Острота цветочных лепестков

Хуа Бинаню с Мо Жанем... сложно. С ним никогда просто и не было, но после подъема из могилы против своей воли бывший император напоминал чудовищно сшитый труп, который разваливался на глазах. Его тело на удивление хорошо сохранилось, Хуа Бинань позаботился об этом; не ради эстетики, разумеется, лишь из расчётливого желания сберечь больше боевой мощи, коей у императора всегда было в избытке. А вот сознание сберечь удалось не полностью. В голове Мо Жаня — хаос. В голове Мо Жаня — Чу Ваньнин (о, как же это бесит Хуа Бинаня), утопленный в крови мир, чёрно-белые шашки вэйци на доске. И Ши Мэй. Хуа Бинань тоже там был, всплывая обрывком сознания, и Тасянь-цзюнь смотрел на него волком. Но этот лоскут памяти — свежий, не пришитый толком к надёжно слипшемуся грязному кому воспоминаний мертвого императора о жизни. Хуа Бинань поднял его из могилы, не церемонясь, и сразу стал раздражающим неприятным фактором, который хотелось забыть вновь. Тасянь-цзюнь забывал всякий раз, когда отворачивался, а потом скрежетал зубами и морщился с досады, натыкаясь взглядом на блестящие колючие глаза поверх зеленой вуали. Но стоило Хуа Бинаню снять вуаль, как все менялось. Тасянь-цзюнь помнил лицо Ши Мэя и помнил его доброту (Хуа Бинаню и смешно, и тошно). Память императора рассыпалась, утекала песком сквозь пальцы, и то, как он упрямо цеплялся за эту часть своей жизни, храня ее с собой трепетной бережностью, было даже трогательно. Было бы, если бы Хуа Бинань что-либо чувствовал. Он знал, что его инсценировка смерти потрясла Мо Жаня до глубины души и вывернула ее наизнанку, подняв из глубин саму тьму, заботливо взращенную цветком. Тасянь-цзюнь не мог забыть подобное. И каково же было его изумление, когда он увидел Ши Мэя вновь. Хуа Бинань брезгливо подергивал плечами, стоило в памяти всплыть крепким руками, до боли его схватившим, и срывающемуся голосу, бесконечно повторявшему его-чужое имя. Не сдержавшись, он оттолкнул Мо Жаня тогда. Однако этот эпизод был слишком нов, слишком слаб для того, чтобы перекрыть все воспоминания о Ши Мэе. И Мо Жань забыл, как забывал всегда о любой фальшивой ноте в идеальной мелодии обожаемого образа. Хуа Бинань сам создал его таким, но не знал, насколько это будет обременительно. К вуали он привык и просто перестал снимать ее в присутствии Тасянь-цзюня. Лишь бы не видеть, как горящий гневом взгляд сменяется знакомо восторженным. Лишь бы не думать о том, что единственная любовь, что он смог получить, была силой втиснута в чужое сердце.

* * *

Тасянь-цзюнь застал его врасплох. Хуа Бинань сначала даже не понял, почему тот застыл в дверях библиотеки, и недовольно поднял голову от книги. — Чего тебе? Голос Хуа Бинань сочился раздражением. Голова раскалывалась после долгих часов в библиотеке императорского дворца — черт бы побрал Мо Жаня за пренебрежение книгами и недостаточно заботливое их хранение. После успешных завоеваний и разрушений Тасянь-цзюнь гордо тащил всю ценную добычу к себе. Вот только некоторые свитки и книги, по каким-то причинам недоступные его пониманию, он складировал на самых дальних полках и попросту забывал о них. Хуа Бинань недоумевал, как в одном человеке умещается столько выдающегося ума и столь же выдающейся глупости. Он потратил немало времени, чтобы восстановить хотя бы часть записей. Мо Жань был по своей натуре практиком, а не теоретиком; прочитав что-либо и заучив, он сразу начинал применять это в деле, полностью забывая про источник своих знаний. Почтения к бумаге и понимания ее значимости было в Мо Жане так мало, что Хуа Бинань подозревал, что тот может и начать рисовать прямо в книгах, если ему вдруг вздумается. Возмутительное расточительство и самоуверенность. Потому, едва оказавшись во дворце полноправным вторым хозяином, Хуа Бинань сразу забрал библиотеку в личное пользование и запретил Тасянь-цзюню заходить туда. Тот, впрочем, и не особо рвался — его проблемы с памятью и концентрацией после воскрешения не добавляли любви к чтению. Оставшись один, Хуа Бинань надолго погружался в изучение свитков и перекладывал их на полках по своему удобству. От поднявшейся при этом пыли дышать было невозможно, так что он сорвал вуаль и забыл о ней, склонившись над книгой. Увидев его, Тасянь-цзюнь так и застыл на пороге. — Ши Мэй, — сказал он, и Хуа Бинаню захотелось хлопнуть себя по лбу. Надевать вуаль было поздно. — Я тебя искал. Хуа Бинань поджал губы и откинулся назад, опираясь спиной на шкаф. — Зачем? Не то чтобы ему было любопытно. Эмоции Мо Жаня были нестабильны и во многом зависели от воспоминаний. Он мог без видимых причин взбеситься, расхохотаться или надолго уйти в апатию. Хуа Бинань знал, что тот в такие моменты думает о Чу Ваньнине. И его это злило. Однако... Своей воли у Мо Жаня было пока не очень много — и все же та начинала разрастаться сорняком. Хуа Бинань давил ее, как назойливого живучего жука, но послушная марионетка все больше заявляла о своих желаниях. Сегодня утром Тасянь-цзюнь сказал, что спустится в город. Один. Хуа Бинань лишь пожал плечами. Его это не беспокоило: Мо Жаню все равно не сбежать, даже если он помыслит о подобном. А в городе после кровавого правления Тасянь-цзюня людей осталось немного, и опасаться нечего. Мо Жань, судя по всему, вернулся недавно. На плаще его блестели капли мелкого дождя, и они же усыпали свёрток в руках. Взгляд Хуа Бинаня вонзился в него с немым требованием. Тасянь-цзюнь усмехнулся, заметив его интерес. — Я повстречал торговца безделушками. И кое-что купил тебе. Хуа Бинань закатил глаза. Только неуклюжих ухаживаний за «Ши Мэем» ему не хватало. Он мог бы играть прежнюю роль, чтобы сделать Мо Жаня сговорчивее и быстрее достигнуть цели, но годы работы в Гуюэе дали мастеру Ханьлинь свободу, и возвращаться в клетку притворства не хотелось. Даже так Мо Жань, одурманенный собственными воспоминаниями и видом знакомого лица, не чуял подвоха, игнорируя и непривычно мрачный настрой, и резкие слова. Император приосанился, гордый собой, и откинул ткань с предмета в своих руках. Хуа Бинань был уже готов отмахнуться со скучающим видом, велев Тасянь-цзюню лучше заняться делом. Но металлический блеск привлек его внимание. На ладони Мо Жаня переливался чернотой и золотом раскрывшийся цветок с острыми хищными лепестками. Изысканный и зловещий, он венчал зубья гребня своей неувядающей мертвой красотой. И поразительно напоминал другой, очень похожий цветок. — Почему ты купил мне его? — слова слетели с языка Хуа Бинаня быстрее, чем он успел сдержать свое изумление. Мо Жань на миг опустил глаза. Он неловко повертел гребень в руках, будто сам удивляясь своему решению, а затем вскинул взгляд на Хуа Бинаня вновь. — Не знаю, Ши Мэй. Я почему-то сразу подумал о тебе, — он помедлил и вдруг спросил неожиданно робко, совсем не по-императорски. — Я могу заколоть им твои волосы? Хуа Бинань быстро облизнул губы. Некая его тщеславная часть, что была полна злорадного удовольствия, подала голос первой. — Да. Мо Жань улыбнулся — и в этот момент он ужасно напоминал того юношу, что глядел растерянно и нежно на того, кем Хуа Бинань никогда не был. — Тогда... — Тасянь-цзюнь уверенно расправил плечи и шагнул ближе. Хуа Бинань выскользнул из-за стола и встал прямо. Они были с Мо Жанем почти одного роста, их глаза встретились: два омута, отливающие ярко-фиолетовым безумием, и два стальных холодных клинка за длинными ресницами. — Ну? — Хуа Бинань раздражённо вскинул брови, поторапливая. Он не стал разворачиваться к Тасянь-цзюню спиной, опасаясь, что тот резко прозреет и нанесет удар, осознав, кто перед ним. Но пока Мо Жань находился во власти сладкой иллюзии. Находясь так близко, Хуа Бинань отчётливо видел, как в человеке напротив боролись две грани. Эхо былой очарованности Ши Мэем проступало сквозь мрачную жестокость, глупое и бессмысленное. Как яркий цвет, зачем-то вмешанный в беспросветную, зияющую пропастью черноту. В чувствах Тасянь-цзюня не было глубины. Не было искренности. Не было даже его собственной воли. Но он сам подошёл вплотную к Хуа Бинаню и, пристально глядя в его лицо, завел руку с гребнем за чужую голову. Ориентируясь наощупь, Мо Жань воткнул украшение в несложную прическу. Хуа Бинань вздрогнул, ощутив, как острые зубья гребня прошлись по волосам, но те не затронули кожу головы. Аккуратность Мо Жаня наталкивала на мысли о том, кому ещё он помогал украшать прическу. Чу Ваньнин. На языке растекся кислый вкус ревности. — Вот так, — самодовольно кивнул Тасянь-цзюнь, по-прежнему стоя рядом. От его мертвого тела при жизни наверняка исходил бы жар. Хуа Бинань все ещё ощущал его тяжёлую ладонь на своем затылке, и догадался, что тот бездумно перебирает пальцами пряди волос. Слишком долго. Слишком нежно. Слишком близко. — Дай посмотреть, — он ловко вывернулся из этой хватки. В библиотеке было маленькое зеркало, и Хуа Бинань схватил его, по-прежнему не поворачиваясь к Мо Жаню спиной. Ему было плохо видно в отражении, однако лепестки все равно заметно обрамляли собранные волосы. — Тебе идёт, — услышал он голос Тасянь-цзюня. — Хочу, чтобы ты носил его. О, Мо Жань не знал причину, по которой хотел этого. Но нечто болезненное, за долгие годы пустившее корни глубоко в его суть, заставившее потерять рассудок и убившее все светлое — это нечто заставило Мо Жаня выбрать такой гребень. Тонкая улыбка змеей скользнула по губам Хуа Бинаня. — Я буду, — шелковым голосом пообещал он, усмехаясь лицу в зеркале. Этот гребень никогда не будет предназначен Ши Мэю. А у Хуа Бинаня всегда было слишком мало чего-то своего. И пусть оно силой выцарапано, украдено, получено обманом. Пусть. Он уже никогда не отпустит свое.