Фальшивка

      Его прекрасный Салим медленно откинул волосы со лба и улыбнулся. На губах развратно блестела слюна, щеки пылали от возбуждения, на обнаженных плечах скопились бисеринки пота.       — Я хочу тебя.       Может, он не понял из-за акцента или вовсе спятил, разве такое возможно? Но когда Салим взял его лицо в свои ладони…       Смех Томаса ворвался в фантазию, скомкал ее как лист ненужной бумаги.       Минхо приоткрыл глаза. Реальность ощерилась враждебностью — теснотой, низким потолком, острой нехваткой уединения. Должно быть, он выглядел нелепо, лежа на диване с членом наголо.       Томас склонился, заглянул в лицо с игривой улыбкой.       — Тебе помочь?       Согласиться означало перечеркнуть фантазию, подмять ее под обыденность.       Поспешность, с которой Минхо заправил член в трусы, Томасу не понравилась. Он сделал шаг назад и скрестил на груди руки с таким недовольным выражением, будто вместо водки ему подсунули стакан сока.       — Ты ведь не обо мне думал? Это ничего, я не запрещаю. И трахать можешь кого угодно. Даже напарника своего, как его там? Питер?       — У него жена.       — Сейчас эти статусы ничего не значат. — Томас принялся расстегивать рабочую спецовку дергаными движениями. — Питеру я пару раз отсосал, думаю, он открыт к предложениям посерьезнее.       Тошнота поднялась к горлу вместе с бессилием. Теперь, глядя на коллегу, он будет гадать, при каких обстоятельствах это произошло. Нет, про Салима Томас узнать не должен.       — Так кого ты представлял? Соню?       Томас спросил якобы мимоходом, между расхаживанием по комнате и бесцельным потрошением ящиков. Все, что ему попадалось под руку, летело на пол. Чтобы вчерашняя уборка не пошла насмарку, пришлось встать и складывать обратно носки с футболками, наволочки и простыни.       — Знаешь, Уильям предлагал нам вместе выебать Соню. Я благородно отказался, а может, зря?       — Не впутывай ее.       Томас посмотрел на него дикими глазами — губы поджаты, на лбу вздулась вена, да он не просто недоволен, а взбешен!       Словно в подтверждение, Томас замахнулся. Закрываться или убегать было глупо — пощечину Минхо встретил с решительностью, с какой обычно бежал в Лабиринт, поглубже запихнув страх и стиснув зубы. Не так уж и больно, терпимая расплата за отказ.       — Она всегда с тобой заодно, верно?       Еще одна пощечина, на этот раз крепче, откинула голову в сторону. Минхо отступил к стеллажу, вжался спиной в его край, но Томас и не думал останавливаться, подскочил и ударил наотмашь со всей силы.       Затылок впечатался в жесткую поверхность, в ушах как будто что-то взорвалось — то ли от звонкого шлепка, то ли это возмутилось содержимое контейнеров и коробок.       — Она поддержала твой идиотский бунт!       Тыльная сторона ладони проехалась по шраму сверху вниз. Левую бровь атаковал рой кусачих мурашек, как будто внутри проснулся спящий вулкан застарелой боли.       — Она хотела убить моего Уильяма…       Очередной удар пришелся по губам.       — Она все сделает для тебя, верно? Твоя послушная рыжая сучка…       Ярость затуманила разум, он сжал кулаки и обрушил ее на Томаса. Повалил его с ног под жуткий вопль, под несмолкаемый скрежет лезвий. За их спинами гриверы, за их спинами смерть.       — Хватит!       Крик заставил его остановиться.       Томас корчился на полу — от губ до уха размазалась кровь, одна рука прижата к груди, на вторую тщетно пытается опереться.       — Томми…       Минхо кинулся к нему, попытался обнять, но Томас неловко отполз подальше. Растерянность на его лице разрывала сердце.       — Ты просто животное! Не видишь, где проходит граница… Ты…       Томас осекся, ощупал разбитую губу, засунул пальцы в окровавленный рот.       — Ты мне зуб сломал. Ненавижу тебя!       Пришлось оставить его в покое. Минхо сел на кровать, наблюдая, как Томас молча собирается: как он вытащил из комода рубашку со штанами, как он утер кровь первым попавшимся полотенцем, как он в бешенстве раскидал стулья в кухонной зоне. А потом он также молча ушел, не забыв напоследок хлопнуть дверью.       Непривычная тишина облепила лицо подобно паутине. Теперь уединение не казалось таким уж заманчивым. А если Томас не вернется?       Эта мысль набросилась на него удушающей волной, куда там паре пощечин. Надо было лучше себя контролировать, надо было сдержаться. Он и правда животное.       

***

      Он думал, может, Томас ночует, пока он на смене, а утром снова уходит, но ни единого намека, что кто-то пользуется квартирой, не было. Нет грязной посуды, в ящиках порядок — все вещи на своих местах. Наверняка Томас затаился у очередного любовника или попросил выделить ему койку в медицинском центре.       Пока заживали ранки на кулаках и распухшая рожа, он избегал Салима, но теперь можно было навестить его и повиниться, ведь он пропал без объяснений.       Салим не разочаровал. Он не стал допытываться, в чем дело, и слушать неловкую полуправду, сразу перевел разговор на другую тему, рассказал про лидера, который явился в магазин и вел себя как напыщенный индюк, требовал принести то одно, то другое, да так ничего и не взял.       — Он тебя проверял. Любит все делать самостоятельно, считает себя экспертом во всех областях.       — Однажды это его погубит, — загадочная улыбка Салима не на шутку взволновала, подкинула образ старика-гомофоба на краю обрыва. Лидеру тоже не помешала бы высототерапия, но даже шутить о таком опасно, пара пьянчуг из бара Джимми однажды доболтались до исправительного учреждения, а потом и вовсе сгинули в океане.       А если это вовсе не шутка?       Спросить, всерьез ли он раздумывает о смерти лидера, было некогда, они уже собрались на пробежку, пришлось отложить на потом, к тому же, поскорее хотелось реализовать свой план.       После двух кругов по жилому сектору, Минхо как бы невзначай объявил передышку возле своего дома. Оставалось набраться смелости и пригласить Салима в гости. Они же просто друзья, ничего такого, а голос, что подтачивал уверенность, стоило заткнуть. Если Томас заявится в самый неподходящий момент, он разберется, он на многое пойдет ради Салима.       Решать надо было немедленно, пока Салим пьет воду. Он приложился к бутылке с невероятной грациозностью: каждое движение медленное и плавное, но в тоже время с отчетливой внутренней силой, мягкость в любой момент готова обернуться смертельным броском.       Глядя, как поднимается и опускается его кадык, Минхо просто не смог удержаться.       — Зайдешь перекусить?       Сомнение легло на лицо Салима вертикальной морщинкой между бровей, глаза стали еще темнее, сделав его взгляд глубже и еще притягательнее. Неужели опасается? Томаса или чего-то иного?       Секунду спустя Салим кивнул.       — Конечно, я зайду. Жаль, что без подарка.       Внутри пожаром разрослась тревога, даже воздух как будто раскалился. Вдруг Салим не оценит его старания? Еда покажется невкусной, а квартира слишком грязной?       Салим и правда с интересом разглядывал обстановку, пока Минхо доставал тарелки и нарезал ростбиф. Розовая сердцевина под угольной коркой истекала соком на спаржу с морковью, точно так же, как несбыточные мечты пачкают все, к чему прикасаются.       Салим сел напротив и вдруг нахмурился.       Минхо перехватил его взгляд — сзади, у плиты, стояли три бутылки водки, и как он забыл их убрать?       — Это не мое, — как бы оправдываясь, поспешно сказал Минхо. — Я живу с Томасом. Мы с ним любовники.       — Я знаю.       Немногословность чуть не свела с ума. А Салим, словно не замечая, сосредоточился на ростбифе, и как Минхо не пытался отыскать хоть крупицу подтверждения, что Салиму нравятся мужчины или он такое одобряет, так ничего не разглядел.       — А у тебя кто-то был в общине? — спросил Минхо, когда Салим потянулся к эклерам. Не такая уж плохая тема для десерта.       — У меня было три жены, — невозмутимо ответил Салим. — Наш духовный лидер велел приумножить население, но детей у меня ни с кем не получилось.       — Никому об этом не рассказывай, иначе…       — Стану здесь ненужным? — Салим сжал эклер, крем вылезл, запачкав ему пальцы и стол. — Меня предупредили, как здесь поступают с неугодными.       Под сердцем кольнуло, вязкое всеобъемлющее чувство, словно из другой жизни, жглось и расползалось по всему телу. Интересно, кто это был? Получается, пока он зализывал раны, у Салима появился еще один друг. Или же в магазин приходили особо болтливые дружинники — проговорились, а может, специально намекнули.       Нет, так не пойдет. Салим может общаться с кем угодно, мерзкой ревности здесь не место, он ее задавит на корню.       Чтобы переключиться, Минхо спросил:       — А что с ними стало? С твоими женами?       Салим вытирал руки салфеткой, но тут же ее скомкал, да так сильно, что побелели костяшки пальцев.       — Убили ваши люди.       Неловкое молчание, словно заморозило воздух, чересчур затянулось. Салим с отсутствующим выражением рассматривал тарелки и стеклянное блюдо с эклерами. Похоже, он сейчас уйдет и хорошо, если не скажет что-то резкое, может, назовет его грязным пидором или животным.       Салим поднялся, но вместо гадостей внезапно спросил:       — Завтра буду разбирать новый товар. Придешь помочь?       Отказать было невозможно, да он и не смог бы. Конечно, он придет, для Салима он сделает что угодно.       

***

      Он пришел к полудню, как и договаривались. На двери объявление мелким убористым почерком, изнутри ключ в замке — явный намек, что следует запереться.       Похоже на расчетливую ловушку, на план, который вынашивали месяцами, он здесь, как муха в паутине…       Минхо несколько раз моргнул, отгоняя наваждение. Да что за фигня лезет в голову? Магазин совершенно обычный, воображение коротит из-за плохого освещения, надо попросить вкрутить другие лампы.       Салима он нашел в дальнем углу, в окружении коробок из плотного черного картона. Не заглядывая внутрь, можно было догадаться, откуда они. Может, чутье подкидывало странные образы не просто так?       — Я почти закончил, осталось только это. Откроешь?       Ближняя коробка смотрела на него враждебно, почти издевательски. А вдруг под крышкой прячутся механические твари? Нет, весь груз проверяют, наверняка там обычные шмотки, медицинские спецовки и прочее подобное барахло ПОРОКа.       И действительно, одна из коробок оказалась под завязку забита платьями диких расцветок — блескучие прозрачки, кружева и шелк; в остальных флаконы с духами, украшения, гора разнообразной косметики; в последней, самой маленькой, бутылочки с яркими этикетками.       Точно! Он же видел их раньше. В тот день, когда его с Томасом погнали к спонсорам, Дженсон велел им подготовиться — тщательно вымыться и убрать все волосы. Места, где с гелем переборщили, до сих пор оставались гладкими. Воспоминания, подобно щупальцам, подтянуло остальное: бильярдный стол, зубастая боль в колене, жгучая ревность, от которой он задыхался, троица главных уебанов…       — Минхо!       От лица словно откинули жаркое одеяло. Для верности он потер глаза, пнул бок коробки. Все в прошлом, они все мертвы, даже Дженсон.       — Это инвентарь для борделя, в ПОРОКе был такой…       Взгляд Салима заставил его замолчать. Он смотрел слишком внимательно — со странным алчным выражением: будто ощупывал потаенные уголки сознания, будто раздумывал, стоит ли он чего-то.       Он знал! Он с самого начала знал, что внутри коробок.       — Можешь кое-что для меня сделать? — Салим подался вперед, поправил волосы нервным движением и тревожное ощущение проверки сразу отступило. — Можешь накрасить меня?       Ну приехали. А Салим, не замечая его замешательства, порылся в коробке с косметикой, выложил на пол всякого разного добра, и сам сел рядом, скрестив перед собой ноги.       Где-то на задворках сознания, вертелось, чтобы он сказал раньше, как бы назвал подобное развлечение, должно быть, сразу прописал в табло.       — Я же не умею… — неуверенно начал Минхо. — Видел, как это делают в фильмах, но сам никогда…       — Не страшно, как получится.       Салим улыбнулся, и это все решило. В конце концов, они здесь одни, никто не узнает.       Минхо подсел к нему, пригляделся к разложенным лоткам, хорошо, что на этикетках подписано, для чего использовать ту или иную хрень.       Наверное, стоит начать с теней? Десять разных цветов, и какой выбрать? Тот, что поярче или посветлее? Минхо провел пальцем по фиолетовому и тут же чиркнул им по прикрытым векам Салима. Кожа там оказалась очень нежной, поэтому следующий мазок он нанес как можно осторожнее, и теперь каждое прикосновение пускало по спине волны удовольствия.       Интересно, чувствовал ли Салим то же самое?       Еще бы эти блядские тени не ложились пятнами и не осыпались крохотными частичками. А помада так и вовсе вызвала недоумение, уж слишком лихо она норовила вылезти за границы губ жирными полосами. С остальными приспособлениями Минхо решил не связываться, навряд ли он справится с непонятным бронзером или тушью. Для первого раза и так вышло неплохо.       Когда он закончил, Салим попросил:       — А теперь закрой глаза.       Прозвучало слишком интимно, слишком многообещающе. Разве можно было ослушаться? Он с готовностью зажмурился, чтобы оказаться в неведении, в плену неясных шуршаний, стуков и шагов. Может, сегодня исполнится его фантазия? Да, измена, но с этим он разберется позже.       Резкий пронзительный звук ударил по ушам, заставил чуть ли не подпрыгнуть. Сердце зашлось в бешеном ритме, и только взгляд в темный угол у лестницы, заставил упокоиться. Всего лишь песня. Женщина призывала не бросать ее из какой-то древности, оставленной прежним населением — квадратного ящика на тонких черных ножках, чудо, что удалось его включить.       Но это все было неважно, потому что Салим стоял перед ним в красном платье — с голыми плечами и с разрезом чуть ли не до паха. Тени и помада придавали его лицу томную развратность, но не портили, красоту Салима ничего не могло испортить.       — Всегда хотел попробовать.       Чего еще он захочет попробовать? И главное, как понять, когда тоже можно предлагать…       Салим протянул ему руку, приглашая не то пойти вместе с ним, не то… танец, он хочет с ним потанцевать, в дурацких фильмах так и происходит.       Пальцы были перепачканы фиолетовым, пришлось обтереть их о брюки, но цвет, хоть и стал бледнее, никуда не делся. Плевать. Он свой шанс не упустит.       К Салиму он подскочил чересчур поспешно, вцепился в его плечи и заглянул в глаза, стараясь отыскать хоть толику того, что рисовала фантазия. Но прочитать взгляд Салима не удалось, тени при этом освещении все меняли. А когда Салим обхватил его за талию и прижался близко-близко, мысли просто закончились, растаяли под натиском ощущений.       Хорошо было просто топтаться на месте под песню о чувствах и представлять, что в ней все слова о них с Салимом, вдыхать его запах, ловить его взгляд — сначала внимательный, а потом слегка рассеянный, вбирать ладонями жар его кожи. Поэтому, когда музыка сменилась трескучим шипением, а Салим отстранился, во рту скопился кислый привкус разочарования, как будто самое важное не произошло.       — Вот бы нам влетело, если бы кто-то увидел, — Салим опять смотрел на него пристально, то самое выражение мысленного ощупывания снова вернулось. — А представь мир, где не нужно бояться, что ты носишь что-то неправильное, любишь не того человека, молишься не тому богу. Мы могли бы построить такой мир, взять туда людей с добрыми помыслами.       Заманчивое предложение, только было в нем едва ощутимое неудобство, так мешает мелкая заноза, вроде безвредно, а достает похуже глубокой раны.       — Я не подхожу для такого мира… — Минхо отступил на шаг, скрестил на груди руки.       — Тебе не надо стыдиться, — Салим окинул взглядом коробки из ПОРОКа. — То страшное место, в котором ты жил, в котором тебя воспитали, все это не имеет значения. Все, что ты там делал — было ради выживания.       Наружу вырвался истеричный смешок.       — Ну да… выживание.       Если бы он только знал…       Салим подошел к ящику с древностью, достал плоский черный круг с желтой серединой, а потом развернулся и посмотрел так, как будто ждал ответа. Лампы стали тусклее, стены сдвинулись, как в Лабиринте. Пора было отсюда выбираться.       — Мне нужно подумать, я не уверен.       Конечно, он уверен. Только Томас может терпеть его, зная обо всех выходках. Пора его вернуть, иначе не будет мира, в котором для него есть место.       

***

      В медицинском центре на этаж для персонала его пустили без вопросов. Под прицелом ледяных взглядов и не озвученным презрением показали, куда идти. Плевать, он здесь не за улыбками и уважением.       Дверь в крохотное помещение с парой столов и микроволновкой оказалась распахнута настежь. Не так Минхо представлял себе комнату отдыха для медработников.       Первыми его заметили две женщины в голубых спецовках врачей, прекратили жевать свои сэндвичи и уставились так, будто к ним явился призрак. А Томас даже не повернулся, слишком увлекся флиртом с белокурой медсестрой — оба ели один пирог с красной начинкой, игриво стряхивали друг с друга крошки и смеялись.       Медсестра, должно быть, та самая Аннет, с которой Томас трахался в подсобке. В глубинах памяти вроде застряло, что она в отношениях с фермером, но, наверное, теперь это действительно ничего не значит.       Наконец Томас обернулся — лицо мгновенно стало каменным, во взгляде непримиримость. Зато никаких следов от ударов, значит, залечивающую мазь он себе разрешил.       И дураку понятно, никуда с ним Томас не пойдет, о приватном разговоре можно и не мечтать — в расплату за извинения перед Соней, а может, чтобы посильнее помучить. В любом случае, у него всего один шанс, если налажает, придется уползать в беспросветное одиночество.       Невыносимая тишина выкрутила нервы. Все смотрели на них с жадным любопытством, боясь пропустить хоть слово, хоть малейшее движение. А ведь могли уйти, да он и сам мог их разогнать, но не станет.       Минхо подошел к Томасу, медленно, почти крадучись, чтобы он не подумал, что ему что-то грозит.       — Прости меня, Томми.       Первые слова дались с трудом, голос охрип, звучал жалко и задавлено, поэтому Минхо взял передышку. Которая, кажется, еще больше разожгла всеобщий интерес — врачи за столом у двери пересели поближе, никто не жевал и не шевелился.       — Я не должен был тебя бить. Я не собирался этого делать, с тобой это под запретом, я же обещал, но что-то во мне щелкнуло… это вышло случайно. Ты же знаешь, я люблю тебя.       Томас откинулся на спинку стула с видом победителя, медленно обвел взглядом комнату.       — Хорошо. Я принимаю твои извинения.       Аплодисменты грянули слишком неожиданно и чуть не оглушили, хлопала даже Аннет и казалась ничуть не расстроенной. Может, Томас соврал, что они трахались?       — Ребята, хватит. — Томас махнул рукой, но в его глазах жадный блеск соседствовал с наслаждением — именно так он смотрел после выступлений перед глейдерами. Значит, удалось ему угодить.       Потом Томас сказал ждать его у крыльца, он, и правда, все эти дни был здесь, работая без выходных, и теперь собирался взять законный отгул.       На улице, без чужих взглядов, нахлынуло ощущение правильности, оно распространялось теплой волной и прогоняло сомнения. Оставалось запомнить, что прекрасный Салим может быть только другом, он — как бабочка, которой можно любоваться, но если ее поймать, она гибнет, стирая чешуйки крыльев. В мире много всего, чего он никогда не получит, невелика трагедия.       Когда Томас вышел — сразу взял его за руку. Пальцы переплелись в тугой замок, у сердца, наоборот, словно разомкнулась пружина. Собирались тучи, но солнце в этот самый момент выглянуло через них, будто намекая, что для них есть шанс пускай не любви, но хотя бы взаимопонимания.       Томас едва выдержал, пока они доберутся до дома, а потом разделся с такой скоростью, будто одежда угрожала его жизни. Толкнул на кровать, уложив на спину, а затем оседлал его бедра.       — Сделаю, как ты любишь.       И не обманул. Двигался неторопливо и плавно, позволил ласкать себя и целовать. После они лежали в обнимку, и казалось, нет ничего лучше этого момента — перебирать влажные волосы Томаса, видеть довольную сытость в его глазах.       — Так кого ты тогда представлял?       — Ты о чем?       Мысли с трудом ворочались, настолько разморило после оргазма. Наверное, это про тот злополучный день.       — Томас, не заставляй меня…       Томас прижал к его губам ладонь, вроде шутливо, но с напором, руку скинуть можно будет только с усилием.       — Я не собираюсь тебя заставлять, но пока не скажешь, больше тебе никакого секса.