Боно

— Вы видели шляпку леди Гренвиль в Аскоте? — Очень смело! Но всё же немного вызывающе, вы не находите? — После победы Шона Гойлина в Гранд Нэшнл я уже ничему не удивляюсь. — Да, мир меняется, уже и рабочие издают свою газету. — Как вам вино? — В двадцать седьмом лето выдалось дождливым. Мы не подаём у себя шампанское этого года, на вкус моего мужа оно кисловато. Беседа за столом текла полноводной рекой, разделяясь на рукава и вновь сливаясь в общей теме. Еле слышно звякало серебро столовых приборов, на гранях фужеров играли отблески света, призрачными тенями скользили лакеи, подающие блюда. Ирвину было отчаянно скучно. Он бы уже с радостью удалился в малую гостиную с сигарой и бокалом коньяка, но до времени, когда джентльменам будет позволено покинуть дам, оставались ещё две перемены. — Фазан на редкость сочный, вы не находите, — соседка слева попыталась вовлечь его в беседу. — Безусловно, — согласился он чисто из вежливости. У него уже зубы ломило от фазанов, перепёлок, званых обедов и чопорной беседы. Да и вообще от всего так называемого «общества», в котором ему приходилось вращаться по праву рождения и в силу обязательств перед семьёй. — Вы давно видели Чарли Кавендиша? Говорят, он на грани банкротства, но нисколько этим не тяготится, — обратилась леди Мейбл Мандевиль к сидевшей напротив молодой баронессе Редевиль, которая всегда была в курсе последних сплетен. — Болтают, он из тех, кто попал в зависимость от Боно. Просто не сумел вовремя остановиться, — ответила та, сделав выразительные глаза, что, впрочем, ей вовсе не шло — она и без того была похожа на собственного мопса. — А что, есть те, кто смог? — встрял в беседу Джон Тилни, с которым Ирвин когда-то просиживал штаны на одной парте в Итоне. — Я, вообще, этого не понимаю, — леди Мейбл изящно пожала худенькими плечами, прикрытыми тонким шёлковым муслином, дабы скрыть избыточную россыпь веснушек. — Как можно спустить всё фамильное состояние на глупые причуды?! Леди Мейбл сама, не задумываясь, тратила немалые деньги на украшения и туалеты, и потому никак не могла найти себе супруга, готового оплачивать прихоти её изысканного вкуса. Ирвин только недавно вернулся из Индии, где провёл полгода по делам семейного банка, а до этого путешествовал, и потому не был в курсе последних событий, так что спросил напрямую: — Боно? Это что-то вроде опиума? — Можно и так сказать, — ответил Тилни, накалывая на вилку ломтик сладкого картофеля. — По крайней мере, эффект весьма сходный. Затем подали десерт, и беседа изменила русло и перешла к обсуждению развлечений предстоящего летнего сезона. Ирвин не стал настаивать, отложив вопросы до того момента, когда можно будет поговорить с Тилни наедине. Возможность предоставилась спустя полчаса, когда они встретились в курительной. — Так что это за Боно, о котором упоминали за ужином, — спросил Ирвин будто бы невзначай. — Ах да, ты же у нас странствовал и отстал от жизни! — обрадовался Тилни. Он чрезвычайно любил быть первым во всём, особенно в распространении сплетен и слухов, составляя конкуренцию баронессе. — Это модное нынче увлечение. Вроде хобби. Но только для тех, кто в состоянии тратить сотни тысяч. — Ты не мог бы выражаться менее витиевато? — Ирвина бесила эта манера одноклассника ходить вокруг да около ради того, чтобы подогреть интерес. — Вот скажи, — Тилни не спешил переходить к сути, — тебе не опостылела рутина? Все эти званые обеды и ужины, скачки и охота, балы и рауты? — Ты же сам знаешь ответ. Я думал, в Индии найду что-то повеселее, но и там, несмотря на перемены, британское общество всё так же чопорно. А здесь и вовсе тоска. Автомобильные гонки остались в прошлом, это развлечение для молодых. Я уже думал, не научиться ли управлять самолётом, но теперь для получения лицензии пилота требуется столько формальностей! Ирвин сделал знак лакею долить ему ещё коньяку. Он привык, что достаточно кивка головы или незаметного жеста, чтоб его желания исполнялись моментально. В отличие от других британских аристократических семейств, которые если что и сохранили от прежних богатств, так только титул, предки Ирвина вовремя сориентировались. Дед после окончания войны заключил сделку с австрийцем, да что уж, сказать по правде, с евреем, что позволило ему приумножить свои капиталы. Теперь они владели одним из крупнейших банков в Европе. Отец удачно сбыл с рук родовое поместье, передав его под изысканный отель, и это не только сняло с него расходы по содержанию, но и приносило стабильный доход. За два десятилетия капиталы семьи Хобарт выросли настолько, что Ирвину практически ничего не надо было делать — банки управлялись профессионалами, земли отданы толковым арендаторам, прочая недвижимость тоже приносила стабильную прибыль, размер которой позволял осуществлять все желания, стоило им лишь забрезжить на горизонте. А потому Ирвина в последнее время одолевала скука. Та самая, которую именуют английским сплином. Вот только ничего романтического в этом не было. — Да, старичок, ровесникам века осталось не так уж много развлечений! Для танцев и скачек мы уже староваты, а для игры в пузели и бэкгэммон ещё не достаточно запаслись терпением. И, заметь, ты не один такой, — Тилни залпом прикончил свой виски и махнул лакею. — Для скучающих джентльменов Боно и есть самая сладкая ловушка. — Да что это такое?! — Ирвин уже начинал терять терпение. Впрочем времена, когда Тилни можно было схватить за шкирку и вытрясти из него подробности, уже давно миновали, так что оставалось только ждать, пока он насладится собственной властью. — Не что, а кто, — выдал он, наконец, одновременно с облаком ароматного сигарного дыма. — Вот скажи, есть что-то, о чём ты мечтаешь, но не можешь воплотить? Ирвин задумался. С его средствами и возможностями для него почти не существовало пределов. По крайней мере, из того, что можно купить за деньги. А опыт показывал, что купить можно практически всё. Даже ту самую любовь, которую многие приводили в пример в качестве непродажных активов. Среди его знакомых было немало примеров. Та же баронесса Редевиль. Наследница солидного капитала смогла заполучить себе идеального супруга из обедневшего рода. Если бы не этот брак, бедняге пришлось бы идти наниматься на работу. А что он умел, кроме того, чтобы быть галантным и элегантно одеваться? Конечно же, он боготворил свою маленькую жёнушку. По крайней мере и она, и все окружающие были в этом убеждены. На сафари в Африке Ирвин побывал три года назад. Видом водопада Виктория восхитился, даже поднимался на одну из гор в Гималаях, но в середине пути сдался — это требовало слишком много усилий. Он начинал коллекционировать картины и редкие часы, но вскоре утрачивал к ним интерес. Завёл собственную конюшню, но тоже быстро перегорел. С его внешностью и деньгами он не испытывал затруднений ни в чём, и вот именно эта возможность получить практически что угодно делала жизнь пресной и скучной. — Ну же, дай волю фантазии, — Тилни выпустил колечко дыма. В этом сложном деле он достиг небывалого профессионализма. — Облететь вокруг земного шара, опуститься на дно Марианской впадины, оказаться в Древнем Египте во времена фараонов. Если первые две идеи Ирвина не затронули, то последняя показалась оригинальной. — Ну, допустим, — вымолвил он, не понимая к чему клонит Тилни. — И что с того? — Так вот этот Боно может отправить тебя куда угодно. Хоть в пространстве, хоть во времени. — Не пори чушь! — Ирвин знал за Тилни склонность привирать, дабы привлечь к себе интерес. — Вовсе и не чушь! Понятно, что ты не переместишься в Египет, но ты прочувствуешь это в полной мере. А ещё, говорят, он способен подарить такие яркие ощущения, каких не испытать в реальности. — Так он что, какой-то медиум? Ты же понимаешь, что это чистой воды шарлатанство. Разговор уже начинал тяготить Ирвина. — По-твоему, люди платят ему бешеные деньги ни за что? Слышал про Кавендиша? Он спустил последнее на Боно. Его особняк на Слоун Сквер скоро пойдёт с молотка. — Мало ли на свете остолопов? — пожал плечами Ирвин, затушил сигару и вышел из курительной. Он бы, может, и забыл про этот разговор, если бы тремя днями позднее не встретил в клубе Чарли Кавендиша. Для человека, лишившегося средств, он выглядел на удивление неплохо. Завидев Ирвина, он раскланялся с двумя другими джентльменами и уселся в соседнее кресло. — Говорят, твои дела идут в гору? Как тебе в Индии? — осведомился он с приветливой улыбкой. — По первому пункту от меня мало что зависит. Всем распоряжается отец и партнёры. А по второму — занятно, но не более того. Не представляю, как можно жить в таком климате. Хоть озолоти меня, а я бы не стал. — Кстати о золоте, — оживился Чарли, — ты не одолжишь мне небольшую сумму? — Если речь идёт о паре сотен, то без проблем, — кивнул Ирвин. Он был наслышан о финансовом положении Кавендиша, но не был расположен разбрасываться крупными суммами, которые вряд ли когда-либо вернутся. — Боюсь, мне потребуется больше, — Чарли невинно вскинул брови. — Но я отдам, слово чести! Я продаю дом в Лондоне и, похоже, нашёл покупателя на дедову коллекцию живописи. — Не в моих правилах совать нос в чужие дела, но позволь спросить, на что тебе деньги и почему ты так легко расстаёшься с собственностью, которая всегда являлась достоянием вашей семьи. — О, человеческая косность! — Чарли развёл руками и возвёл глаза к расписному плафону потолка. — Что проку от дома, в котором комнат больше, чем я могу обойти за день? Или от этих унылых пейзажей и постных лиц неизвестных мне людей? — И на что же, скажи на милость, ты намереваешься их потратить? — Раздам долги, а на остальное проведу несколько ослепительных мгновений, которые стоят целой никчёмной жизни. А потом пущу себе пулю в лоб. Всё это Чарли сказал так легко, будто сообщал о планах съездить на французскую Ривьеру. На его лице не было следов отчаяния или безумия. Глаза лучились чистой радостью предвкушения. — И как же именно ты их проведешь? — У Боно, конечно! — на этой фразе Чарли мечтательно улыбнулся. — Что ещё может сравниться с его сеансами?! — Кажется, мне Тилни что-то говорил о нём. Что это за человек, и чем так восхитительны его сеансы? — Как?! Ты не знаешь? — Чарли чуть не подскочил в кресле. — Ах да, ты же путешествовал. Впрочем, о нём доподлинно знают лишь немногие. Те, кто допущен и может себе это позволить. Но так и быть, по старой дружбе я тебе расскажу. Тем более, что я прошу тебя об услуге. — Может быть, закажем выпить? — предложил Ирвин скорее по привычке, нежели из любезности. — Не стоит. Если только ты сам хочешь. Винные пары не идут ни в какое сравнение с тем, что дарит Боно. — Ты можешь объяснить толком, о чём речь? — Ирвин испытывал смесь раздражения с нетерпением. — Да-да. Разумеется. Так вот, синьор Боно может воплотить самые смелые мечты. Ты можешь прыгнуть с высоченной скалы и ощутить всю прелесть полёта, можешь почувствовать себя всемогущим или самым привлекательным. Вот посмотри на меня — я невысокий, тучный, проплешины с двадцати лет. Какие у меня шансы? А Боно позволяет мне стать желанным, вызывать восхищение! Ирвин вспомнил, как в колледже вечно подшучивали над Чарльзом. А из-за вечной потливости дразнили жабой. — И как же он это делает? Наводит чары? — Не поверишь — простым наложением рук. Он кладёт их тебе на голову, слегка массирует, и ты погружаешься в мир грёз. Но это ещё не всё — после сеанса возникает небывалый прилив сил. Хочется жить, дышать полной грудью. Мир переливается красками! При этом ты сохраняешь трезвость рассудка, так что ничего общего с опиумным опьянением. Жаль, это состояние длится недолго. — Какое-то шарлатанство, — поморщился Ирвин. — Очередной Калиостро. Или же просто некто, владеющий гипнозом. Кавендиш только покровительственно улыбнулся, как человек, владеющий сакральным знанием. — Чтобы поверить, нужно испытать. Я могу дать тебе рекомендацию, как постоянный клиент. Но учти, это недёшево, но оно того стоит. Так ты одолжишь мне денег? Рассказанное Чарльзом сначала показалось Ирвину несусветной чушью. Впервые ли какой-то мошенник вытягивает деньги у богатых бездельников? Однако восторг, с которым Кавендиш вещал об этом чародее, не оставил его равнодушным. Он выписал бедолаге щедрый чек, но от рекомендации отказался. Ирвин почти не вспоминал об этом разговоре, но как-то в театре услышал в соседней ложе беседу. Двое обсуждали потрясающий эффект от посещения Боно. У одного даже исчезли симптомы недуга, свойственного мужчинам, долго проживающим в браке. — Веришь ли, — говорил некто за перегородкой, — моя старушка теперь не скучает по ночам. Всё как в молодости, а то и не по разу! — А что он показал тебе во время сеанса? — интересовался другой. — Не могу ответить. Это довольно деликатный вопрос. Слухи и сплетни о Боно бродили по Лондону, вспыхивая то тут, то там. И в конце концов Ирвин решился. Он подловил Кавендиша в клубе, чтобы невзначай упомянуть о данном обещании. — Да, да, я помню. Конечно, — в этот раз Чарльз был вял и подавлен. Он взял со стола бумагу и ручку и неровным почерком, сажая кляксы, написал несколько строчек. Затем свернул втрое и передал Ирвину. — Он снимает дом на Итон Сквер. Но принимает только по записи. Передай это его секретарю. — Ты скверно выглядишь. Нездоровится? — Ирвин отметил запавшие глаза и синие круги под ними, чересчур бледную кожу и затравленный взгляд. — Я скоро не смогу оплачивать сеансы. С продажей картин вышла заминка. — Но ты же не собираешься действительно пустить себе пулю в лоб? — Отчего же нет? Без Боно этот мир — картонная заставка в захудалом театрике. Впрочем, не буду досаждать тебе. Кавендиш тяжело поднялся из кресла и поплёлся к выходу. Ирвин подумал, что мог бы дать ему ещё денег, но это лишь отсрочило бы неизбежное. Он слышал, что творит с людьми опиумная зависимость, выкарабкаться практически невозможно. Но сам он почитал себя человеком крепкой воли и трезвого рассудка, потому решил лично убедиться, что этот Боно — не более чем ловкий шарлатан. В изящном доме на Итон Сквер его действительно принял секретарь. К удивлению Ирвина, тот лишь забрал записку от Кавендиша и заверил, что ответ последует в письменном виде, а также попросил оставить адрес. Давать собственный Ирвин остерёгся и продиктовал адрес клуба. Такие церемонии вызывали недоумение. Ведь обычно вымогатели цепляются за каждого, из кого можно вытрясти побольше. Послание пришло через неделю. Ирвина приглашали на встречу с синьором Боно в следующую пятницу. К письму был приложен счёт. Сумма впечатляла. Не то чтобы Ирвин был скрягой — он легко тратил и больше, когда ему хотелось обновить гардероб или съездить на континент развеяться — но выложить столько за встречу с каким-то проходимцем! Он уже собрался разорвать бумагу на мелкие клочки, но в последний момент любопытство пересилило. В назначенный день он явился на Итон Сквер. Дверь ему отворил всё тот же секретарь и пригласил следовать за собой. Они прошли через холл и просторную гостиную в викторианском стиле в следующее помещение — что-то вроде небольшого кабинета. — Будьте любезны подождать здесь. Синьор Боно подойдёт через минуту. Ирвин осмотрелся. Обстановка была выдержана в безупречном вкусе, но, вполне возможно, она была арендована вместе с домом. Синие портьеры делали свет приглушённым и вместе с муаровой жемчужно-серой обивкой стен создавали ощущение призрачного тумана. Раздались лёгкие шаги, дверь отворилась. — Добрый день! Простите, что заставил ждать. Ирвин представлял себе синьора Боно мужчиной лет сорока, черноволосым с посеребрёнными висками. Смуглым, с тёмными глазами, какие часто встречаются у южан, и почему-то крючковатым носом. Но в кабинет вошёл юноша, ему едва ли можно было дать больше двадцати, светловолосый, с падающей на лоб чёлкой, из-под которой смотрели проницательные дымчато-серые глаза. Ирвин решил, что это очередной секретарь, однако юноша приблизился и слегка поклонился. — Боно. К вашим услугам, господин Хобарт. Ирвин протянул было руку для пожатия, но юноша сделал приглашающий жест в сторону пары кресел, разделённых кофейным столиком. Уже когда они расположились, Ирвин заметил, что кисти рук Боно скрыты тончайшими лайковыми перчатками под цвет его бледной кожи. — Рад знакомству. Премного наслышан о вас, — Ирвин постарался проявить любезность, хотя ещё не пришёл в себя от диссонанса между ожиданием и первым впечатлением. — Чем могу быть полезен вам, господин Хобарт? — Боно смотрел на него немного исподлобья, возможно из-за слишком длинной чёлки. — Полагаю, тем же, чем и остальным, — Ирин пожал плечами. — О вас ходят легенды. — Что же именно вы хотели бы испытать из того, чего не можете получить в реальной жизни? Риск, ощущение власти, славу? Судя по той информации, которую смог найти о вас мой секретарь, всё это вы могли бы иметь и без моего участия. Возможно, вы желаете удовлетвориться местью или получить недоступную любовь? Было крайне мало вещей, которые Ирвин не мог бы обрести. Славы он не желал, рисковать ему случалось и наяву, жаждой мести одержим не был. Любовь? Он плохо представлял себе, что это. Дамы охотно делали ему авансы, а, осознав, что он не стремится на них отвечать, порой и сами переходили в наступление. Но они интересовали Ирвина скорее как милые приятельницы или произведения искусства — обладать ими он не хотел. Его подлинные симпатии лежали в той сфере, которая не чужда многим джентльменам, но говорить о них открыто было не принято. Тем не менее, Ирвин не испытывал недостатка в любовниках ещё с юных лет, внешностью он был не обижен, а для британца так и вовсе привлекателен — выше среднего роста, темноволос и светлоглаз, с атлетической фигурой и загадочным прищуром, снискавшим ему репутацию личности саркастической и утончённой. — Надо сказать, я затрудняюсь с ответом, — вымолвил он наконец. — Так что же привело вас ко мне? Обычно люди знают, чего хотят. — Признаюсь, в значительной степени мною двигало любопытство. А ещё порыв разоблачить вас. — Что же, — Боно сдержанно улыбнулся. — В другом случае я бы попрощался с вами до той поры, пока вы не определитесь с желаниями, но ваша честность обезоруживает. Не хотите перекусить? Уже почти час дня. А за беседой, возможно, мы поймём ваши скрытые мечты. — Благодарю вас. Ирвин проследовал за Боно через боковую дверь в столовую, где было накрыто к ланчу. Он отметил изысканную сервировку, тонкий фарфор и дорогой хрусталь. Среди закусок наблюдались осетровая икра и лангусты, а в ведёрке со льдом остывала бутылка одного из самых дорогих сортов шампанского. — Признаться, я ожидал увидеть человека постарше и с внешностью, более подходящей тому, кого именуют синьором. Вы не похожи на типичного итальянца. — Моя мать родом из Милана, а отец — немец. Моё детство прошло на севере Италии, и, полагаю, это наложило отпечаток на мировосприятие. В столовой бесшумно материализовался лакей, который открыл и разлил по бокалам шампанское и тут же удалился. — Могу я задать вам вопрос? — Ирвин решил прощупать почву, прежде чем решиться на сеанс. — Безусловно. Я не делаю тайны из того, чем занимаюсь. — Считается, что вы даёте людям то, чего они желают. Но ведь это иллюзия. На самом деле они не получают ничего. Боно снова едва заметно улыбнулся — только уголки губ слегка дрогнули. Он поднял бокал и задержал взгляд на убегающих вверх пузырьках. — Сейчас мы выпьем это вино. В данный момент оно в бокале, далее мы ощутим покалывание на языке, вкус, затем лёгкое опьянение. Но что потом? Бокал опустеет, вкус исчезнет, опьянение пройдёт. Что же останется? — Воспоминание? — Верно. Я знаю, что вы немало путешествовали. Что вы вынесли из ваших поездок? — Зачастую предвкушение было самым лучшим. Конечно, присутствовали и удивление, и восторг. Но их омрачали дискомфорт, иногда страх, зачастую брезгливость и раздражение. — А представьте, что вы получаете только плюсы. Только положительные эмоции. При этом не подвергаетесь опасности травмироваться или заболеть. Безусловно, у вас не останется сувениров и фотокарточек, но воспоминания будут яркими. — Но это же ложь! — Ирвин с трудом сдержался, чтобы не повысить голос. — Обманка, пустышка. — Всегда есть выбор, — пожал плечами Боно. — Кто мешает отправиться к пигмеям с риском быть съеденным или ужаленным ядовитым насекомым? — А чувства? Вы упоминали любовь. Как с этим? — Предположим, вы ищите взаимности с некой персоной. Даже если она вам ответит, в реальной жизни вы получаете не только сладкие моменты и вспышки страсти. С ними рука об руку следуют обида, скандалы, ревность. Если вы связываете себя узами брака, это неизбежно превращается в рутину. А на моих сеансах вы можете испытать только нежность или экстаз, то волнующее ощущение, когда всё начинается. Если пожелаете, это будет самый яркий оргазм в вашей жизни. Но без отягчающих последствий. И заметьте, никаких измен. Боно говорил так, будто прожил целую жизнь. Будто для него не существовало всего того, за чем люди гонятся, сломя голову. Будто ему было не едва за двадцать, а вдвое, если не втрое больше. — Сколько вам лет? — спросил Ирвин. — Двадцать шесть. — Вы выглядите моложе. — Арийские корни, хорошая наследственность и отсутствие излишеств. — Однако взгляды ваши явны не по годам. Вы рассуждаете как человек, разочаровавшийся в жизни. Боно помедлил с ответом. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо. — Отчасти это так. Мои способности накладывают отпечаток. Я видел много людей, и все они, при богатом разнообразии желаний, всё же хотят одного и того же. — И что же это? — Ирвину становилось интересно. Он ожидал увидеть жадного до денег шарлатана. Сейчас же перед ним сидел философски настроенный юноша, в котором чувствовался некий надлом. — Не думаю, что удивлю вас. Я уже называл: богатство, власть, жажда острых ощущений и, наконец, похоть. — А если человек и без того богат, оделён могуществом и не испытывает недостатка в удовлетворении инстинктов, зачем тогда ему к вам обращаться? А я слышал, что среди ваших клиентов есть и такие. — Этого никогда не бывает достаточно. Люди жадны. Имея многое, они хотят только больше. Но не всегда могут это получить. Я способен дать им искомое в иллюзии. — Так, выходит, вы иллюзионист? Обманщик? Фокусник? — Ирвин подошел к той грани, за которую не следовало ступать. Его могли просто выгнать взашей за дерзость. Наверняка за дверьми находился секретарь, а, возможно, и охрана. Не может быть, чтобы этот дом и его хозяин не находились под тщательным надзором. Но Боно не рассердился. На его лице снова промелькнула тень усмешки. — Вы правы. Фактически оно так и есть. И я этого не скрываю. Однако на мои услуги есть немалый спрос. — Я могу ошибаться, но цена за обман кажется непомерно высокой, — продолжал напирать Ирвин, пользуясь безнаказанностью. — Если люди готовы платить, почему же я должен отказываться? Тем более, что в услугу включено практически всё. Вы получаете королевский приём, — Боно обвёл рукой столовую и угощение, — исполнение любых желаний, вообще любых, без ограничений, и плюс полную конфиденциальность. О ваших прихотях не узнает никто. А вы сохраните воспоминания. Такие яркие, будто пережили всё наяву. — Верно ли, что после ваших сеансов наблюдается небывалый подъём жизненных сил? — Это пока не доказано, но да, мои клиенты отмечают состояние эйфории, которое длится от нескольких дней до нескольких недель. Ирвина восхищала открытость и невозмутимость Боно. Он не делал тайны из своего ремесла, не наводил тумана. Но его отстранённость только добавляла интереса. — Так что, вы пока не решили, чего бы вам хотелось? Можно начать с самого простого. — Начать? Вы уверены, что это будет не единственный сеанс? — Все возвращаются. Если у них, конечно, есть деньги, — произнёс Боно с некоторой обречённостью. — А вы, кстати, не задумывались, что происходит с теми, кто попал в зависимость от ваших «сеансов»? К примеру, Чарльз Кавендиш подумывает о самоубийстве, так как у него кончились деньги. Он просадил всё на ваши невинные иллюзии. — Не в моих правилах обсуждать других клиентов. Мало ли людей, которые спускают состояния на скачках? Или тратят их на женщин, проигрывают в азартные игры? Никто же не обвиняет в этом лошадей и колоды карт? У всех имеется свобода воли. Впрочем, — Боно поднял глаза на часы на изящном подсервантнике, — наше время вот-вот закончится. Может быть, приступим? — У меня остался последний вопрос. Как, собственно, проходят ваши сеансы? — Всё очень просто. Вы ложитесь на кушетку, я кладу руки на вашу голову. Слегка массирую. Далее вы погружаетесь в состояние, которое можно сравнить со сном, его ещё называют летаргией. Но длится оно не так долго. Обычно от часа до пяти. Затем вы просыпаетесь с полным ощущением того, что пережили искомое. — А бывали случаи, что видения не соответствовали желаниям? — Иногда не в полной мере, но в целом, жалоб не было. И да, деньги не возвращаются. — Но ведь так можно обирать людей до нитки без всяких гарантий? — Ирвин снова начинал кипятиться. — Сюда не приходят не по собственному желанию. И, заметьте, это развлечение не для бедняков, — Боно всё ещё сохранял спокойствие, хотя Ирвину показалось, что его самообладание было на грани. — Так что же? Вы готовы начать? — Пожалуй, сегодня я воздержусь. Я действительно не определился с ощущениями, которые хотел бы испытать таким необычным способом. Возможно, я действительно вернусь в другой раз. Когда решу, чего мне недостаёт. — Как вам будет угодно. Хотя я мог бы предложить вам что-нибудь простенькое. Вроде полёта на воздушном шаре или присутствия на жертвоприношениях майя… — Благодарю, но нет. Ирвин встал из-за стола. Он не притронулся к еде, как и Боно. Только от выпитого на голодный желудок шампанского чуть кружилась голова. — Если надумаете, обратитесь к моему секретарю. Был рад знакомству. Боно чуть склонил голову. Дверь тут же распахнулась. Секретарь уже ждал Ирвина. Он проводил его к выходу. Лакей подал шляпу. Покинув особняк, Ирвин был уверен, что никогда туда не вернётся. Он почитал себя человеком слишком здравомыслящим, чтобы верить в подобную чушь. Но червячок сомнения всё же подтачивал непоколебимость его взглядов — Ирвину было отчаянно любопытно проверить, насколько убедительны иллюзии Боно. Более того, личность этого юноши интриговала. Такой молодой, но совершенно лишённый черт, свойственных людям его возраста. Слишком рассудительный. И этот обречённый взгляд дымчатых глаз! Отчего он так печален? Ведь он популярен и, судя по всему, вовсе не беден. Что гнетёт его? Каждый день о чём бы Ирвин ни думал, чем бы ни занимался — а надо сказать, особенно серьёзных занятий у него и не было — он постоянно мысленно возвращался к беседе с Боно. Он выстраивал с ним воображаемый диалог, где мастерски развенчивал теории о возможности заменить реальный опыт и переживания вымыслом. Всё кончилось тем, что спустя две недели он связался с секретарём Боно с просьбой о новой аудиенции и вскоре получил ответ с приглашением. В этот раз долго ждать не пришлось, ему было назначено на ближайшую среду. Подходя к дому, Ирвин сосчитал этажи. Ему было любопытно, зачем этому типу целый четырёхэтажный дом. Маловероятно, что у него есть семья. Хотя всё могло быть. Боно ждал его в том же кабинете. День уже клонился к вечеру, отчего сумрак стал гуще, и на лицо юноши падали синеватые тени. От этого он казался ещё тоньше, строже и печальнее. — Вы всё же вернулись? — заметил он, вставая для приветствия, но руки снова не подал. — Решились на что-нибудь? — И да, и нет. Я думал о вас и о ваших словах, и у меня остались вопросы. — Буду рад ответить на них. Нечасто мне приходится просто беседовать. Желаете чаю или, быть может, чего-то покрепче? — Благодарю. Мне бы хотелось сохранить ясность сознания, — ответил Ирвин, усаживаясь в кресло. — Так о чём вы хотели спросить? — О многом. Например, как вам удаётся создать яркую иллюзию. Предположим, клиент хочет перенестись в другую страну или в один из прошлых веков. Но он ни разу не был ни там, ни там. Как вы внушаете ему нужные детали? — Для этого требуется немалый кругозор, поэтому я постоянно учусь. Я изучал историю, биологию и географию во Фрайбургском университете, затем прошёл курс философии и искусства в Оксфорде. — Так вот почему вы говорите почти без акцента? — Меня с детства обучали языкам. Помимо итальянского и немецкого я неплохо владею французским и испанским, понимаю голландский и даже могу более-менее связно поддержать беседу на русском, но только на некоторые темы. Ну и английский, конечно. — Весьма впечатляет. Выходит, ваши родители не поскупились на достойное образование. — Мои родители умерли, когда мне было десять. Меня опекал дядя, и я весьма ему благодарен. — Мои соболезнования. — Благодарю. Но поверьте, хоть данное обстоятельство и печально, однако это не самый драматический момент моей биографии. Ирвин был крайне заинтригован, но посчитал бестактным продолжать разговор на эту тему. — Выходит, у вас весьма обширные познания как в естественных, так и в гуманитарных науках? И что же вам наиболее близко? — Сейчас меня интересует физиология и психология человека. Я изучаю труды Павлова, Бергера, а также Юнга и Фрейда. Я даже думал поехать в Вену для личной встречи, но пока не готов. — Вот как? Удивительно, что человек со столь разнообразными познаниями занимается фальсификацией воспоминаний. Вы могли бы найти более достойное применение вашему образованию. По лицу Боно вновь скользнула тень то ли улыбки, то ли усмешки. — Чем же плохо то, что я делаю людей счастливее? Не самое ли благородное занятие? — Вы так уверены, что они действительно обретают счастье? — Ирвин находил беседу крайне занятной. Ему редко доводилось беседовать настолько открыто, не утруждаясь соблюдением норм вежливости. — А что есть счастье в вашем понимании? — парировал Боно. Он оставался всё таким же прохладно-отстранённым, несмотря на вовлечённость в дискуссию. Ирвин задумался. А ведь действительно, что? Боно дал ему небольшую паузу для ответа, но, не дождавшись, продолжил: — Для кого-то кусок хлеба, миска горячего супа и тёплое место для ночлега, а кому-то недостаточно дворцов и миллионов. Одному только и нужно, что новых впечатлений, и он лезет на вершины гор, рискуя жизнью, а другой абсолютно счастлив в собственном домике с садиком, лишь бы его не беспокоили по пустякам. — Не могу с вами не согласиться. Но всё же, разве можно осчастливить иллюзией? — Безусловно она не заменит еды и крова. Именно поэтому я предлагаю свои услуги только тем, у кого в этом нет недостатка. Без прочего вполне можно обойтись, но люди алкают излишеств. При том что зачастую могли бы получить их вполне традиционным путём, но для этого они слишком ленивы или трусливы. Ирвин находил логику в доводах Боно, но то ли в силу упрямства, то ли из косности никак не мог уступить. — Если желаете, вы могли бы попробовать сами. Что-то абсолютно невинное. Тогда вы делали бы выводы на основании опыта, а не предрассудков. Тем более, что услуга уже оплачена. — Прежде чем есть блюдо, я привык узнавать, из чего оно приготовлено. В путешествиях это бывает полезно. Знаете ли, в Индии меня пытались накормить шелковичными червями. — Это похвальная предосторожность. Но я не намерен предлагать вам что-либо столь же экзотическое. По крайней мере, пока вы этого не попросите. Пикировка с Боно доставляла Ирвину удовольствие. Ему чертовски хотелось поколебать это холодное равнодушие, более того, он желал узнать, что же стоит за этой невозмутимостью, расшатать её, чтобы выманить на свет настоящего Боно. — А кстати, Боно — действительно ваше имя? — Это фамилия моей матери. По отцу я Винкельхок. Не слишком благозвучно и трудно для произнесения. Да и к роду моей деятельности тоже вряд ли подходит. — Пожалуй, — согласился Ирвин. — А как же вас зовут, герр Винкельхог? — Альберт или Альберто, на итальянский манер. Только так ко мне уже давно никто не обращается. Ирвин беззастенчиво разглядывал собеседника, пренебрегая правилами приличия. Этот молодой человек вызывал в нём всё больший интерес. Такие разносторонние познания и, судя по всему, глубокий внутренний мир при почти эльфийской внешности. Чуть выше среднего роста, худощавый, но тем особым образом, когда это скорее можно назвать стройностью. Движения его были сдержаны и плавны. Едва заметная мимика почти не выдавала эмоций — полутона, полунамёки, но если приглядеться, то можно заметить, как он поджимает губы, когда речь идёт о чем-то грустном, при этом переносицу перерезает тонкая вертикальная складка. Если же его что-то забавляет, он не улыбается, лишь немного поднимаются кверху уголки рта, и теплеет взгляд. — Я буду слишком бестактен, если спрошу о вашей семье? — Ирвинг понимал, что снова ступает на территорию, куда не позволяет заходить поверхностное знакомство. — Я уже говорил, родители умерли, когда я был ребёнком. Они были весьма достойными людьми. С того момента моя жизнь круто изменилась. По тонкой линии губ Ирвин понял, что дальше расспрашивать всё же не стоит. — Так что же, вы решились на сеанс? — сменил тему Боно. — Боюсь, я снова потратил ваше время даром. Мне безусловно любопытно, но куда больше меня занимает беседа с вами. Я бы с удовольствием продолжил общение, если это не противоречит вашим принципам. Разумеется, я оплачу время, — спешно добавил Ирвин, опасаясь, что ему откажут. — Возможно, вас это удивит, но я буду рад вновь встретиться с вами. И без всякой оплаты. Мне недостаёт обычного человеческого общения. — Тогда, может быть, как-нибудь поужинаем? Недавно открылся один очень неплохой ресторан на Пикадилли. Или, быть может, вы хотели бы сходить в театр? У нашей семьи есть ложа в опере. — Я редко бываю в общественных местах. Это обычно вызывает излишнее внимание. Позвольте мне пригласить вас сюда на ужин в воскресенье. Если вы, конечно, не заняты. Ирвин был зван к Мандевилям. Сэр Эндрю частенько устраивал званые ужины, гостями которых преимущественно являлись неженатые мужчины от двадцати до сорока пяти. Он надеялся сбыть-таки с рук леди Мейбл, среднюю дочь, поэтому все присутствующие там дамы подбирались исключительно так, чтобы на их фоне она смотрелась особенно выигрышно. Ирвин тоже входил в круг тех, на кого Мандевиль делал ставку, да вот только Ирвина эти сборища интересовали только как повод повеселиться и понаблюдать за публикой с любопытством энтомолога, следящего за жизнью насекомых. Он решил, что сошлётся на нездоровье и отправит корзину цветов. — Благодарю. Я совершенно свободен и с радостью с вами отужинаю. Ирвин покинул дом на Итон Сквер в приподнятом настроении. Он сам не понимал отчего. Общение с Боно его не просто развлекало, этот молодой человек притягивал его, словно в нём была какая-то загадка, которую Ирвину непременно нужно было разгадать. В воскресенье он оделся с особой тщательностью, долго выбирал галстук и, в конце концов, сменил костюм. Ему хотелось выглядеть самым наилучшим образом и произвести хорошее впечатление. Ирвин вышел из дома раньше, ему просто не сиделось на месте, и он решил пройтись пешком. Обратно можно будет уехать в кэбе. Ему открыл лакей или дворецкий, теперь сложно разобрать. Секретарь, вероятно, взял выходной. Ирвина провели сразу в столовую. Боно встретил его на пороге и сделал шаг назад, пропуская гостя. Комната изменилась по сравнению с прошлым разом — стены теперь украшали четыре натюрморта. Два из них показались Ирвину смутно знакомыми. — Вы приобрели новые картины? Пополняете коллекцию произведений искусства? — Призна́юсь, я купил их через подставное лицо у нашего общего знакомого. — У Чарли Кавендиша? — Вам не откажешь в прозорливости, — заметил Боно с намёком на улыбку. — Я слышал, он сокрушался о сорвавшейся сделке. — Он был готов отдать их за бесценок, но я счёл это несправедливым. Тем более, что это неплохое вложение. — То есть теперь он получил средства для посещения ваших сеансов? Таким образом вы довольно скоро вернёте потраченное. Что ж, умно. — Я запомнил ваши слова о том, что он хочет свести счёты с жизнью, так как не имеет возможности платить за них. Теперь ему ничего не угрожает. — До той поры, пока он снова не сядет на мель, — закончил за него Ирвин. — Он выручил достаточно, я же, в свою очередь, постараюсь растянуть это время. А также внушить ему более позитивные мысли. — Вы и на это способны? — Мне приходится быть психологом. Кроме того, я теперь чувствую ответственность за тех, с кем имею дело. Для большинства это всего лишь экзотическое удовольствие, но с такими как мистер Кавендиш мне следует быть осмотрительнее. И я благодарен вам, что привлекли моё внимание к этому аспекту. Я ваш должник. Прошу вас, садитесь. За ужином они беседовали об искусстве, и Ирвин не мог не подивиться широте и глубине познаний Боно. Впрочем, ничего удивительного, он же изучал предмет в Оксфорде и, надо сказать, прекрасно использовал эту возможность. Когда он говорил о скульптуре, глаза его светились, и весь облик менялся — он становился куда более вовлечённым в диалог. — А вы сами не обладаете никакими талантами? Возможно, вы сами могли бы писать или ваять? — Здесь есть некоторая проблема, — Боно сразу сник, — для этого нужно работать голыми руками. Необходим контакт с резцом, с камнем. Если не можешь осязать его поверхность, ничего не получится. А я вынужден носить перчатки. — Вы бережёте руки? — спросил Ирвин. Ему давно хотелось затронуть эту тему, но он не решался. — Отнюдь. Я берегу всё остальное. Мои руки способны не только вызывать образы в головах. В последний раз, когда я взял вилку, она погнулась. А книги и вовсе могут загореться. — Вы серьёзно? Вы хотите сказать, в ваших руках таится невероятная сила? Но вы же можете ею управлять? — До определённой степени. Контакт с живыми существами забирает очень много энергии, я вынужден постоянно себя контролировать, а трогая предметы, об этом невольно забываешь. — Вот как?! Простите мне моё любопытство, вы всегда обладали этим даром? Когда вы его в себе обнаружили? — Ирвин так и сидел, зажав в руке вилку с кусочком спаржи, он совершенно позабыл о еде, когда речь зашла о том, что волновало его чуть ли не больше всего. — Вы действительно хотите знать? — Боно пристально посмотрел на собеседника. В его взгляде читалась тревога. Ирвин собрался было заверить его в крайней степени своей заинтересованности, но что-то его остановило. Он осознал, что это вовсе не праздный вопрос. — Думаю, вы и сами понимаете, что ваши экстраординарные способности будят любопытство, но, если вам по какой-то причине не хочется об этом говорить, я с радостью сменю тему. Мне доставляет большое удовольствие беседовать с вами, и я не хотел бы доставлять вам неприятные моменты. Лицо Боно посветлело. — Видите ли, я действительно страдаю от излишнего внимания к моей персоне, но это вполне ожидаемо. Случалось, что под видом клиентов ко мне проникали журналисты, главной целью которых было выведать как можно больше и приукрасить мою биографию домыслами и сплетнями. Именно поэтому я теперь принимаю строго по рекомендации, и каждого мы проверяем с особой тщательностью. — Уверяю вас, — поспешил заверить его Ирвин, — я вовсе не шпион и даю слово чести, что всё сказанное вами останется между нами. Но я ещё раз повторю, что мы можем не касаться этой темы. Боно промокнул рот салфеткой и отложил её. Он едва притронулся к еде, хотя блюда подавались весьма изысканные. Пил он исключительно воду. Его изящные пальцы покрутили ножку бокала, затем он сделал большой глоток и, наконец, произнёс: — До того рокового дня я был совершенно обычным ребёнком. Возможно, чуть более замкнутым, чем следовало бы. Моя привязанность к матери и увлечение книгами заменяли мне общение со сверстниками. К нам домой приходили учителя, самые лучшие, каких можно было найти, они занимались со мной языками, математикой и основами наук. Это было настолько увлекательно, что я мог целыми днями просидеть за учебниками. А с мамой мы читали. То вслух, то каждый про себя, и по вечерам обсуждали прочитанное. Пока Боно говорил, лицо его оставалось почти неподвижным, лишь глаза туманились от воспоминаний. Ирвину даже показалось, что тот забыл о его присутствии в комнате. — И вот в один день всё рухнуло. Мы тогда вышли в море на яхте. Отец давно мечтал о собственной, но пока брал только в аренду — никак не мог решить, какую именно хочет. Утро было безоблачным, и мы предвкушали прекрасный день на воде. Да вот только после полудня поднялся ветер, а отец и капитан судна отчего-то не придали этому значения. Они упивались скоростью — яхта буквально летела по волнам. Но вскоре небо почернело, волны стали выше, нас подбрасывало вверх и швыряло вниз. А затем разразилась гроза. Ирвин отчётливо видел, как больно Боно вспоминать об этом — складка на переносице сделалась глубока, а губы кривились в страдальческой гримасе. Он почти остановил его, но Боно даже не заметил попытки. Полуопущенные ресницы прикрывали глаза и бросали на бледные щёки кружевные тени, они трепетали, вторя подрагиванию губ. — Полагаю, что-то на яхте было неисправно, или же умения двух мужчин, один из которых был всего лишь любителем, оказалось недостаточно. Нам с матерью велели спуститься в трюм, но судно начало набирать воду, и мы снова поднялись на палубу. И вот одной волной меня смыло за борт. Мне бросили спасательный круг, и отец прыгнул за мной, но в тот миг яхта накренилась и накрыла его. А затем и вовсе перевернулась. Кругом сверкали молнии, вода кипела, и, наверное, я потерял сознание. Ирвин не мог подобрать слова, чтобы выразить сострадание, но, похоже, Боно это было и не нужно. Он в который раз переживал трагедию этого дня. — Меня вытащили рыбаки. Я ничего этого не помню, пришёл в себя в больнице, но несколько дней не понимал, кто я и где нахожусь. Позже меня нашёл дядя, брат отца. Он оплатил лечение, а после забрал к себе. Он был первым, кто ощутил эффект от моего прикосновения. Он же помог мне обуздать новые способности и нашёл им применение. Ирвин подумал, что родственник, должно быть, отлично наживался на сверхъестественном даре племянника и не щадил его в стремлении заработать как можно больше. Он тут же преисполнился неприязнью, однако Боно словно почувствовал это и тут же сказал: — Не подумайте, дядя был очень добр ко мне. Он консультировался со специалистами, но не позволил им разглашать тайну, дабы меня не превратили в подопытную крысу. Он дал мне превосходное образование и помогает совершенствоваться в этой области. В своей повседневной жизни я не то что ни в чём не нуждаюсь, но можно сказать, что я окружён роскошью. Более того, я волен распоряжаться как заработанными мною средствами, так и оставшимся в наследство капиталом по своему усмотрению. Дядя лишь даёт советы, как лучше разместить деньги и на что их потратить. — Так вы поэтому изучаете физиологию? В надежде разобраться в природе данного явления? — Безусловно. А ещё я увлёкся трудами по толкованию сновидений, ведь мои иллюзии сродни им. — Мне жаль, что вы лишились родителей в столь юном возрасте, и как бы ни был уникален ваш дар, он, конечно же, не может компенсировать потерю! Ирвину было до боли в сердце жаль Альберта, в мыслях он уже иногда называл его так, это выходило куда более интимно, нежели думать о нём как о синьоре Боно. Страшно было даже представить себе ужас, пережитый десятилетним ребёнком. — Дар? Дар, говорите вы? — впервые Боно повысил голос. Буквально на половину октавы, но это было так несвойственно ему, что Ирину показалось, что тот закричал. — Поначалу это ужасно пугало, потом я даже находил это занятным. После привык и некоторое время упивался данной мне властью над умами людей. Теперь он мне становится в тягость. Я устал быть машиной для оказания услуг, презабавным феноменом, лишенным нормальной человеческой жизни. — Простите ради бога! Мне казалось, вы вполне довольны своей ролью и известностью. — Вы не один так думаете. Но я бы дорого дал, чтобы иметь возможность жить обычной жизнью. Моего образования хватило бы, чтобы найти приличную работу. Я мог бы преподавать или работать в музее, или же заняться научной карьерой. Я бы здоровался с людьми за руку, обнимал бы друзей, возможно, разрешил бы себе влюбиться. В голосе Альберта звучала такая обречённость, такое отчаяние, что Ирвину передалась его тоска. Совсем не этого он ожидал от внешне холодного и вечно невозмутимого человека. Ему захотелось вскочить из-за стола, заключить Боно в объятия и подарить ему хоть каплю тепла и участия. Но тот уже овладел собой и виновато улыбнулся. — Простите, что дал волю эмоциям. Мне редко доводится искренне говорить с людьми. Да и мало кто мне бы поверил. — Мне так жаль! — только и смог сказать Ирвин. Остаток вечера они беседовали на нейтральные темы, и с каждой минутой Ирвин всё больше проникался к этому удивительному юноше. Прощаясь, он вновь испытал желание обнять Альберта, но лишь раскланялся на пороге. Они условились продолжить встречи, но о точной дате речи не зашло. С тех пор каждый день Ирвина начинался с мыслей об Альберте. И каждую ночь он грезил о нём во сне. Этот юноша стал навязчивой идеей. Ирвин представлял его рядом с собою не только во время приятной беседы, но и в куда более откровенных ситуациях. Если прежние любовники привлекали его разве что приятной внешностью, до их умственных способностей и переживаний Ирвину и дела не было, лишь бы они были горячи и отзывчивы в постели, достаточно умелы и способны не болтать лишнего. К Альберту же он испытывал странную смесь сострадания, восхищения и нежности. Его впечатлили ум и образованность, потрясли страдания и манила утонченная отстранённость. Он словно был вылеплен из глины совершенно иного сорта. Во внешности, которая изначально показалась ему бесцветной, теперь Ирвин находил особую прелесть — эти сумеречные глаза, обладающие способностью темнеть и светлеть в зависимости от настроения, эта бледная, почти прозрачная кожа, его взгляд из-под чёлки, вначале показавшийся недружелюбным. Теперь же стало понятно, что за этим скрывалась настороженность, недоверие и опасение быть использованным. Ирвин осознал, что Альберт из-за своей особенности, вероятно, ни с кем не был близок. Скорее всего ему даже был неведом вкус поцелуя, и это волновало и будоражило. Он представлял, как мог бы распалить нетронутую доселе плоть, как заставил бы стонать от предвкушения и биться в экстазе от долгожданного оргазма. Воображение рисовало обнаженного Альберта в его объятиях, и особую пикантность придавала невозможность, а скорее опасность, связанная со специфическими особенностями этого тела. Ирвин попытался отвлечься делами и визитами, дважды сходил в оперу и навестил родителей. Но нигде не мог забыть о Боно. То тут, то там кто-нибудь непременно упоминал его имя, а отец снова завёл речь о необходимости брака и продолжения рода, чем окончательно вывел Ирвина из себя. Конечно, он понимал, что это неизбежно, и рано или поздно придётся жениться и постараться обеспечить семью наследниками, так делали многие. У того же Оскара Уайльда, пострадавшего за грех, в котором был повинен Ирвин, имелись и жена, и дети. Но истинные его пристрастия лежали совсем в иной плоскости. Пока же Ирвин мог думать только об Альберте, но от того не было никаких вестей. Сам он с каждым днём всё отчётливее понимал, что увлечён, и это повергало его в панику. Никогда доселе он не думал о другом человеке так неотвязно и с таким трепетом. И какой восторг испытал он однажды утром, когда слуга подал ему корреспонденцию, и среди газет и писем он увидал плотный кремовый конверт, в котором ему приходили приглашения на аудиенции с Боно. Ирвин торопливо разорвал бумагу, пренебрегая изящным ножом для разрезания конвертов, купленным по случаю в Париже. Почерк отличался от строгой с выверенным наклоном манеры письма секретаря. «Уважаемый господин Хобарт, Прошу простить, что давно не давал знать о себе, но я вовсе не забыл о вас. Несколько дней были загружены сеансами, после же мне потребовалось время на восстановление сил. Теперь я в полном здравии и хотел бы пригласить вас на ланч или ужин, как вам будет удобнее, во вторник или среду. Боюсь, в другие дни я буду занят и не смогу уделить вам достаточно времени. Искренне ваш, Альберт Винкельхок» Ирвином овладело возбуждение. Он словно безумный мерял шагами гостиную, дважды позвал камердинера с просьбой приготовить костюм, хотя в тот день никуда не собирался идти, опустошил бутылку вина и исчеркал десяток листов, прежде чем сочинил достойный ответ. Каким-то внутренним чутьём он догадывался, что Альберт неспроста избегал встреч столь долгое время. Возможно, он тоже боролся с соблазнами и теперь готов признаться в чувствах. Чего только стоило ему дождаться вторника! Однако Альберт встретил его достаточно холодно. Он не касался личных тем и держался куда более отстранённо, чем повергал Ирвина в беспокойство. Наконец он не выдержал: — Позвольте спросить, не огорчил ли я вас чем-либо? Наша сегодняшняя встреча настолько отличается от предыдущих, что мне кажется, вы не рады общению. Альберт медлил с ответом, намазывая масло на кусок булочки. Спустя несколько мгновений он заговорил, не отрывая глаз от тарелки, куда положил нетронутую еду. — Честно говоря, я планировал написать вам о том, что нам не стоит более встречаться. Однако всё же посчитал это невежливым. Не подумайте, в этом нет вашей вины. Просто я позволил себе быть более откровенным, чем следовало. Мне стоит быть осмотрительнее впредь. — Ваша история тронула меня до глубины души. Я не переставал думать о вас все эти дни! — с горячностью проговорил Ирвин в ужасе от того, что может больше не увидеть Альберта. — В том-то и беда, что я тоже думал о вас. Более, чем следовало бы, — Альберт вскинул глаза, в них плескалось штормовое море. — Я не могу позволить себе увлечься кем-либо. Это бессмысленно и опасно. — Да отчего же?! Вы же живой человек, вы юны, а когда влюбляться, если не в молодости?! Поверьте, я испытываю к вам чувства, которые были мне неведомы до сих пор. И я безумно желал бы взаимности! Только произнеся это, Ирвин осознал, что фактически признался в любви. Это было настолько ново, что он испытал нечто вроде эйфории. К его глубокому разочарованию Альберт остался безучастен. — Как же вы себе это представляете? — спросил он, не скрывая сарказма. — Я не могу дотронуться до вас, уж не говоря о том, чтобы обменяться поцелуями. Да, вы нравитесь мне, но что с того? Или вас устроят платонические отношения? Беседы о прекрасном и страстные взгляды? — Если вы не можете касаться меня, то отчего я не могу дотронуться до вас? Уверен, я мог бы подарить вам блаженство! И что не так с поцелуями? Вы же говорили, ваша магия кроется в руках! Альберт погрустнел ещё больше. — Меня не касались чужие руки много лет, и я не знаю, каково будет воздействие. Парикмахер и врач работают со мной в резиновых перчатках. Кто знает, что станется с тем, кто отважится поцеловать меня? Вы стали слишком дороги мне, чтобы рисковать вами. — А если я соглашусь на взаимодействие без контакта? Поверьте, я так страстно желаю быть с вами, подле вас, что готов попробовать. Ирвин горячился, как ребёнок, которому показали красивую игрушку, но так и не подарили. Он готов был пустить в ход всё своё красноречие, чтобы добиться желаемого, а желал он Альберта. И чем невозможнее было его получить, тем сильнее разгоралась жажда. — Извольте! Альберт резко встал из-за стола и направился к двери. Ирвин последовал за ним. Через гостиную они вышли к лестнице и поднялись на следующий этаж. Миновав небольшой будуар, они оказались в спальне. — Закройте дверь. Нет, не надо на ключ. Сюда никто не войдёт, но пусть останется открытой. Альберт остановился у кресла. Он судорожно развязал галстук и бросил его на спинку, затем начал расстёгивать пуговицы на сорочке. — Что вы делаете? — оторопело спросил Ирвин. Да, он желал увидеть Альберта без одежды. Он мечтал, как покроет поцелуями его матовую кожу, как станет ласкать его грудь, дразня языком соски, как доберётся до низа живота и вынудит его стонать в предвкушении. Но та отстранённая решительность, с которой Альберт скидывал одежду, никак не вписывалась в намерения Ирвина. — Хочу проверить вашу гипотезу. О том, что мы сможем взаимодействовать без иного контакта кроме зрительного. Я испытываю влечение к вам, что скрывать! Но хочу доказать, что наши желания, коль уж они взаимны, не могут быть удовлетворены, и нам лучше перестать видеться, дабы не истязать друг друга бесплодными грёзами. Пока Альберт говорил это, он снял с себя всё вплоть до белья и теперь стоял перед Ирвином обнажённым. Он был прекрасен как античная статуя из белого мрамора. И столь же холоден. Его хотелось одновременно прикрыть и согреть, настолько он казался уязвим. Руки, лишённые перчаток, были нежны, с длинными нервными пальцами, которые так и манили поднести их к губам. — Ну что, рискнёте вы коснуться меня? Я не знаю, что произойдёт. Ударит вас током или же вы почувствуете то, что я хочу, чтобы вы ощутили? У меня нет ответов. И меня пугает, что вы можете оказаться во власти моих иллюзий и перестанете отличать свои желания от моих. И как тогда мне понять, движет ли вами истинная жажда быть со мною или же вы ощущаете только внушаемую мною страсть? Ирвин не знал, что ответить. Он откровенно любовался стройным телом, пришедшим в смятение лицом, но в то же время испытывал странную неловкость. Его собственный организм подавал сигналы, их сложно было игнорировать, но он не был готов следовать за инстинктами. Не сейчас, когда Альберт столь уязвим. — Кажется, я понимаю, что вас беспокоит. И это не только моя безопасность. Беда в том, что мы не узнаем, пока не попробуем. Да, я хочу вас. Во всех ипостасях — и как собеседника, и как друга, и как любовника. Но вот только я точно не согласен поддаться влиянию ваших иллюзий. Вы нужны мне таким, какой есть. После этих слов Альберт опустился на кровать, словно силы покинули его. Он потянул на себя покрывало и уронил руки на колени. — Я знал, что вы слишком хороши! Поэтому-то и планировал перестать видеться с вами, дабы избежать соблазна. До сих пор никто не интересовался мною лично. Всех волновали только их собственные желания. Однажды я уже поверил, но стоило мне коснуться человека, как он испытал вовсе не то, что должен был. Он уплыл в мир грёз и с того момента желал лишь этого. Ирвин заметил на кресле халат, он поднял его и накинул на плечи Альберта. — Такого я точно не хочу. Но есть ли способ нам взаимодействовать, чтобы этого не произошло? Я могу надеть перчатки, если это поможет. — Это не выход. Рано или поздно вы сорвётесь и поцелуете меня, или это сделаю я, так как изнемогаю от желания. Но существует гипотеза, что одна процедура сможет избавить меня от обрушившейся на меня способности. Она не проверена, однако доктор Шульц уверяет, что должно получиться. — Она опасна? Я бы не хотел, чтобы вы подвергали себя риску. — Риск есть всегда, — обречённо ответил Альберт. — И я пока сам не решил, готов ли я. Ирвина раздирали противоречия: ему хотелось упасть на колени и обнять страдающего юношу, утешать и успокаивать его, и в то же время вид обнаженного Альберта будил в нём низменные плотские желания, а именно повалить его на постель и осыпать поцелуями, подчинить себе, овладеть, забирая сомнения. Какому порыву поддаться? Он с неимоверным усилием взял себя в руки и проговорил: — Полагаю, я найду в себе силы сохранять благоразумие. Вы тоже стали мне дороги всего за несколько встреч, и я хотел бы узнать вас ближе, просто иметь возможность видеть вас, пусть пока и без надежды коснуться. Быть может, мы найдём какой-то выход или станем довольствоваться общением на духовном уровне. Об одном прошу вас, не лишайте меня шанса видеться с вами! — Я бы и сам не смог, — еле слышно прошептал Альберт. — Я слишком слаб. Мне приходится отказываться от многого, но потерять вас было бы выше моих сил. Простите мне эту истерику. Он кутался в халат и явно испытывал неловкость. Ирвин наклонился, взял пустой рукав и поднёс его к губам. Нежный прохладный шёлк пах вербеной и цитрусом. Ирвин прикрыл глаза, представляя, что целует самого Альберта. Затем он глубоко вдохнул и отошёл на два шага. — Если позволите, я подожду вас внизу? — Не сегодня. Давайте встретимся в другой раз. Будто бы ничего этого не было. Ирвин молча кивнул, улыбнулся ободряюще и вышел. Внизу он воспользовался одной из карточек на столе секретаря и быстро написал: «Завтра в это же время». Он был взбудоражен, растерян, но окрылён. Альберт не был к нему равнодушен, и это главное! По дороге он зашёл в цветочный и попросил отправить две дюжины роз синьору Боно на Итон Сквер, а также заглянул в «Фортнам и Мейсон» и купил самых изысканных пирожных с доставкой по тому же адресу. Он хотел приобрести что-то из украшений или часы, но вовремя остановился. В конце концов он решил, что для этого ещё будет время и повод. Домой не хотелось, и Ирвин решил прогуляться до клуба. Тамошняя атмосфера всегда действовала на него успокаивающе. В большой гостиной было шумно. Обсуждали торги на бирже и ценные бумаги. Ирвину хотелось тишины, и он прошёл в библиотеку. Запах кожаных диванов и восковой натирки для мебели всегда напоминали ему детство, когда можно было устроиться в кабинете деда и тихонько, чтобы не мешать, читать или рассматривать иллюстрации в книгах. Ирвин выбрал место у окна, но сидеть просто так было бессмысленно, этим можно заняться и дома, поэтому он прошёлся вдоль шкафов в надежде отыскать книгу, которая могла бы увлечь его, дав передышку той какофонии чувств и мыслей, что обуревала его. Один из корешков привлёк внимание — Карл Густав Юнг. Ирвин вспомнил, что Альберт упоминал это имя, и он решил хотя бы пролистать книгу, чтобы затем обсудить прочитанное в беседе. Однако текст оказался слишком сложным, и Ирвинг постоянно отвлекался на посторонние размышления, из которых его вырвал резкий звук — кто-то излишне громко хлопнул дверью. — О, ты тоже оглох от их криков и нашёл местечко потише? Тилни принёс с собой запах сигар и дух праздности. Он вечно болтался без дела в поисках тех, за кого можно зацепиться языком. — Слышал, ты тоже стал посещать Боно? И как тебе? Я вот подумываю, может и мне рискнуть. Хочется чего-нибудь этакого, ужасно вульгарного и грязного, а то уже мутит от чопорности. Составишь протекцию? Ирвина передёрнуло. Конечно, он знал, что Боно оказывает услуги разным людям, но кроме безвредного Кавендиша и анонима из соседней ложи он никого лично не встречал. А вот представить себе занозу Тилни или, к примеру, Динсдейла, от чьих липких взглядов становилось не по себе, рядом с Альбертом было неприятно. — Я не брал его сеансов. Мы просто беседовали, — ответил он, дабы избавиться от дальнейших расспросов. Но Тилни не отставал. — Да будет тебе! Платить такие суммы за удовольствие побеседовать с итальяшкой? Ирвин вспыхнул и чудом сдержался, чтобы не влепить Тилни затрещину, как делал это в школе, когда тот слишком зарывался. — Во-первых, итальянец он лишь наполовину. А во-вторых, образован куда лучше некоторых. При этом Ирвин выразительно посмотрел на Тилни в надежде донести мысль. — Да будет тебе! К нему ходят как к дорогой шлюхе, просто спектр услуг шире. Уверен, что кое-кто заказывал эротические фантазии с ним самим. Говорят, он милашка. Эти слова подняли в Ирвине такой всплеск ярости, что он сам не понял, как оказался возле Тилни и схватил его за лацканы пиджака. — Захлопни свою поганую пасть! — Эй-эй, полегче! Костюм совсем новый, и он ни в чём не виноват! Чего ты так взъелся-то? Ирвин ослабил хватку. Действительно, ни Тилни, ни его костюм не стоили таких эмоций. Он брезгливо поджал губы и отпустил паршивца. Так считал не он один, по правде говоря, ещё не так давно и сам Ирвин думал о Боно с пренебрежением. Да, люди платили баснословные деньги за сеансы, но при этом не видели, не уважали и не ценили того, кто давал им желаемое. — Так что насчет рекомендательного письма? — как ни в чём не бывало спросил Тилни. — Обойдёшься, — рявкнул Ирвин и быстро вышел из библиотеки. Он ещё послонялся по городу, забрёл в Гайд парк, где петлял среди деревьев, не замечая никого вокруг. Он думал об Альберте. В его голове кружился водоворот мыслей, и все они сводились к тому, что же теперь делать. Ирвин прикидывал варианты и гадал, согласится ли Альберт оставить свою практику, если он ему предложит. Имеющихся средств хватит на то, чтобы безбедно жить вдвоём. Вот только отцовские матримониальные планы никак не вписывались в схему. По дорожке для верховой езды проскакали два всадника. Ирвин залюбовался их грацией и сдерживаемой силой лошадей. Он представил, как они могли бы так же совершать долгие прогулки с Альбертом. Или просто бродить по окрестностям загородного дома, если ему не нравятся конные прогулки. Осенью, когда спадёт жара, они поехали бы в Италию или на юг Франции. Ирвин и раньше подумывал, не купить ли только вышедший восьмилитровый Бентли. Было бы чудесно прокатиться с откинутым верхом по побережью вдвоём. А потом сесть в кафе и любоваться закатом, потягивая холодное вино. Он взял бы Альберта за руку… Нет, об этом лучше не думать. Он просто смотрел бы на него, ловил бы отсветы вечернего неба в глазах и искал тень улыбки на расслабленном лице. Домой он вернулся страшно усталым. Поужинал, не ощутив вкуса еды, приказал камердинеру приготовить костюм на утро и отправился в кровать. Прежде чем заснуть, он снова рисовал в воображении идиллические сцены их будущего с Альбертом. Вот только подсознание не обманешь. Сны явно не желали подчиняться воле, и в них выплеснулось всё скрытое, загоняемое в тёмные углы, в бесстыдном откровении эротической фантазии. Тонкое белое тело извивалось в его руках, стонало и хрипело искусанными в кровь губами, выгибалось в оргазменной судороге. Сам он терзал Альберта горячечными поцелуями, кусал, оставляя отметины, крепко сжимал в объятиях и входил, входил в него с животной страстью снова и снова до тех пор, пока оба не падали навзничь, полностью обессиленные. Видения эти так вымотали Ирвина, что проснулся он ничуть не отдохнувшим, весь перемазанный семенем, на сбившихся простынях. Если обычно он с трудом мог припомнить, что снилось ему ночью, а после завтрака и вовсе забывал, то этот сон стоял перед глазами, застилая собою явь. Ирвин был рассеян и едва отвечал на вопросы камердинера. После ванны и кофе он наскоро собрался для того, чтобы немедленно следовать на Итон Сквер, но внизу его уже дожидался шофёр, чтобы отвезти в Сити. — У меня на сегодня другие планы. Передайте отцу, что я приеду позже. — Прошу прощения сэр, но у меня чёткие распоряжения от его светлости. Он ещё вчера утром известил вас письмом, а на телефонный звонок вы не ответили. Ирвин припомнил, что вчера не распечатывал корреспонденцию, так как собирался к Альберту, а домой явился лишь поздно вечером. Спорить, а тем более ссориться с отцом не хотелось — всё же он до сих пор зависел от него, да и в обозримом будущем намечалось ещё немало поводов для жарких дискуссий, поэтому он последовал за шофёром к автомобилю. Улицы, как назло, были заполнены, и до головного отделения банка тащились они довольно долго. Когда Ирвин вошёл в приёмную, секретарь остановил его: — У господина Хобарта сейчас важный разговор. Он просил не беспокоить. Вы можете подождать его в своём кабинете, я сообщу, когда он освободится. Делать было нечего, и Ирвин проследовал по выстланному мягким ковром коридору в комнату, которая именовалась его офисом. Он редко там бывал — дела в банке вели специалисты под строгим надзором отца и его партнёров. Ирвина периодически вводили в курс, но он всячески отлынивал и не вникал, пока его роль сводилась лишь к номинальному присутствию на заседаниях и встречах. Его пребывание в Индии тоже скорее носило формальный характер — поставить подписи и выступить на официальном открытии. Он постоянно давал отцу обещания начать серьёзно заниматься делами банка, но до их выполнения всё никак не доходило. Так что кабинет его был пуст, не считая стола, кресла и небольшого бюро, где помимо засохших чернил и пожелтевшей от времени бумаги можно было найти разве что пару дохлых мух. Около часа провёл он в томительном ожидании, прежде чем секретарь пригласил его к отцу. Тот был явно рассержен, его лицо, покрытое красными пятнами, выдавало раздражение, которое неизбежно выплеснулось на Ирвина: — Помимо того, что пользы делу от тебя почти нет, в последнее время ты излишне соришь деньгами. Я не возражаю против обедов, особенно, если они деловые, гардероб и светские развлечения тоже не обсуждаются, но вот это что? Отец извлёк из ящика стола испещрённый цифрами лист. Все расходы Ирвина были представлены там в виде ровных колонок и строчек. — Ты выписал несколько чеков на крупные суммы некоему Боно. Уж не тот ли это мошенник, о котором болтают на каждом углу? — продолжал отец, стуча полированным ногтем по бумаге. — Можешь считать это благотворительностью. У нас же есть такая статья расходов, — как можно более невозмутимо парировал Ирвин. — Ты называешь благотворительностью подачки какому-то типу, который дурит мозги бездельникам? — старший Хобарт с трудом сохранял приличествующую его положению невозмутимость. — Он сирота, а кроме того, этот юноша ведёт научную работу. Не исключено, что он даже прославится. Можете изъять эти средства из причитающихся мне карманных денег. — Какое безрассудство! Надо поскорее тебя женить, чтобы ты не думал о подобной ерунде. — Боюсь, свадьба и сопряжённые с этим расходы выльются в бо́льшую сумму, — процедил Ирвин, которого подобные разговоры приводили в бешенство. — По крайней мере, это будет на благо семьи. Впрочем, я звал тебя не за этим. В следующем месяце я планирую отправить тебя в Соединённые штаты. У нас там имеются интересы, и необходимо присутствие доверенного лица. Так что начинай собираться. А по возвращении надо вплотную задуматься о браке. Молодость не вечна, и наследники сами собой не появятся. Все подробности, связанные с поездкой, получишь у Смитсона. В субботу ждём тебя к обеду. На этом всё. Сказав это, отец откинулся в кресле и нажал кнопку вызова секретаря. Аудиенция была окончена. Ещё четверть часа или чуть больше Ирвин выслушивал Смитсона о предстоящей поездке, а после в вестибюле его задержал старый знакомый семьи. Он подробно расспрашивал о здоровье матери и бесконечно долго рассказывал о лошадях, которых приобрёл в этом году и планировал выставить на скачках в следующем. Ирвину хотелось остановить его на полуслове и вырваться, наконец, на свободу, но его удерживали воспитание и цепкие пальцы собеседника, ухватившие рукав. Когда Ирвин добрался до Итон Сквер, время ланча давно закончилось, но он надеялся, что такой условностью можно пренебречь. Он резко постучал в дверь начищенной до блеска медной ручкой. Ответа не последовало. Он постучал ещё, и только спустя продолжительное время ему открыли. — Что вам угодно? — церемонно осведомился лакей. — Я к синьору Боно, — Ирвин был готов оттолкнуть препятствие в виде прислуги и броситься к Альберту. — Вам назначено? — тот всё ещё перегораживал проход. — Я договаривался о встрече лично с ним, — Ирвин терял терпение. Раньше его сразу проводили в кабинет. — Я уточню. Минутку. Дверь закрылась перед самым носом. Ирвину даже не предложили подождать в гостиной или хотя бы в холле. Когда дверь открылась снова, за нею находился секретарь. По виду его, он был растерян, но пытался скрыть это. — Синьор Боно сегодня не принимает. — Я по личному делу. Я не записывался на сеанс, мне нужно с ним увидеться. — Боюсь, это сейчас невозможно, — сдержанно ответил секретарь. — Я могу хотя бы передать ему записку? — Безусловно. Но не могу обещать, что передам её в ближайшее время. — Вы позволите мне войти и написать её? Мне понадобится несколько минут, бумага и перо. Таким образом Ирвин рассчитывал попасть внутрь, а там бы он уж как-нибудь прорвался дальше, благо расположение комнат было ему известно. — Будет удобнее, если вы пришлёте её с посыльным или воспользуетесь почтой, — секретарь оставался неприступен. Ирвина буквально трясло от негодования. Что такого могло приключиться, что его даже не пускают на порог?! Он в возмущении сбежал по ступенькам и уже почти дошёл до Элизабет-стрит, как ему в голову пришла мысль, что это всё может быть неспроста. Вдруг Альберт не просто не желает его видеть, а заболел. Накануне он выглядел нездоровым. Не была ли его вспышка проявлением недуга? Ирвин вернулся и встал напротив дома, прислонясь спиной к ограждению сада. Он задрал голову и пытался высмотреть хоть что-нибудь в окнах. Но там не наблюдалось ни малейшего движения. Тогда он дошёл до ближайшего магазина, им оказался тот самый цветочный, где он вчера заказывал розы, и попросил лист бумаги и карандаш. Он быстро набросал несколько строчек, свернул записку и, почти не глядя, ткнул в какой-то букет с просьбой передать цветы и послание лично в руки синьору Боно как можно скорее. Сам же вернулся на свой наблюдательный пункт. Вскоре мальчишка-посыльный уже стоял у двери с цветами. Ему долго не открывали, а когда дверь отворилась, беседа с человеком, остававшимся внутри и вне пределов видимости, заняла не менее десяти минут. Ирвин перехватил посыльного на обратном пути. Тот поначалу перепугался, но когда в его ладонь упала монета, сбивчиво рассказал, что цветы принял кто-то из прислуги, заверив, что передадут синьору Боно при первой возможности. Оставаться на Итон Сквер долее не имело смысла, и Ирвин вернулся домой — ждать, когда Альберт прочитает его записку и найдёт способ связаться. Ирвин надеялся, что того не обидело опоздание, и что недуг не уложил его в постель. Возможно, какой-то клиент, записанный в последний момент, ведь Альберт упоминал, что в среду свободен. Однако ни в этот, ни на следующий день он не получил никаких вестей. Ирвина лихорадило. Он не находил себе места дома и боялся уйти, чтобы не пропустить телефонный звонок или сообщение иного рода. Он метался по квартире, благо её размеры позволяли, рычал на прислугу и заменял приёмы пищи порциями алкоголя. И дело было даже не в том, что он не привык к отказам. Ему было до боли обидно, что человек, которому он открыл своё сердце, не желает с ним даже поговорить. Все доводы Альберта насчет безопасности и прочих сложностей он отметал как несущественные. Это всего лишь отговорки. Они даже не попытались проверить, насколько опасен физический контакт. Уже не говоря о том, что он, Ирвин, был согласен на платонические отношения! Утром третьего дня пришло письмо. Камердинер принёс почту и застал Ирвина спящим прямо в одежде на диване в гостиной. Спросонья тот было собрался возмутиться вторжением, но едва придя в себя, обнаружил на подносе конверт. Письмо было отправлено из почтового отделения на вокзале Черинг-кросс. Дрожащими руками Ирвин разорвал конверт. «Дорогой Ирвин, Дерзну назвать вас по имени. После того, что произошло, полагаю, именовать вас господином Хобартом было бы неуместно. Простите мне мою слабость во вторник и последующее исчезновение. Меньше всего я желал бы нанести вам оскорбление или обидеть вас. Это вынужденная мера. После вашего ухода я понял, что, как бы мы ни старались, но держаться на расстоянии не сможем. Это выше моих сил. Вы сказали мне слова, позволяющие надеяться, что вы неравнодушны ко мне. Теперь же пришёл мой черёд признаться. Я влюбился в вас с первого взгляда, был очарован и потрясён. Вашей наружностью, уверенностью в себе, задорным напором, лёгким отношением к жизни. Я хотел вас или хотел быть вами, или и то, и другое, если такое возможно. Единственным спасением стал бы сеанс. Во время них происходит что-то вроде обмена эманациями, и, поверьте, то, что я вижу, отвращает меня от людей. Все их тайные пороки предстают передо мной без прикрас, и после этого они кажутся мне омерзительными. Я настойчиво предлагал вам сеанс, пусть даже для демонстрации того, как это происходит. Но вы всё время отказывались. И этим только укрепили мои симпатии. А когда вы сказали, что предпочитаете беседу со мной иллюзорным наслаждениям, проявили неподдельный интерес к моей особе, остатки разума покинули меня. Я был бы готов следовать за вами на край света, если бы не эта моя проклятая особенность. Страх причинить вам вред, с одной стороны, и увидеть вашу неприглядную изнанку, с другой, заставили меня принять решение не видеться с вами, но я оказался слаб. А то, как вы повели себя в минуту моего отчаянья, лишний раз доказало мне ваше благородство. У меня есть надежда избавиться от способности, зачем-то дарованной мне природой. Метод не проверен, а потому я не могу с полной уверенностью рассчитывать на успех. Так что осмеливаюсь просить вас, если чувства ваши истины, и вы готовы ждать, то я сообщу вам, когда обрету свободу от своих оков. Если же я не свяжусь с вами в течение месяца, значит случилось непредвиденное. Тогда постарайтесь забыть обо мне и не поминайте недобрым словом. Искренне вас любящий, Альберт» Дочитав, Ирвин ещё долго сидел неподвижно, его рука сжимала письмо так крепко, что бумага смялась. Куда мог уехать Альберт? Что он собирается сделать с собой. Что-то не давало Ирвину покоя, какая-то назойливая мысль вертелась, но поймать её никак не удавалось. Он решил снова наведаться на Итон Сквер, чтобы вытрясти из секретаря подробности. Но и этот визит ничего не дал. Ему попросту не открыли дверь. В клубе, куда он явился, рассчитывая на слухи, разговоры шли о чём угодно, только не о Боно. Он отчаялся даже на звонок баронессе Редевиль, воспользовавшись каким-то благовидным предлогом, уж та наверняка была в курсе всех сплетен. Но и от неё не удалось узнать ровным счетом ничего. Альберт будто сквозь землю провалился. Лишь несколько дней спустя, когда Ирвин старался сосредоточиться на докладе о состоянии дел в банке, откуда-то в памяти всплыла фамилия Шульц. Вроде именно так звали доктора, которого упомянул Альберт в их последнюю встречу. Ирвин как в тумане досидел до конца собрания, а после пулей вылетел из здания банка. Он торопился в одно место, которое ему некогда кто-то рекомендовал на случай непредвиденных обстоятельств. Пришлось, правда, заехать домой и раскопать карточку, на что ушло около полутора часов, но вскоре он был уже у цели. Неприметная дверь привела его в довольно унылое помещение, где помещались три стола, но лишь один из них был занят. Сидящий за ним человек читал газету и жевал сэндвич. — Я могу поговорить с господами Уилсоном и Муром? — спросил Ирвин с порога. Человек отложил бутерброд на вощёную бумагу, вытер пальцы клетчатым носовым платком и окинул Ирвина оценивающим взглядом. Затем он сделал движение, вероятно, демонстрирующее намерение встать, но так и не поднялся со стула. — Фрэнсис Мур к вашим услугам. — Мне рекомендовали вас как частных детективов. — Так и есть, сэр. Какого рода помощь вам требуется? — Мне нужно найти человека. Но у меня есть только имя, вернее два имени — его и того, к кому он мог поехать. Вероятно, это клиника или что-то вроде того. Ирвин изложил все известные ему детали. — Сделаем всё возможное, — заверил его Мур и озвучил гонорар. Отец снова будет недоволен. Пока у него была возможность видеться с Альбертом, Ирвин оставался спокойным и уравновешенным, его лишь слегка пьянила увлеченность этим молодым человеком и волновали перспективы. Он наслаждался его обществом и фантазировал о возможном романе, но стоило ему осознать, что он практически влюблён и потерять связь с Альбертом, им овладело лихорадочное нетерпение. Он тревожился. Ему рисовались операции на мозге и прочие рискованные опыты, о которых когда-то слышал. Он вскакивал по ночам от мрачных снов, утратил былую непринуждённость и ходил чернее тучи. Мур связался с ним спустя неделю. — Похоже, мы нашли следы вашего знакомого. По нашим сведениям, он находится в Базеле, в частной клинике. Инкогнито. — Дайте мне адрес, — потребовал Ирвин, прикидывая, как будет туда добираться. Всю дорогу его потряхивало от нетерпения. А ещё он боялся того, что может увидеть. В ожидании вестей он отправился в библиотеку Британского музея и пытался читать книги о воздействии на мозг и психику. От прочитанного волосы вставали у него дыбом по всему телу. Перед глазами возникал Альберт, то распятый на адских приспособлениях, то лежащий пластом на холодном полу. В Базеле он быстро нашёл клинику, но некоторое время не решался войти. В приёмной с ним были вежливы и обещали позвать доктора Шульца, как только он освободится после операции. Тот выкатился из высоких белых дверей и рассыпался в улыбках, приняв Ирвина за нового пациента. Но стоило тому заговорить об Альберте Винкельхоке, скрывавшимся под именем Горацио Гольдини, тот сразу замкнулся. — Уверяю вас, я не представляю никакой угрозы. Я друг. Только скажите мне, здоров ли он, всё ли с ним в порядке? То ли искренность и настойчивость Ирвина сделали своё дело, то ли у доктора были свои соображения, но в конце концов тот смилостивился. — Да, он у нас. Проходит курс лечения. Его состоянию ничего не угрожает. — Могу ли я увидеть его? Хоть на несколько минут? — Ирвин теребил в пальцах край шляпы, чтобы скрыть волнение. — Я должен согласовать это с ним лично. Сейчас он отдыхает, так что зайдите завтра. Ирвин кое-как дожил до рассвета и уже рано утром был в клинике. Доктор Шульц вышел к нему около десяти. — Доброе утро! Вы плохо выглядите. — Я почти не спал. — Ну и напрасно. Сон необходим организму, как и пища. Если у вас с этим проблемы, можем предложить вам отличную терапию. — Благодарю вас. Как только я увижу, что с господином Винкельхоком все в порядке, проблема отпадёт. Ирвин следовал за доктором. Клиника не походила на обычную больницу. Скорее, на пансионат. Ничего унылого и белого — только тёплые цвета, плюшевые диваны и много растений в горшках и кадках. — Прошу вас, сюда, — доктор Шульц приоткрыл дверь в одну из комнат и обратился к её обитателю, — к вам посетитель, вы готовы? У Ирвина ослабели колени. Он был бы рад сползти на пол и отдышаться, однако сумел взять себя в руки и шагнул внутрь. Он не сразу заметил лежащего на постели человека, шторы в комнате были задёрнуты. Стоило труда узнать в нём Альберта. Голова его была обрита, отчего он казался ещё моложе и уязвимее. — Что с тобой? Ты болен? — Ирвинг шагнул к нему, сглатывая вставший в горле ком. — Ты нашёл меня, — тихо сказал Альберт и слабо улыбнулся. — Это было непросто. Но что это за заведение, зачем ты здесь? — Я дал это понять в письме. Ты получил его? — Там говорилось о том, что ты хочешь избавиться от своих способностей. Но как? Почему у тебя такой вид? — Доктор Шульц использует электрический ток. Он предположил, что моя особенность явилась причиной воздействия электромагнитного излучения, я был в воде во время грозы. Сейчас я прохожу курс, который, надеюсь, приведёт мой организм в норму. — Ох, Альберт! Ирвин приблизился к кровати. Рядом стоял стул, но он опустился на край постели и коснулся лежащей поверх одеяла руки. Тонкие пальцы дрогнули, и Альберт отдёрнул их. — Не надо, это может быть небезопасно! Курс ещё не окончен! — Глупости! Ирвин поймал его руку и нежно сжал в своей ладони. Альберт зажмурился. — Ты чувствуешь что-нибудь? — спросил он с явной тревогой. — Безусловно. Волнение, облегчение и что-то, что, наверное, принято именовать нежностью. — Подожди, я должен сосредоточиться. — Не надо напрягаться. Ты слаб, эти процедуры тебя выматывают. Ты похудел. — Да нет же, подожди! Я тоже ничего не чувствую! — Альберт распахнул глаза. — Я не чувствую твоих мыслей, я хотел сказать. Но вот здесь, — он приложил вторую ладонь к груди, — меня переполняет радость. Они смотрели друг на друга и не находили слов. Ирвин заметил влажную дорожку на виске Альберта и стёр её пальцем. Касаться его было так волнующе. Будто бы срываешь запретный плод. Вдруг в коридоре послышался шум. Два голоса спорили на повышенных тонах на немецком. Один принадлежал доктору Шульцу, второй же отличался властными интонациями. — Я войду туда, даже если мне придётся сломать дверь или свернуть кому-нибудь шею! Отойдите! Ирвин почувствовал, как задрожали пальцы в его руке. Дверь распахнулась, на пороге показался высокий грузный мужчина с кайзеровскими усами. Он огляделся по сторонам и впился глазами в Альберта. — Глупый мальчишка! Что ты наделал! Ты не имел права так поступать! Надеюсь, что эти ваши штучки не подействовали, и ты сможешь вновь приступить к своим обязанностям. Поднимайся, нечего разлёживаться! — Позвольте узнать, кто вы и по какому праву так разговариваете? Ирвин поднялся и встал так, чтобы загораживать собой Альберта. — Я его дядя и законный представитель. А вот кто вы такой? — ответил вошедший, переходя на английский. — Насколько я понимаю, Альберт — совершеннолетний и вправе сам принимать решения. — Вас это не касается. Берт! Поднимайся, мы уезжаем. — Я никуда не пойду, дядя, — раздался слабый голос. — И, к вашему сожалению, лечение подействовало. Можете убедиться в этом сами. — Глупости! Всё восстановится. А если нет, то ты об этом пожалеешь! У тебя было задание, и ты не смел его провалить. В любом случае, ты идёшь со мной. — Прошу вас покинуть эту комнату! Альберт ясно дал понять, что никуда не пойдёт, — Ирвин двинулся вперёд, тесня сверкающего глазами мужчину к двери. Там уже показался доктор, а позади него двое крепких молодцев, которые явно не собирались церемониться. — Я ухожу, но вопрос остаётся открытым. Мы ещё поговорим! Герр Винкельхок развернулся и громко стукнул тростью о пол, затем покинул комнату. — Твой дядя не выглядит дружелюбным, — заметил Ирвин, снова садясь на край постели. — Наверное, он имеет на это право. Он рассчитывал на меня, — ответил Альберт и прикрыл глаза ладонью. — Знаю, я подвёл его, но я больше не мог этого выносить. — Чего «этого»? — не удержался от вопроса Ирвин, хотя видел, что Альберту тяжело говорить. — Пока не могу рассказать. Я могу попросить тебя об одолжении? — Разумеется. Что угодно! — Когда курс закончится, забери меня отсюда. Мне совершенно некуда идти, а в тот дом на Итон Сквер я не хочу возвращаться. Пусть синьор Боно исчезнет. Ирвин снова коснулся руки Альберта. Он прислушался к себе, но никаких особенных вибраций не ощутил. — Я сам хотел просить тебя об этом. Мне невыносима мысль, что ты потакаешь низменным желаниям всяких извращенцев. Они не стоят и твоего мизинца! — Это было частью договора, — едва слышно пробормотал Альберт. Щёки его залила краска, но румянец не выглядел здоровым на бледном лице. — Мне кажется, тебе больше не нужна никакая терапия. Как только ты восстановишь силы, мы немедленно уедем. Мне предстоит поездка в Америку, и я был бы счастлив, если бы ты мог меня сопровождать. — Это было бы идеально. Боюсь здесь, в Европе, меня не оставили бы в покое. Тогда Ирвин подумал, что Альберт имеет в виду свою клиентуру, тех, для кого он устраивал сеансы воплощения желаний. Истинный же смысл открылся ему лишь две недели спустя. Они стояли на палубе трансатлантического лайнера и любовались ровной линией горизонта, едва заметной в наступающих сумерках. Волны мерно бились о борт и откатывались обратно, уступая дорогу стальной махине. Только что закончился ужин, и они вышли подышать, прежде чем разойтись по каютам — ради сохранения приличий Ирвин забронировал две раздельных, и иногда Альберт уединялся в своей. Он всё ещё был слаб и нуждался в отдыхе, а если они проводили ночь вместе, то на сон оставалось не слишком много времени. Они пока робели при свете дня, ограничиваясь лёгкими, незаметными для других, касаниями пальцев, отчего обоих прошивало зарядом, сопоставимым с теми, которыми Альберта лечил доктор Шульц, вот только это вызывало исключительно положительные эмоции. Зато по ночам при свете приглушенной абажуром лампы они трепетно исследовали тела друг друга, Альберт — с восторгом неофита, а Ирвин — со сдерживаемой страстью и терпением. Он учил Альберта всему, что постиг за те годы, когда удовольствие было главной его целью, теперь же ему нравилось не столько получать, сколько отдавать. Он оттягивал собственное, наслаждаясь чужим. Вид дрожащего под его руками и губами Альберта был куда дороже нескольких секунд эйфории, и он старался сделать так, чтобы тот мог получить вдвое больше, компенсируя ему отсутствие интимной жизни за прежние годы. Альберт всё принимал с благодарностью и смотрел на Ирвина глазами, полными преданности, но иногда в них мелькало что-то, что Ирвин никак не мог расшифровать — грусть, вина или сожаление. И это беспокоило его. Он опасался, что не может дать Альберту того, что тот имел в прежней жизни, ведь теперь он полностью зависел от него, от Ирвина. — Тебе не холодно? Может быть, пойдём внутрь? Можем посидеть в баре или музыкальном салоне. — Пожалуй, не стоит. Скопление людей меня утомляет. Но ты сходи. Не хочу ограничивать тебя в общении. Альберт уже не выглядел таким прозрачным, каким был в клинике. Волосы немного отросли и теперь топорщились надо лбом, не закрывая глаза, как прежде. Кожа обрела цвет, хоть и оставалась бледной. Но самое главное — изменилось выражение глаз. Оно уже не было затравленно-отстранённым, в них иногда вспыхивали искры интереса к тому, что его окружало. И что самое прекрасное — Альберт начал улыбаться. Не так как прежде — одними уголками губ, а искренне, обнажая некрупные зубы с чуть выдающимися клыками. Это делало его похожим на лукавого хищного зверька, и Ирвин не мог отказать себе в удовольствии подначивать его шутками, чтобы иметь возможность любоваться новым выражением лица. — Я вижу, тебя что-то тревожит, — не выдержал Ирвин. Для него Альберт всё ещё не был до конца понятен, и, хотя он не хотел зря его тревожить, висящее в воздухе напряжение требовалось разрядить. — Может, тебе нужна помощь? Или врач? Не проще ли поговорить начистоту? — Полагаю, я должен кое-что тебе рассказать, — со вздохом вымолвил Альберт, опираясь на ограждение. — И я пойму, если после этого ты переменишь мнение обо мне. Тогда я не стану обременять тебя своим обществом. Я хотел подождать до того момента, когда мы сойдём на берег, чтобы у тебя была возможность уйти. Здесь, на корабле, мы так или иначе не сможем избегать друг друга. Ирвин удивлённо посмотрел на него. — О чём ты? Что за глупости? Альберт так искусал свою нижнюю губу, что она стала пунцовой. Затем, глядя на темнеющую воду, он начал с той решительностью, с какой шагают в неизвестность, когда на карту поставлено всё. — Моя практика в качестве синьора Боно имела вовсе не невинную подоплёку. У Ирвина перехватило дыхание. За мгновение в голове его промелькнуло несколько вариантов того, чем это могло бы быть — один ужаснее другого. После небольшой паузы Альберт продолжил: — Мой дядя работает на германскую разведку. Это, разумеется, тайна, но я рассчитываю на твоё молчание. Было бы нечестно не посвятить тебя в это. — И что с того? — Ирвин выдохнул с облегчением. — Он может работать хоть на папу Римского! Лишь бы он больше не беспокоил тебя. — Я тоже был агентом. После того, как у меня обнаружились способности, меня обследовали со всей тщательностью, и эти свойства развивали. В Британии я выполнял особую миссию. Альберт останавливался после каждой фразы. Они давались ему с явным трудом. — Я говорил про обмен эманациями? Так вот, это был способ завладеть умами британской элиты. В том числе и политической. Меня специально к такому готовили, снабдили списком тех, с кем я должен был установить контакт. В доме на Итон Сквер помимо прислуги и секретаря находись сотрудники германской разведки. Под видом лакеев и поваров, разумеется. Во время сеансов я погружал интересующих их лиц в состояние гипнотического транса, и они отвечали на любые вопросы. Более того, я мог внушить им любую информацию, и они не смогли бы распознать, откуда она взялась в их головах. В число моих клиентов входило несколько членов Парламента, один министр и два высокопоставленных чиновника. И это было только начало. Альберт так крепко ухватился за поручни, что казалось, он вот-вот оторвёт их. Ирвин силился осознать услышанное. Выходит, это не было безобидным фарсом?! — И ты хочешь сказать, что бросил это всё ради меня? — он задал этот вопрос и тут же пожалел об этом. Ответ мог его огорчить. — Встреча с тобой послужила катализатором. Я тяготился возложенной на меня ответственностью. В этом было что-то неправильное, обман рано или поздно раскрылся бы. И тогда меня проще всего было устранить. Я и сейчас не чувствую себя в безопасности. — Так поэтому ты предпочёл путешествовать под чужим именем? Я полагал, ты скрываешься от дяди. — В том числе. Мне удалось раздобыть поддельные документы как раз благодаря моим способностям, хотя это было непросто. Но боюсь, мне лучше не возвращаться в Европу. Это может быть опасно. Альберт смотрел в чёрную бездну так, будто оттуда могло прийти спасение. Он раскрыл карты и теперь ждал приговора. Ирвин не спешил что-либо отвечать. Он был огорошен, правда оказалась куда драматичнее, чем он представлял, хотя и не такой ужасной, какой нарисовалась ему в первое мгновение. — Рад, что помог тебе выбраться, — сказал он наконец. — Теперь я вижу, какова была моя роль в большой игре. Что ж, я ни о чём не жалею. Эти несколько недель были самыми захватывающими в моей жизни. — Ты не понял меня, — спохватился Альберт. Он продолжал терзать свои губы, а глаза горели лихорадочным огнём. — Я был совершенно искренен с тобой. Мои чувства — не притворство! Я просто решил, что между нами не должно быть тайн. Но если ты не сможешь это принять, я пойму. Он осторожно положил руку поверх сжимающих поручень пальцев Ирвина. — Ты что-нибудь чувствуешь? Ирвин прислушался к себе. Лёгкое покалывание? Приятная дрожь, переходящая в зарождающееся возбуждение. Альберт всегда действовал на него так. Он с трудом мог контролировать себя, чтобы не выдать их отношения на публике. А с тех пор, как они перешли грань, он буквально бредил им. Альберт оказался именно таким, каким виделся в мечтах — гибким, послушным, страстным, и Ирвин готов был поступиться ради него чем угодно. Но теперь он должен был задать вопрос: — А ты? Что чувствуешь ты? В серых глазах зажглись искры. Лицо опалило жаром. Губы прошептали: — Я чувствую тебя! Я хочу быть с тобой, любить тебя и ощущать, что это взаимно. Но я понимаю, ты можешь не… — Довольно, — оборвал его Ирвин. — Всё остальное не важно. Я услышал главное. Он сжал ледяные пальцы Альберта, возможно, сильнее, чем следовало бы. Но ему нужно было, чтобы тот почувствовал, что находится в надёжных руках, что он не один, что на свете есть человек, способный принять его, понять и защитить. Ирвин смотрел в обращённые к нему глаза и думал о том, что совсем ещё недавно он маялся от скуки и пресыщения и не знал, чего бы пожелать. Теперь же в его голове роилось столько планов, столько всего хотелось сделать, а главное — теперь ему было ради кого жить. Он ощущал в себе силы свернуть горы, и ему совершенно не нужны были никакие чары, он сам теперь мог исполнять желания. Наяву. Альберт не спешил размыкать контакт их рук. Он и так знал, что Ирвин с ним искренен, но, касаясь, он каждый раз с удовлетворением убеждался в его чувствах. Пока их даже не требовалось подпитывать, хотя со временем, возможно, придётся. Костёр не будет полыхать вечно, если не подкидывать в него топливо, а Альберт обладал неограниченными запасами. Терапия доктора Шульца не дала ожидаемых результатов, но знать об этом не следовало никому.