Фальшивка

      На геотермальной электростанции Минхо был впервые. Вход только по пропускам, после личного досмотра и пары дурацких вопросов о самочувствии — психологического теста для выявления опасных состояний. Который, конечно же, не помогал. Иначе бы не вызвали разгребать последствия драки.       На проходной его с напарницей пустили без проволочек, нарукавные шевроны дружинников открывали любые двери.       — Займись жертвой, — велела Ханна после краткого опроса персонала. — А я возьму на себя любителя распускать руки.       Ему сунули лист — копию личного дела. Фотографии нет, имя незнакомое, вряд ли он ее когда-нибудь видел, все, кто здесь работал, жили практически в изоляции. Свой магазин, пять трехэтажек у границы закрытой зоны, даже парк со спортивной площадкой. Все, лишь бы как можно меньше контактировать с внешним миром.       Где-то на задворках копошилась зависть, но это чувство мигом вышибло, стоило войти в подсобку. Первую мысль — спрятаться за стеллажами с запасной формой, он подавил с трудом, слишком глупо, и так хватало полыхающих от стыда ушей.       Она мигом его узнала, приподнялась с единственной лавки, но потом схватилась за живот — большой и круглый, туго обтянутый комбинезоном, медленно села обратно.       — Ты? — взгляд Ады лег на рукав его куртки. — Значит, в дружинники взяли…       Она почти не изменилась, те же полные губы и длинные светлые локоны, а вот взгляд стал другим, пропала та наивность, которую он раньше принимал за безмозглость. А еще эти шрамы… Возле нижней губы и на шее, поперек лба подживший порез, на щеке красный след с прямоугольной вмятиной — не от удара, будто ее с силой прижали к чему-то жесткому. Запястья пылали чуть ли не лиловым.       Лучше не тянуть с расспросами, вряд ли ей приятно его видеть.       — Я должен услышать твою версию. — Собственный голос прозвучал чересчур отстраненно. Не такими сухими интонациями говорят люди, которые раскаиваются.       — Это недоразумение, Чарли нервничает из-за ребенка. — Она использовала его старое имя, его кличку, значит, ее можно называть Адой. — Больше мне сказать нечего, просто отпустите его.       Она принялась натягивать рукава комбинезона, стараясь прикрыть покалеченные запястья, но ткань не поддавалась, предательски лезла вверх.       Тишина кололась виной, неловкостью и ее надеждами. Которые придется растоптать. Это же не в первый раз, она должна помнить. Или кто-то из дружинников шел на уговоры и нарушал устав?       — Чарли не отпустят. — Минхо поймал ее разочарованный выдох и поспешил пояснить, чтобы она не подумала, что это его инициатива. — Напарница всегда следует правилам, отправит его на двухнедельный отдых.       Она закусила губу и отвернулась. Вроде на этом все, но он не мог просто так уйти, не мог сделать вид, что ничего не было. Сейчас или никогда.       — Ада. — Минхо сделал паузу, чтобы набраться смелости. — Могу я извиниться? По-настоящему, а не как тогда.       Она на него посмотрела — открыто и прямо, без тени брезгливости. Наверное, хороший знак.       — Приходи к нам завтра утром, часов в десять.       Приглашает домой, зная, что Чарли не будет, и не боится. А вот его накрыл такой бесконтрольный ужас, что пришлось сбежать из подсобки с ощущением, что ему на пятки наступает гривер. По кусочкам отщипывает от решимости.       Разве получится? Разве найдутся слова, способные перечеркнуть прошлую мерзость?       Страх грыз его весь остаток дня: пока они с Ханной конвоировали Чарли в исправительное учреждение, пока он заполнял отчет, пока менялся сменами, и даже по дороге домой.       Успокоила его книга с рецептами. Если нельзя ничего исправить, пусть хотя бы торт ее порадует. Лишь бы Томас не помешал.       Об этом он думал за приготовлением теста, этой мыслью он подавился, когда открылась входная дверь. Миску с вишней и сахар Минхо тут же отставил на подоконник, к остывающему бисквиту. Вроде за шторой не видно. Оставалось незаметно стереть следы муки и надеяться, что алкоголь притупляет обоняние.       Потому что разило от Томаса как от разбитой бутылки водки. Дерганые движения и бормотание себе под нос бессвязной ерунды означало только одно — он не в духе и ему срочно надо отыграться.       Томас застал его за расстановкой специй, встал за спиной, будто палач.       — Пригнись. — Ладонь камнем легла на шею, надавила.       — Томас… не…       — Не ной, я быстренько.       Если спорить или сопротивляться, Томас может всю кухонную зону разнести, еще и вопросы начнет задавать, увидев заготовку для торта. Пришлось спустить штаны и лечь грудью на столешницу. Уткнуться лбом в сгиб локтя и надеться, что это и впрямь будет быстро.       Томас взялся за бутылку с маслом, щедро полил сверху, только зря испачкав зад. Вломился почти насухую и начал с недовольным рычанием толкаться под особенно болезненным углом.       Ничего, пока можно подумать о креме — как его правильно взбить, пока Томас взбивает его изнутри, будто лезвиями гриверов. Как быстро растопить сахар, пока Томас топит его в дополнительной порции масла. Как разложить украшение из вишни, пока Томас украшает его засосами и царапинами.       Внезапно Томас замедлился, нащупал его левое запястье, расстегнул часы. Швырнул его в капкан воспоминаний — к Дженсону: к его рукам, к его тяжелому дыханию, к его омерзительным словам.       Момент, когда все закончилось, Минхо пропустил. Волосы лезли в глаза, липли к мокрым щекам, мешали толком рассмотреть, где Томас. Может, ушел? Или где-то здесь…       Чтобы сползти со стола пришлось постараться, настолько деревянным и чужим казалось тело. На пол он уселся со всего размаху — в лужу из вездесущего масла. Отвратительно скользкую. Та еще приправа к тупой ноющей боли. Его как будто через мясорубку провернули — футболка порвана, штаны с трусами комом сбились на левой щиколотке, запястье…       Одного взгляда на клеймо хватило, чтобы вдох застрял в горле, а потом, вместе выдохом, обрушился неукротимым потоком слез. Они его душили, заставляли выть и корчиться от несправедливости.       Внезапно рядом оказался Томас. Минхо потянулся к нему за утешением, но вместо объятий Томас сначала залепил ему рот коротким властным поцелуем, а потом прошептал в ухо:       — Думал, так просто отделаешься?       Ужас окатил холодной волной, лишил воли. Томас с кривой ухмылочкой широко развел его ноги, вошел до упора в два жестких толчка, вцепился рукой в горло и потребовал:       — Смотри на меня!       И он смотрел. В неукротимое безумство, что жрало его, растирая в липкую жижу.       Когда Томас наконец-то с него слез, Минхо закрыл лицо ладонями, чтобы отгородиться от всего мира. Наружу лезли беззвучные рыдания, но слез не осталось. В нем вообще ничего не осталось.       Мягкое прикосновение к руке прошибло словно током. Томас помог подняться, и не грубо, а бережно, придерживая за плечи, повел в душ. Целовал и шептал что-то успокаивающее, но слова сливались с шумом воды и превращали их в монотонный гул.       Отчаянно хотелось спать. Отчаянно хотелось не проснуться.       

***

      Торт он все-таки приготовил. Теперь он лежал в кривоватой картонной коробке и совсем не напоминал упаковки из фильмов. Но ведь и повод не праздничный.       К подножию западной горы он тащился целую вечность. Каждый шаг приближал к неминуемому разговору. Сказать-то ему нечего. Любые слова казались фальшивыми, насмешкой над настоящим раскаянием. Идея была идиотской. Стал бы он слушать Дженсона? Нет. Но эта мысль пришла к нему только после того, как Томас ушел на работу.       Отступать слишком поздно.       Молочный пар высоко поднимался над скважинами электростанции, будто с неба спустилось облако, ветер гнал его на серо-стальные вышки и переплетенье труб. До ужаса похоже на технический блок в ПОРОКе. А вот трехэтажки наоборот резали глаза яркими цветами.       Дом Ады был красным, с голубым козырьком над подъездной дверью. Внутри пахло краской и жареной картошкой — эти малосовместимые вещи вызывали странное ощущение, что стоит обернуться, и он окажется не здесь — в другом, лучшем месте.       Ада открыла ему и сразу с порога заявила:       — Только не надо про то, что было в ПОРОКе, хорошо?       Что ж, не придется блеять что-то невразумительное. Она к нему слишком добра. Она могла бы его из окна выкинуть, и была бы права.       Ада показала ему квартиру — просторную и светлую, с двумя спальнями и отдельной комнатой для будущего ребенка, в которой уже стояла кроватка, на здоровенном пушистом ковре сборище разномастных игрушек — куклы, плюшевые зайцы, кубики. Зачем они младенцу — неясно, но спрашивать он не рискнул.       — Мальчик или девочка?       — Мы решили, пусть это будет сюрприз, — Ада потянулась к животу, который успешно скрывался за просторным платьем. Почти такое же по расцветке, как в тот злополучный день.       И почему он это помнит? Помнит ли она в тех же подробностях? Стыд лег на плечи тяжелым грузом, придавил, заставил низко опустить голову.       Может, она заметила, а может, решила, что пора перекусить — повела его в столовую, совмещенную с кухней. К живым цветам в вазе и красивым тарелкам, на которых куски торта смотрелись особо выигрышно. Еще бы стул не был таким жестким, а вишня не напоминала о крови из его порванного зада.       Поэтому он осилил лишь маленький кусочек и тут же встал, надеясь, что это не так уж невежливо. Сделал вид, что его заинтересовал набор специй на деревянной подставке.       Ада его торт похвалила, сказала, что в другом мире он мог бы стать кондитером. И эти слова подарили надежду, что они могут подружиться. Чарли, конечно же, будет против, как и Томас, но если держать все в тайне…       Волна непрошеного стыда вернула его в реальность, обожгла щеки не хуже пощечин. Он просто обязан спросить.       — Почему ты так добра со мной? Я не заслужил…       Ада собиралась расправиться с третьим клином торта, но тут же отложила вилку, и заговорила так, будто заранее планировала объяснение:       — Если наши личности состоят из наших воспоминаний и всего пережитого опыта, получается, лишившись воспоминаний, все равно что умираешь. Ты умер в ПОРОКе и стал в Лабиринте чистым листом, другой личностью. А сейчас, когда тебе вернули воспоминания, ты тоже стал кем-то другим. Так насколько ты ответственен за все, что делал раньше?       Звучало чересчур заманчиво. Теория, которой можно прикрыться, как щитом. Обнулить все мерзости, как в какой-то из религий, когда списывали грехи после молитв. Но вряд ли Ада это придумала, чтобы обелить исключительно его.       — Знаешь, Чарли ходил в медицинский центр, просил вернуть ему имплант. — Она уставилась на свои ладони, будто ей тяжело об этом говорить. — Ему так стыдно быть тем, кем он был до Лабиринта, он не хочет помнить.       Память хранила глупые драки, воровство конфет, сорванный поход в душевую к девчонкам. Все это мелочи. Значит, Чарли крупно налажал за тот год, когда Минхо уже сидел в Лабиринте.       — Поэтому он тебя бьет? Когда вспоминает то, что сделал?       — Нет, все не так. — Ада потянулись к шраму у губы. — Иногда ему кажется, что внутри нас, под кожей, кто-то прячется, он берет нож…       Молчание повисло густым удушающим коконом. Время будто остановилось — чтобы он мог разглядеть уродливые следы на ее лице и шее. Потом Ада встрепенулась, отодвинула от себя тарелку и быстро произнесла с едва уловимой ноткой наигранности:       — Чарли быстро приходит в себя, когда видит кровь. И ему уже выдали таблетки, они должны помочь.       Минхо подошел ближе, поймал ее угасающую улыбку, которую она тут же исправила на более широкую, когда поняла, что он смотрит в упор.       — Трех оформленных нападений достаточно. Можешь развестись, выбрать другого мужа, знаешь, многие заключают партнерство не по-настоящему.       — Я не могу его бросить, он без меня не сможет. — Во взгляде Ады появилась холодная непримиримость. Эта ее новая грань резала как ножом, болью отдавалась в сердце.       После этого разговор не задался, как будто он влез в запретную тему. Ада отвечала односложно или отмалчивалась, гладила живот с отстраненным выражением. И как он мог думать, что у него есть шанс на дружбу с ней?       Уходил он с ощущением неминуемой катастрофы. Вот-вот под ногами начнут двигаться плиты — взрываться и падать обломками, стены придут в движение, а из всех теней на него кинутся монстры.       

***

      Катастрофа и впрямь разразилась. Ровно через две недели, когда выпустили Чарли.       Старшина велел всем свободным дружинникам срочно явиться на геотермальную электростанцию. Даже рация не смогла замаскировать его растерянность. Кашлял и пыхтел он в разы сильнее — значит, случилась жопа.       На проходной Минхо встретили лужи крови и тело охранника, до половины накрытое тряпкой. Похоже, дурацкие вопросы кому-то в край осточертели.       Дружинников собрали в блоке управления — в комнате, забитой мониторами, датчиками и кнопками. Всех сотрудников, кроме начальника безопасности, выгнали. Старшина его распекал за херовую работу, пока не явился лидер.       — Это потом. — Лидер оборвал ругань взмахом руки. — Мне доложили, что у вашего техника самодельная бомба и проблемы с психикой, надо действовать как можно быстрее.       На один из мониторов вывели фотографию Чарли. Он улыбался и выглядел довольным жизнью. Обманчивая безмятежность момента.       — Валентин Новак, девятнадцать лет, младший техник. — Объявил начальник безопасности. — Зарезал четверых сотрудников, включая беременную жену. Сейчас слоняется по турбинному отделению и говорит, что хочет все тут подорвать.       Переварить это было трудно. Может, они ошиблись?       — Какая мощность у бомбы? — влез старшина.       — Кто знает. — Пожал плечами начальник безопасности. — Но даже незначительные повреждения нам ни к чему. Еще у него с собой пистолет, а здесь нельзя стрелять. Как и подрывать.       Оставался лишь один вариант — кому-то придется уговаривать Чарли сдаться. Это было ясно по оценивающему взгляду лидера, которым он медленно скользил по лицам дружинников. И прежде, чем он нашел подходящего кандидата, Минхо сделал шаг вперед.       — Позвольте мне поговорить с техником. Я его знаю, он меня послушается.       Лидер кивнул. Остальные дружинники смотрели на него с уважением или радовались, что не им придется рисковать жизнью. Понять было трудно, перед глазами стояла Ада над кроваткой для будущего малыша. Образ, который трудно отогнать сухим докладом о смерти.       Пришлось сдать пистолет, рацию и нож. Снять куртку и рубашку, чтобы казаться как можно безвреднее. Ему показали куда идти, ему обещали, что помощь будет недалеко, главное, забрать бомбу.       Чтобы попасть в турбинное отделение, надо было пройти через мостик, где он наткнулся на два трупа, женщину — брюнетку, явно не Аду, насадили грудью на желтую опору, искореженный кусок перил воткнули в спину щуплого паренька. Перевернув его, Минхо узнал Тео.       В ушах застучала кровь, а может это механический шум этого места. Он придавливал к полу вместе с вездесущей духотой. Хотелось сбежать, хотелось проснуться.       Аду он нашел возле датчиков давления. Ее никто не накрыл. В глазах застыла пустота, вместо горла кровавая каша. Как когда-то у Терезы.       Нет, Тереза не умерла.       Минхо потер кулаками лицо. Слишком нереально, слишком угрожающе-небезопасно. Вокруг трубы, какие-то баки, кособокие прямоугольники, напоминающие гробы, пульсация красных огней — словно в брюхе механического монстра.       Чарли, ссутулив плечи, сидел у края широкой платформы — пистолет заправлен за пояс джинсов, в руках деревянная коробка. Может из тех бомб, что срабатывают по удару?       Минхо тихо его позвал, и Чарли тут же встрепенулся, обернулся, показывая рожу, забрызганную чужой кровью, во взгляде тупое расфокусированное смятение, будто мысли в нем проворачивались через силу.       — Минхо? Мы в Лабиринте?       Он огляделся и словно вспомнил.       — Алби говорил, что там… здесь… еще хуже, чем в Лабиринте. Он был прав! Он все знал, он видел! Надо было остаться…       Минхо подошел ближе. С расстояния вытянутой руки коробка выглядела обычно, навряд ли там бомба. Ножа нигде не видно — где-то обронил или оставил за ненадобностью. Тогда в приоритете пистолет.       — В Лабиринте нам бы не дали остаться. — Минхо осторожно подсел к Чарли. — Если бы Томас не разгадал код, всех выживших отправили бы на опыты или в бордель.       — Хочу домой.       Прозвучало с капризной детской интонацией, от которой мутило и хотелось выть.       — Куда захочешь, туда и пойдем, хорошо? — Минхо постарался улыбнуться, но губы предательски дрожали.       — С Адой?       Он даже не помнит… Сбросить бы его с платформы — не очень высоко, зато внизу опасное нагромождение железяк. Их острые грани не убьют, так покалечат. Тоже неплохо.       — Конечно. — Минхо протянул ладонь. — Только отдай коробку, она тебе не понадобится. И пистолет.       Чарли послушался. Он даже встал, готовый идти. Домой? На виселицу? К Аде?       Последнюю мысль сшибло потоком криков и приказов. Кажется, требовали лечь или поднять руки. Невыносимый шум вкручивался и вкручивался, надламывал тонкую корку реальности. Он не хотел видеть, он не хотел слышать, а главное — быть.       Как он выбрался за периметр электростанции, Минхо не помнил. Бродил между ярких трехэтажек, посматривая на красный дом. Редкие прохожие кидали странные взгляды, которым он не находил объяснения, только потом до него дошло, что он в одной майке. Без шеврона дружинника он привлекал ненужное внимание, поэтому пришлось убираться. Уйти в парк возле медицинского центра, где хоть целый день можно просидеть на лавке.       К вечеру новость облетела весь остров, но в странной искаженной форме, будто на геотермальной электростанции взорвался газовый баллон. Лидер выступил с прощальной речью в Ратуше перед немногими собравшимися — говорил о трагической случайности, о важности техники безопасности, о героизме работников турбинного отделения. Ложь, от которой сводило челюсти.       К фонтану всю неделю несли цветы и самодельные фигурки разной степени уродливости — из ткани, из деревяшек, из картона, но не из правды. Правда пересказывалась шепотом. В продуктовом, за стеллажом с овощами, он услышал, что Чарли еще живым кинули в переработчик; в прачечной он ухватил отрывок разговора про экспериментальные таблетки, мол, их давали всем, кто дважды попадал в исправительное учреждение. Аду жалели. И Тео. Даже Чарли достались приглушенные сочувственные вздохи.       И тогда он понял одну вещь, косо на него смотрели не из-за ПОРОКа. Жители острова видели его насквозь, они понимали, что он опасен. Он — отрава, он — несет смерть.