Секретная история из архива Предприятия 3826

Тяжёлые дубовые двери зала заседаний, сомкнулись за спиной члена Политбюро, поглотив гул голосов, звон хрусталя и запах табачного дыма. Молотов шёл по коридору, чеканя шаг. Его ботинки, начищенные до зеркального блеска, ступали по широкой ковровой дорожке красного цвета — роскош в этом замке власти. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Лицо — маска, за которой скрывалось чувство предвкушения. «Завтра я начну разматывать этот клубок,» — думал он, проходя мимо портретов в тяжёлых рамках. — «Сеченов слишком много себе позволяет.» Мужчина вспомнил их последний разговор, от чего его всего перекосило. «Пожар на ВДНХ — отличный предлог. А этот его «Аргентум»… Слишком автономный. Слишком предан лично ему. Пора напомнить, кто здесь определяет правила.» Куратор уже взялся за бронзовую ручку двери своего кабинета, когда из полумрака, за колонной раздался голос — мягкий, вкрадчивый, обманчиво дружелюбный. — Егор Тимофеевич, вы так спешите, что не замечаете старых друзей. Молотов замер, не оборачивалась. На доли секунды его плечи напряглись. Едва заметно. Затем он медленно повернулся. Из тени выступил Берия. На нём был неизменный тёмный костюм, пенсне поблёскивало в тусклом свете кремлёвских бра. Лаврентий Павлович стоял слегка склонив голову набок, словно хирург, разглядывающий пациента перед операцией. На его губах застыла полуулыбка — ни тёплая, ни злая, а какая-то оценочная. Будто он взвешивал каждое слово собесседника ещё до того, как тот что-то скажет. — Лаврентий Павлович, — голос Молотова был ровный, спокойный. — Не ожидал вас здесь увидеть в столь поздний час. Вы ушли раньше всех, думал вы уже дома, на Малой Никитинской. — Был. Вернулся. У нас знаете ли, работы круглосуточная. Враг не дремлет, — Берия сделал шаг вперёд и его рука, мягко, но настойчиво легла на плечо Молотова. — Позволите пригласить вас в мой кабинет? Есть один деликатный разговор. — Я уежаю на Предприятие рано утром. Мне нужно… — Это займёт не больше пяти минут, — глава НКВД не повысил голоса, но в нём появилась сталь. — К тому же, Егор Тимофеевич, речь как раз о Предприятии. Куратор выдержал паузу. В пустом коридоре было слышно, как где-то вдалеке пробили куранты — десять часов. — Хорошо, ведите, — выдохнув ответил мужчина. Кабинет Берии находился этажем выше, в крыле куда редко заглядывают посторонние. Да и сам Молотов не часто посещал своего политического союзника. Дело в том, что поднимаясь сюда, любой начинал чувствовать себя неуютно. Словно весь мир сужался в одну точку, а сердце бешанно билосьв груди. Страх давно пропитал эти стены, ведь тут принимаются решения, меняющие судьбы людей. Берия пропустил Молотова вперёд и дверь за ними закрылась с глухим, почти гермитичным щелчком. Дальние шаги и приглушённые голоса из коридора резко изчезли, словно их отрезали ножом. Наступила тишина. Глухая, тяжёла, как вода в глубоком колодце. — Присаживайтесь, — мужчина указал на каженое кресло для посетителей у стола, а сам обошёл массивную столешницу и опустился в своё. Он не спешил говорить. Достал из ящика папку, положил перед собой, но не открывал. Молотов не сел. Он стоял у окна, глядя на ночную Москву. — Вы хотели о чём-то поговорить, Лаврентий Павлович? — Хотел, — Берия снял пенсне, протёр стёкла мягкой замшевой салфеткой и снова водрузил на нос. — Вы летите на Предприятие с проверкой, как я понимаю. Это всё из-за недавнего пожара на ВДНХ? — У вас отличные источники информации, — куратор обернулся. — У меня работа такая — знать, — глава НКВД усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли дружелюбия. — Егор Тимофеевич, на Пркдприятии 3826, постоянно происходят несчастные случаи. Объект не только повышенной секретности, но и высокой опасности. Разрешение подобных ситуаций уже давно заложено, как в бюджет, выделяемый Предприятию, так и в протоколе безопасности. Почему вас так привлёк именно этот случай? — По информации из моих источников, в данном просишествии мог пострадать руководящий состав Предприятия. Эт стратегически важный объект для нашей страны, где советские учёные трудятся на благо СССР, ради нашего светлого будущего. Именно поэтому, такое событие должно быть проверено и разобрано по полочкам, чтобы подобные проишествия впредь не повторялись, — куратор, подошёл ближе к столу палача. — Егор Тимофеевич, я ценю ваше рвение. Правда. Но есть одна деликатная вещь, о которой я хотел вас попросить. — Попросить? — брови Молотова чуть приподнялись. Максимум эмоций, которые он позволял себе в присутствии Берии. — Лавренийти Павлович, с каких пор вы просите? — Всегда прошу. Просто мои просьбы не всегда понимают, — палач откинулся на спинку кресла, его пальцы сплелись на животе. — Инцидент на ВДНХ. Пожар. Это — моя зона ответственности. Отделение «Ш» курирует безопасность Предприятия. И я, знаете ли, не люблю, когда кто-то лезет в мои дела. — Ваши дела? — Молотов сделал шаг вперед, и в его голосе впервые проскользнула холодная насмешка. — Лаврентий Павлович, такое происшествие на объекте государственного значения — это дело всех. И я, как член Политбюро, имею право… — Имеете, — перебил Берия, и его голос вдруг стал жестче, острее. — Имеете, Егор Тимофеевич. Но есть разница между правом и… целесообразностью, — он подался вперед, положив локти на стол. — Вы собираетесь копать. Я понимаю. Вы хотите найти слабые места Сеченова, прижать его, сделать более… управляемым. Это ваша игра. Я в неё не лезу. — Тогда в чем проблема? — А в том, что, копая под академика, вы можете случайно задеть то, что копаю я, — глаза главы НКВД были прикованы к лицу Молотова. — Операция, которую я инициировал, многоуровневая. И её результаты для меня важнее, чем ваши амбиции по укращению строптивого академика. Куратор замер. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в углу. — Вы хотите сказать, — медленно произнёс он. — Что пожар на ВДНХ ваших рук дело? — Нет, что вы. У вас слишком богатое воображение, — Берия мягко улыбнулся, но эта улыбка была страшнее любой угрозы. — Я расследую этот случай и прошу вас не лезть. Поезжайте, осмотрите лаборатории, поговорите с учёными, наведите свой порядок. Но ВДНХ оставьте мне. И не поднимайте речь об этом на проверке. Никаких допросов. Никаких «случайных вопросов». — А если я откажусь? — Молотов выпрямился, его подбородок чуть приподнялся, он не привык сразу уступать. Берия посмотрел на собеседника долгим, тяжёлым взглядом. Затем медленно поднялся из-за стола и обойдя его, подошёл к куратору почти вплотную, так что тот чувствовал запах его одеколона. Резкий, с горьковатыми нотками. — Егор, Тимофеевич, — глава НКВД говорил тихо, почти шёпотом. — Мы с вами работаем на одну страну. У нас один вождь. Одна цель. Но разные методы работы. И разные участки фронта. Я не мешаю вам давить на Сеченова. Так и вы не мешайте мне вести свои дела. Палач сделал шаг назад и развёл руками в знак примерения, за которой скрывалась стоякая уверенность. — И потом, — мужчина снова улыбнулся, на этот раз по-дружески. — Вы же умный человек, Егор. Вы понимаете, что если мы начнём мешать друг другу, выйграет только третья сторона. А третья сторона не дремлет и ей только и нужно чтобы мы поссорились. Молотов молчал. Его лицо казалось непроницаемым, но в глазах сверкнула тень холодного бешенства. Он прекрасно понимал, что Берия прав. И это злило его ещё сильнее. — Хорошо, — наконец произнёс он и это слово далось ему с трудом. — Я не буду касаться ВДНХ, но Лаврентий… — мужчина повернулся к двери, но сделав несколько шагов, обернулся через плечо. — Если ваши «дела» подставит под удар работу Предприятия, я буду вынужден доложить об этом товарищу Сталину. И тогда уже ни ваши, ни мои участки фронта не помогут. — Договорились, — глава НКВД кивнул, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Всего хорошего, Егор Тимофеевич. Удачного вам вояжа. Молотов вышел не прощаясь. «Чёрт! Ладно, у каждого из нас свои интересы. У меня всёравно есть ещё, что спросить с Сеченова.» Дверь за куратором закрылась, оставив палача в тишине. Берия постоял минуту, гляда на огни ночного города. Затем вернулся в кресло. Открыл папку, которая всё ещё лежала на столе. В ней лежали фотографии — размытые, сделанные скрытой камерой. Палач перебирал их медленно, одну за другой и на его губах застыла задумчивая, почти философская улыбка. — Не лезь, Егор, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — У каждого из нас своя роль в этой пьесе. Твоя — роль второго плана. А моя… — он убрал фотографии в папку и запер в сейф, — .моя только начинается. Часы пробили половину одиннадцатого. В кабинете зазвонил телефон. Резко, ностойчиво. Берия снял трубку. — Слушаю. И ночь продолжилась. Тяжёлая, полная интриг и невысказанных угроз.