Стать лучше для тебя

Весь класс 1-А не спал. Они многое пережили за последнее время, поэтому решили устроить себе небольшой отдых с разрешения учителей. Девочки взяли инициативу на себя и предложили устроить ночной пикник на крыше общежития, чтобы посмотреть на звездопад, который так редко можно увидеть. Многие мальчики поддержали идею со свойственным энтузиазмом в силу своего характера, а некоторых пришлось затаскивать на крышу силой. К примеру Бакуго и Тодороки с Токоями. Эта троица категорически отказывалась, ссылаясь на то, что нужно спать. Но Тодороки согласился, стоило Мидории попросить его в своем стиле, смотря большими и полными мольбы глазами. Шото с тяжелым вздохом сдался и позволил отконвоировать себя на крышу. Токоями, как ни странно, сумела уговорить Тсую. Бакуго же просто не осталось выбора, когда на него накинулись разом Каминари, Серо и Киришима. Против этих троих Бакуго ничего не смог сделать. Они силой притащили его на крышу. Только Кацуки ни разу бы не смог признаться ни им, ни себе, что притащился он на эту дурацкую крышу не потому, что его едва ли не силком сюда притарабанили, а потому, что здесь был Деку. Чертов Деку, который не выходил из головы ни на мгновение. Сколько бы Кацуки ни пытался, вытравить изнутри этого вечно улыбающегося задрота с его сияющими глазами он не мог. Спустя столько лет он наконец-то понял, по какой именно причине был такой мразью. Ничтожной и мелочной мразью. Все эти долгие годы. И теперь Кацуки ощущал себя наитупейшим кретином, потому что мог потратить это время, чтобы получше узнать Деку, попытаться стать ему ближе, но было слишком поздно поворачивать назад и отступаться от своего характера. А Деку был так близко, весело общался с одноклассниками и улыбался так широко, что у Кацуки заходилось сердце. Хотелось засунуть руку в грудную клетку и схватить его, сжать, чтобы заставить биться медленнее. Потому что иногда Кацуки казалось, что он задыхался. Наблюдая за Изуку, он понимал, что его душило чувство вины. Хотелось упасть на колени, вжаться лбом в живот Деку и просто просить прощения. Судорожно хватая ртом воздух, глотая слова и срываясь на безумный шепот. Просить до тех пор, пока голос не охрипнет. Просить, пока Деку не улыбнется, не запустит руку в волосы и не скажет, словно отпуская все грехи, «прощаю». Но Кацуки едва ли этого смог бы добиться. Хоть и знал, что Изуку, скорее всего, никогда и не злился на него за все эти годы издевательств, но сам себе Кацуки этого простить не мог. — Ой, смотрите! — первой воскликнула Урарака, указывая пальцем на небо. Ребята посмотрели туда же, замечая, как ночной небосвод расчерчивают сотни белых полос от падающих звезд. Зрелище было поистине удивительным. Это могли признать даже те, кто не казался особенно впечатлительным. Кацуки замер, разглядывая лицо Изуку. Его зеленые глаза восторженно блестели, и падающие звезды отражались в них. Рот был приоткрыт от удивления, а легкий ветер трепал его и без того непослушные вихрастые волосы. Он выглядел чертовым ангелом. Ангелом, до которого Кацуки никогда не достать. Словно почувствовав, что на него смотрят, Деку повернул голову и улыбнулся Кацуки так тепло, что тот едва не дернулся к нему, чтобы заключить в объятия и поцеловать, наплевав на присутствующих. Но не ему желать коснуться Деку после всего. — Каччан, — позвал Изуку, и Кацуки утонул в этих чертовых зеленых глазах, отражавших в себе небосвод. — Какое желание ты загадаешь? Тут так много звезд падает, так что какое-нибудь желание точно должно сбыться. Бакуго смотрел в эти глаза, видя в их глубине падающие звезды и самого себя, и сказал раньше, чем даже успел подумать: — Чтобы ты сдох, задрот! Блять, какой же Кацуки уебок! Сколько еще он будет делать это? Сколько еще раз он будет причинять боль этому солнцу? Потому что сейчас даже он заметил, как радость, светившаяся в зеленых глазах, потухла, но всего на мгновение. Всего на одно мгновение глаза Изуку стали пустыми. Но он снова улыбнулся. — Что и следовало от тебя ожидать, Каччан, — беззаботно заметил Изуку, но Кацуки не идиот. Он и без того понял, что в этот раз обидел его сильнее, чем раньше. А ведь не хотел. Он, черт возьми, не хотел. Единственным желанием, которое он загадывал всякий раз, видя падающую звезду, была возможность перестать быть таким кретином, относиться к Деку иначе, сделать все, чтобы этот задрот был рядом. Чтобы его глаза загорались счастьем, когда Кацуки рядом. Чтобы он улыбался, когда Кацуки целовал бы его шею, чтобы смеялся, прижимаясь ближе, и утыкался носом в плечо, ища защиты. Чтобы Кацуки был его миром, его островом безопасности и спокойствия. Но у Бакуго все и всегда было, блять, через задницу. Как и сейчас, когда на него с негодованием уставился весь класс, а Половинчатый ублюдок чуть приобнял Деку, прижимаясь к нему со спины. Кацуки готов был взорвать его к чертовой матери, разорвать на части за то, что посмел прикоснуться к тому, что принадлежит ему. Но потом понял, что Деку не его. И никогда не будет. У Половинчатого больше шансов, потому что он заботливый и спокойный. Именно тот, кто нужен Деку. — Бакубро, ты мог бы немного и помягче, — Киришима ощутимо ударил его в плечо. — Нельзя желать людям смерти. — Отъебись, придурок! — прорычал Кацуки. — Бакуго, выбирай выражения в присутствии старосты! — Иида пафосно поправил очки, грозно смотря сквозь них на парня, но тому было все равно. — Да пошел ты, Четырехглазый! — Бакугоу-кун! — осуждающе насупилась Круглолицая, для пущей убедительности уперев руки в бока. — Даже если вы и не ладите, желать кому-то смерти ужасно. Ты ужасный человек! — Он, вроде, всегда таким был, — заметила Тсую. — Стоит ли удивляться? Весь класс начал роптать на Бакуго, которому было откровенно плевать, что они все о нем думают. Его волновал только Изуку, стоящий в кольце рук Половинчатого и все еще смотрящий на него. Его губы трогала улыбка, но глаза были пустыми. — Да ладно вам, ребят, — Деку попытался вразумить одноклассников. — Все нормально, я уже привык. И он отвернулся от Бакуго, разрывая с ним зрительный контакт. Больше они не перекинулись и парой слов. Деку улыбался и смеялся над шутками ребят, а Кацуки вскоре вообще ушел, потому что ему надоело присутствовать на этом празднике жизни.

***

У Бакуго было отвратительное чувство. Ему казалось, что случилось что-то дерьмовое, и это чувство не покидало его с самого утра. Сегодня у них была обычная геройская стажировка, как и сотни раз до этого. Но что-то мучительно не давало покоя. Кацуки привык доверять своему звериному чутью, потому что оно его никогда не подводило. Поэтому он был наготове на случай, если какое-то дерьмо все же случится. Знал бы он только, что его чутье предупреждало не о нем. А о ком-то другом, кто был Кацуки важнее жизни. Об этом он узнал только тогда, когда вернулся в общежитие после стажировки. И увидел, что все ребята сидели в гостиной, склонив голову, а тишина, повисшая над ними, была гнетущей. Стоило ему войти, на него посмотрели так, словно он прямо при них разрезал на куски человека. — Какого хрена здесь творится? — прорычал Бакуго. — Вы чего тут траур устроили? Ему ответили не сразу. А потом он услышал только одно имя, которое заставило его вздрогнуть: — Изуку. Кацуки словно оглушили. Он стоял, как вкопанный, смотря на поникших одноклассников, и до него медленно доходило, почему чутье сегодня орало дурным голосом, что что-то должно случиться. И случилось. Но не с ним, а с Деку. — Где он? — спросил Кацуки, и его голос сорвался на глухой рык. Когда никто не ответил, Кацуки подорвался к Тодороки, сидящему ближе всего, и схватил его за грудки, сильно встряхивая. — Где, мать вашу, он? — В морге, — ответила вместе него Урарака, и Кацуки заметил, что ее глаза опухли от слез. — Он просил передать, что твое желание исполнилось, Бакуго-кун. Желание? Какое, нахер, желание? Какой, блять, морг? О чем они все говорят? А потом Кацуки вспомнил. Тот день, когда они смотрели на падающие звезды. «Чтобы ты сдох!» — сказал тогда он Изуку. Неужели…? Блять, этого не могло быть! Нет! НетНетНетНетНет! Нет, блять, нет! Только не это. Из всего худшего, что могло быть, только не это. Кацуки никогда не… он никогда не хотел подобного! Его желанием было не это. Каждый раз не это. Каждый раз он загадывал совершенно другое, но небеса услышали его именно в тот раз? И теперь... морг? Кацуки показалось, что из легких забрали весь воздух. Он рухнул на колени, потому что ноги не держали, и захрипел, сжимая руками костюм на груди. Он пытался дышать, но не получалось. Перед глазами стояло улыбчивое лицо с хреновой тучей веснушек, которые хотелось пересчитать губами. Лицо того, кого он погубил. Кацуки не думал… он не хотел этого. Никогда не хотел. Но, видимо, жизнь решила проучить его таким жестоким способом. Вцепившись руками в майку на груди, Кацуки словно пытался разорвать себе грудную клетку, чтобы достать до сердца. Вырвать его к чертовой матери. Черное, обугленное сердце, которое так и не научилось правильно любить. Любить человека, который до последнего верил, что он не такое дерьмо, каким пытался казаться. Кацуки даже не до конца понимал то, что творит. Не понимал, что кричал, срывая голос до хрипа. На него смотрели одноклассники, но никто не пытался вмешаться. Глаза многих были мокрыми от слез. Бакуго не думал, что будет так больно. Он никогда никого не терял. Особенно не терял тех, кто был настолько дорог. Этой боли Кацуки не знал. И надеялся никогда не узнать, пусть жизнь героя напрямую сопряжена с подобным. Потому что люди умирали и будут умирать, и спасти всех невозможно. Но это… Кацуки не был уверен, что способен вынести эту потерю. Когда ему на плечо легла чья-то рука, Бакуго дернулся. Крик застрял в глотке. Теперь из его рта вырывались только судорожные хрипы. Щеки были мокрыми. Слезы? Он и не заметил, когда начал плакать. Перед ним стоял Половинчатый. Выглядел он не лучше самого Кацуки, такой же побитый и уставший. Измотанный горем. Деку был дорог всем, он помог многим, дав им надежду на будущее, вселил в них уверенность, дал им причину быть героями. И Кацуки забрал его у них. Забрал его у самого себя. — Бакуго, — позвал его Тодороки, протягивая руку. — Нам нужно идти к… к нему. Кацуки не хотел. Он не хотел видеть его мертвое лицо, лишенное розовато оттенка кожи. Не хотел видеть эти потрясающие зеленые глаза закрытыми навсегда. Не хотел видеть обескровленные губы. Но все же принял руку Половинчатого и поднялся. Потому что нужно. Похороны состоялись через неделю. Мать Кацуки стояла рядом с Инко Мидорией и придерживала ее за плечи, пока женщина захлебывалась в горестных рыданиях, от которых внутри все сжималось. Сам Кацуки стоял ближе всех, наблюдая за тем, как гроб погружают в выкопанную яму, как засыпают землей. И с каждой горстью внутри Кацуки что-то умирало. Умирало желание быть героем, умирало сердце, которое билось так медленно, что его было почти не слышно. Умирало желание жить. Жить в этом мире без него…

***

Кацуки подорвался на постели, судорожно дыша. Его всего прошиб холодный пот, хотя в комнате было достаточно жарко. Из настежь распахнутых окон проникал слабый летний ветерок. Уже который день стояла невыносимая жара, поэтому спасительной прохлады не было даже ночью. Когда глаза привыкли к темноте, Кацуки понял, что он находится в комнате. В их с Деку комнате. В их квартире. Той, которую они вместе купили на совместно накопленные деньги. В которой они жили вот уже шесть лет после окончания Юэй. В которую Кацуки возвращался каждый раз после изматывающих миссий. Однако кошмар казался слишком реальным и все еще стоял перед глазами. Кацуки даже казалось, что он чувствует запах стылой земли и слышит звук, с которой горсти земли падали на крышку гроба. Машинально похлопав по второй половине кровати, Кацуки понял, что Деку нет, а простыни холодные. Его охватила паника. Реальность смешалась со сном, накладываясь друг на друга. Может быть, счастливое будущее с Деку было всего лишь видением, порождением больного разума, неспособного смириться с потерей близкого человека? Может быть, в тот день он действительно видел, как человека, которого он любил, закапывали в землю? Может быть, он все же убил Деку своим ублюдским желанием? — Деку! — судорожно дыша, позвал Кацуки, и его голос был настолько сдавленным, отчаянным, что самому стало тошно. Но Бакуго было страшно. Так страшно, как никогда в жизни. — Деку! — громче позвал он, подрываясь с постели. — Деку! Деку, мать твою, где ты? Он кричал, как умалишенный, забегая в каждую комнату достаточно просторной квартиры и не находя там того, кто был так нужен. С каждой секундой страх все больше сковывал сердце. Внутри все леденело, а сердце упало куда-то в желудок, глухо отдаваясь там тяжелыми ударами. Глаза Кацуки лихорадочно блестели. — Деку! — он уже готов был сорваться на истерический крик, потому что Изуку действительно нигде не было. Но Кацуки внезапно заметил слабый свет на кухне и рванул туда. Замер на пороге, рассматривая Деку, что танцевал в полутьме, прикрыв глаза. В его ушах торчали наушники, поэтому он не слышал Кацуки. Бакуго подумал, что умрет прямо здесь и сейчас. Наблюдая за тем, как его солнце виляет бедрами, которые едва закрывала несоразмерно большая рубашка, украденная у Кацуки. Под рубашкой виднелись смешные трусы с изображением Всесильного, которых у Деку было великое множество, и, пусть Кацуки сколько раз уже порывался все их выбросить, Изуку покупал себе еще и еще. На кухню проникал только свет луны, льющий из приоткрытого окна, и Деку танцевал в его лучах, как никогда похожий на ангела, которого Кацуки все еще не заслуживал. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы он ни просил прощения за случившееся, ему никогда не заслужить Деку полностью. И сам себя Кацуки никогда не простит. До самой смерти он будет помнить о том, что творил. Помнить и сожалеть. Деку двигался плавно, перемещаясь из одного уголка в другой, открывая холодильник, чтобы достать оттуда продукты, потом возвращаясь к плите, чтобы перемещать что-то, скворчащее на сковородке. Обычно готовка была уделом Кацуки, но иногда Изуку брал все в свои руки, потому что хотел порадовать мужа. Мужа? Да, черт! Кацуки посмотрел на свою руку, замечая тонкую серебряную полоску кольца. Они женаты уже полтора года. Мало кто об этом знал, потому что подобное стоит держать втайне от геройского общества, но все их одноклассники были в курсе. Урарака даже помогала им с мини торжеством, которое они устроили только для своих. Кацуки тяжело выдохнул, проводя рукой перед лицом, словно пытаясь снять пелену. И этого всего он мог бы лишиться, если бы был большим ублюдком. Если бы не молил каждый раз небо о том, чтобы стать лучше. Лучше ради Изуку. Чтобы иметь возможность видеть его таким домашним, в своей же рубашке, танцующим на их общей кухне. — Боги, блять! — простонал Кацуки, бросаясь к Изуку и обхватывая того со спины, беспомощно утыкаясь носом между шеей и плечом, чтобы почувствовать запах Деку. Такой родной и теплый. Необходимый сейчас. Он жадно вдыхал этот запах, пытаясь прийти в себя, стереть из памяти остатки кошмара. Потому что Деку здесь, в его руках. Он смог исправиться. Смог побороть себя, чтобы стать лучшим для человека, который этого заслуживал. — Изуку! — прохрипел он, не боясь показаться жалким и беспомощным перед Мидорией. Потому что тот никогда не ударит этим в спину, никогда не упрекнет и не напомнит о редких моментах слабости. Просто поймет и будет рядом. — Каччан, что случилось? — спросил Изуку звонким голосом, вытаскивая наушники и кладя на стол вместе с небольшим плеером, который был у него в нагрудном кармане. Он чуть повернул голову, чтобы поцеловать Бакуго в щеку, и закинул руку назад, зарываясь сильными пальцами, испещренными шрамами, в светлые волосы. — Мне приснилось, что ты умер, — хрипло ответил Кацуки, все еще не поднимая головы. Он дышал уже не так жадно и глубоко, а медленно и размеренно, нежась в запахе Деку, к которому примешивался запах хвойного геля для душа. — Из-за меня. Чертов звездопад и я… когда ты спросил, что я загадал, я ответил… я… что желал твоей смерти. И потом… морг… Мне кажется, я все еще чувствую запах земли. Вижу как… — Эй, Каччан, тшш, все хорошо, — мягко сказал Изуку, выворачиваясь в сильных руках и оказываясь лицом к лицу. Его руки обвили шею Кацуки, который сейчас был уязвимее, чем когда-либо. Тот беспомощно уткнулся Деку в шею, словно не мог надышаться им. Руки Кацуки, лежащие на талии Деку, подрагивали. Изуку все понимал. Такие кошмары были частым явлением, когда они только начинали встречаться. Кацуки они снились постоянно, он подрывался с криками, искал Изуку и просил прощения до тех пор, пока не срывался голос. Каялся во всех грехах и умолял о прощении, пусть Изуку его уже давно простил. Простил и отпустил то прошлое, что у них было. Он научился любить этого Каччана, который старался стать лучше, менялся и наступал себе на горло. В такие моменты Изуку никогда ничего не говорил, просто обнимал, целовал макушку и поглаживал по голове, перебирая пальцами чуть отросшие светлые волосы. Постепенно кошмары прекратились, стоило Кацуки понять, что его действительно любят. Что Изуку простил его. Однако, это снова случилось. И Каччан все так же дрожал, вжимаясь в него так, словно Изуку был его спасательным кругом. Его островом спокойствия. Он дышал им, жил им в эти мгновения, и Изуку позволял ему это. Давал Кацуки понять, что все хорошо. Его реальность здесь, в их общей квартире, рядом с Изуку. — Каччан, ты помнишь, что на самом деле сказал в тот день, когда мы всем классом загадывали желания? — Деку усмехнулся, целуя бьющуюся на виске Кацуки жилку. Тот хмыкнул в ответ, потому что помнил. Тот день был для них поворотным событием в жизни. — Что хочу стать лучше ради тебя. Изуку тепло улыбнулся и взял лицо Кацуки в ладони, вынуждая посмотреть на себя. В алых глазах плескался страх от пережитого кошмара. Он казался таким уязвимым сейчас. Разбитым. И полутьма комнаты сглаживала его острые черты, которые всегда безумно нравились Деку. Аккуратно коснувшись теплых ото сна губ Кацуки своими, Изуку отстранился и чуть нагнул голову, улыбаясь так, что у Бакуго заныло внутри. Эта улыбка была единственным в этом проклятом мире, чего он желал больше всего. — И ты уже стал, — тихо выдохнул Изуку. — Лучшее, что когда-либо у меня было. Лучшее, о чем я мог мечтать, Каччан. Жизнь с тобой я не променяю ни на что другое. И буду цепляться за нее всегда. Поэтому, ты сам подписался провести всю свою жизнь со мной, так что не надейся, что так просто от меня избавишься. Я всегда буду рядом, чтобы тебя раздражать, бесить, готовить тебе не особенно вкусные завтраки, надоедать тебе своей болтовней. Буду рядом, чтобы любить тебя. Кацуки не знал, что ему чувствовать. Всякий раз, когда Деку говорил подобное, он терялся, потому что сердце не было способно выдержать всего, что в нем пыталось уместиться. Все те чувства, что Изуку вызывал. Даже спустя столько лет ни одно из этих чувств не угасло. Кацуки любил его. До безумия. Изуку был его миром, его крохотной вселенной с искрящимися глазами, веснушками и непослушными волосами. Его прощение, которое когда-то подарило Кацуки свободу, было всем. Его умение видеть в людях хорошее до последнего. Все это… все это Кацуки любил. — Я люблю тебя! — Бакуго сильнее сжал парня в объятиях, вжимая в себя. Вплавляя. Его губы коснулись губ Изуку. Это было просто касание, но чувств в нем было больше, чем во всех их поцелуях до этого. Кацуки хотел сказать много всего вслух, но не был особенно словоохотливым, поэтому надеялся, что Изуку поймет и так. И тот понимал. Как всегда. — Мне никогда тебя не заслужить. — И не нужно, Каччан, — Изуку поцеловал его лоб, покрытый испариной, подрагивающие веки и слегка укусил за нос. — Я сам хочу быть здесь. — Не оставляй меня! — Бакуго почти молил об этом. Всегда. Каждый раз он просил о том, чтобы Изуку остался с ним. Хотя тот уходить и не собирался. — Ни за что, — Изуку обнял его крепче, в очередной раз показывая, что он здесь. Они многое пережили за все время обучения в Юэй, да и после проблем было не мало. Но со всем этим они справились. Справятся и с остальным. С кошмарами, бушующими чувствами, виной и многим другим. Справятся вместе, как и всегда. — Давай поедим, — предложил Изуку. — Есть ночью самое то, — Кацуки хохотнул, отпуская все страхи, что сковывали его. Изуку всегда делал все возможное и невозможное для своих друзей, семьи и для него. Поэтому не было причин ему не верить. Потому Кацуки верил. Себя он не простил и не простит, но верил в то, что Изуку его не бросит. — Подумаешь, не самое ужасное, что было в нашей жизни. — А потолстеть не боишься? Девочки же всегда должны заботиться о фигуре. — Каччан! — Деку шутливо ударил его по плечу и расхохотался. Кацуки, вглядываясь в его счастливое лицо, не мог тоже не рассмеяться. Пока Изуку раскладывал по тарелкам приготовленный омлет с овощами и разливал по чашкам ароматный кофе, Кацуки не отлипал от него, продолжая обнимать со спины. Его голова лежала у Деку на плече. Он прислушивался к размеренному дыханию Изуку, наблюдал за его собранными действиями, и это его успокаивало. Давало окончательное осознание того, что он дома. И что, в отличие ото сна, тогда он загадал верное желание. Они ели в тишине, наслаждаясь покровом полутьмы и серебристыми нитями лунного света, проникающими в их маленькую кухоньку. Кацуки не переставал наблюдать за Изуку, изучая черты его лица так, будто видел впервые. Изучая все его шрамы, отражающие картину непростой жизни. Смотрел в изумрудные глаза, сейчас кажущиеся почти черными, с крохотными крапинками отражающегося света. Похожими на небо в тот день. Небо, с которого падали сотни звезд. Ему многое бы стоило сказать Деку. То, чего он не рискнул сказать до сих пор, но изумрудные глаза слишком понимающе на него посмотрели, и Кацуки понял, что говорить не нужно. Деку улыбался ему так, словно все понимал и без слов. Посуду они решили оставить на утро. Кацуки подхватил смеющегося Деку на руки, аккуратно удерживая под ягодицы, и отнес в комнату. Изуку цеплялся за него ногами, руками же зарывшись в непослушные светлые волосы. Им сейчас не нужна была более интимная близость. Это будет потом, когда окончательно угаснет последний проблеск кошмара. Сейчас нужно было как можно ближе. Для Кацуки просто почувствовать чужое биение сердца под ухом, когда он удобно устроился на откинувшемся на спинку кровати Деку, а для того — дать своему мужу возможность окончательно успокоиться и прийти в себя. Изуку гладил его по голове и тихо что-то говорил. Они не спали, потому что спать уже не хотелось. Просто разговаривали. О том, что было и что будет. О кошмарах, чувствах и прощении. Бесконечном прощении, которого один из них полностью заслуживал, а второй готов был его вечно в этом убеждать.