Шестилапый волк и Кузнечик

1 В своих снах я забирал Сфинкса в Изнанку, под предлогом пройтись. Вытряхивал из его карманов мятую пачку с половиной раздавленных сигарет, делил с ним одну на двоих, едкий запашок сохранялся на губах и оседал в серых мешках-легких так же точно как и вкус Сфинкса. Окурки давил ногой, а пепел разлетался повсюду. Сфинкс прекрасно понимал чего я от него хочу и совсем не сопротивлялся, когда мы пересекали пустырь и вот она… Старушка-Изнанка, обнажающая все естество человеческой душонки. В этих прогнивших фантазиях Сфинкс снова превращался в Кузнечика — светлого мальчишку, полного надежд, будто кто-то распихал по его карманам с десяток невидимых амулетов, придающих сил двигаться дальше. У того Кузнечика еще не было грабель. Такой беспомощный и тем не менее несущийся куда-то вперед, визжащий о том, и о сем, о том что проносится перед ними или же о том через что они проносятся, не смея и на секунду остановиться. Я в эти мгновения точно также вновь становился тем ребенком, что следовал по пятам Лося и которого просто попросили помочь «особенному» мальчику в доме, где все обитатели такие же ничем особенно не выдающиеся. Кузнечик вроде ничем не отличался от таких же сирых и убогих и в то же время отличался всем, начиная от походки, разрывающего перепонки возгласа и ног, что пинают обидчиков, как перевернутый на пузо велосипед, стоит начаться драки. Он ими крутил как заводной. Вроде такой жалкий, но при этом самый настоящий лучик солнца. Только вот как выяснится позже солнышка бескровного и потухшего. Мне нравилось шататься без дела, без единой мысли в черепушке. Мы пересекаем пустое разбитое шоссе, заброшенную заправку, не заглядываем как обычно это бывает в забегаловку. Дальше, дальше, с ним я хочу оббежать Изнанку вдоль и поперек, заглянуть в глаза каждого, потрогать рукой трещины на асфальте, лечь на мокрой траве и вглядываться в небо, испещренное молочными точками. Оно здесь будто через толстый слой пленки или же мутное стекло, рисующее четкую границу между лесом и изъеденным чернью полотном. Ручонки мои тянутся, а потом и его — самые настоящие руки с шершавыми локтями, редкими родинками и кривыми тонкими пальцами с заусеницами. — Слепой, ты глянь! — звонко кричит Кузнечик, и если бы мы не лежали на холодной земле, то ноги его обязательно бы засучили, распинывая камни. Я улыбаюсь. Уверен улыбка моя некрасивая, похожая на оскал и все же Кузнечик кусает, и жует итак уже искусанные губы и заливисто смеется, завораживая, приказывая прикоснуться к его щекам, носу и шее. И все откатывается назад, хотя мы все еще находимся в Изнанке. Череп гладкий лысый, взгляд хищный, тело здоровое, а вместо рук опять культи, ничуть не превращающие его в калеку. А я шестилапый оборотень. Сфинкс приказным тоном просит вернуться обратно, а я хватаю его еще дальше, так глубоко в бесконечный лес, чтобы оттуда мы никогда не нашли дорогу обратно. Он не нашел. — Зачем ты это делаешь? — пытается достучаться до меня Сфинкс. Отвечать я не тороплюсь. Ноги мои запинаются о коряги и с каждым новым шагом я более не иду, а тащусь. Перебираю конечностями, хватаюсь дрожащими лапами за шершавую кору и запинаюсь об очередной замшелый валун. Сил более двигаться не остается. Иссякли. Сфинкс также точно как до этого послушно за мной плелся, также смиренно ждет. Он дымит, выдыхает мне в лицо и качает головой. Бесперебойная мышца разрывается, мне бы сейчас метаться, носиться, выворачивать корявые деревья с корнем, но я все так же стою на коленях, а потом тянусь к Сфинксу, целую сухие губы, кусаю шею и тяну на себя. Мне душно, дурманяще хорошо и сладостно приятно. Сфинкс не сопротивляется и это как-то… Ударь, скажи самые ужасные слова на свете, выверни правду наизнанку, но совсем не так. Я толкаю его, ставлю на четвереньки и беру силой. Хотя силой ли, если тот совсем не сопротивляется? Лишь хрипит подо мной, да возится острой скулой по земле, царапаясь о ветки. А я осыпаю его широкую спину еле ощутимыми поцелуями, губами мажу по шее, оставляю свои следы, цепляюсь за культи. Сон ли это все или явь? В доме я ощупываю выбоины на стенах, совсем не прислушиваюсь к чужим разговором, однако все отчетливо слышу. Я снова слепой и этот дом и все его жители вновь принадлежат одному мне. Стыд, сожаления мне чужды. Сфинкс мне отказал, он все же уходит в Наружность, кулаки против воли сжимаются, я сижу привалившись к исписанным стенам, всем проходящим приходится перешагивать и перепрыгивать длинные ноги. Руки повисают плетями, и я с силой ударяюсь макушкой о стену. Штукатурка осыпается. Я не знаю сколько проходит времени с нашего разговора. Минута? Пять? Полчаса? Два? Сутки? Ко мне лениво приближается Крыса, укладывается на мои костлявые колени — уверен, выпирающие кости, если и не противны, то уж точно не так удобны как голый пол. Она перебирает мои спутанные волосы, повисшие сосульками, в шутку называет Женишком. Тепло исходящее от нее успокаивающе приятное. Я чувствую, как она машет перед моими выцветшими глазами чем-то хрустящим и шуршащим. Это чей-то дневник понимаю я. Она более без прелюдий прокашливается и читает чьи-то знакомо-незнакомые мысли. Возможно я ошибся? И из леса следовало вытащить совсем не Русалку, эту девушку-ребенка. Раз ей не удалось приковать его к себе. Тогда кого? А может быть никто бы и не смог? Ведь даже «мне» это не под силу. Он же все-таки живой человек, сущность. Его не приковать, не посадить на цепь, не одурманить сладкими речами и щедрыми обещаниями. Хватаю Крысу за запястье — «хватит», безмолвно прошу ее. В тишине, в абсолютной тишине я буду слышать его голос в четвертой, и осознавать такую до смешного очевидную истину — мы встретимся вновь. 2 Одежка все так же свисает с худых плеч, а подростковые угри сменяются высыпаниями, красными крошками на бледно-мертвенной коже. Еще у меня теперь своя комната, а волосы заставляют расчесывать. Но расчесываюсь я на зло ему пальцами. Я прыгаю по хлипким лесенкам чьего-то дома, изображая перед Сфинксом саму невинность. Я знаю, повзрослевший Сфинкс считает, я ничего не помню и ни черта не знаю. Убеждать его в обратном не собираюсь, наверное так будет намного проще. Это стирает грани. Мы с ним оба храним и лелеем наше прошлое и оба делаем вид, что общей истлевшей истории никогда не существовало. Ведь в противном случае как все возможно объяснить? Обязан ли в этом случае я обвинять его в том, что тот наплевал на мои чувства и вытащил из Изнанки? Вместо этого я сильнее стискиваю детскими ладошками граблю, выслушиваю нравоучения и то, как единственно правильно жить. И я не против. Я его не виню. В каком-то извращенном смысле я даже счастлив. Ведь он теперь со мной.