочки за приспущенным лифчиком, а сверху задавал темп младший; Курседов оказался зажат меж двумя, громко стоная и елозя ступнями в белых гетрах по «матрасу». Как же он мечтал однажды насытиться, однако каждый день его либидо было неумолимо. Он тоже устал, но не понимал этого. Он вообще мало что понимал на протяжении многих лет. А может, и с самого детства.       Серёжа устал. В какой-то момент всё смешалось, но наваждение рассеялось, когда Кир попросту засопел. Шизо тихо выдохнул — сколько у них было раундов? Три точно, больше. — Он... заснул? — черноволосый неверяще покосился на дремавшего человека. — В той воде было снотворное. Иначе бы он ещё долго домогал нас, — Шизо слез на пол, разминаясь. — Я часто так делаю. Приходится. — А это не вредно? — он осторожно отодвинул Кира поближе к стеночке, поднимаясь следом. Из одежды на нём остался только чулок на левой ноге, и то немного сползший. — Вредно, но... Блять, отстань, ладно? — Шизо натянул свои штаны, потирая глаза от усталости. Их с Сергеем синюшные круги нижних век были чем-то схожи. — Хочешь кофе? — Ну, можно... — Серёжа одел обратно свою кофту и Кирову юбку, не заморачиваясь с нижним бельём; его тонкие полупрозрачные трусики лежали где-то у сплитового возле ступней. Приближаться к тому не было никакого желания. — Пошли тогда. Сварю тебе колумбийскую арабику. Мне подарили на работе.       Они ещё достаточно долго сидели на кухне, много куря. Серёжина помада размазалась, а смольные волосы распушились, и Шизо не смог сказать, что ему не шло. Он смотрелся, как блядь. Искренне жаль таких людей. Чёрный, чёрный, чёрный... как мусорный пакет — подходящее место для ненужной прекрасной розы или куколки. Шизо был только рад потянуть за завязочки пакета, закрутив их в красивый бантик.       Наконец-то он выкинет всё это. Данное более чем нормально.