розы и треугольники

Хуа Чэн видит в воздухе дымовую розу. он следит пьяным взглядом, как из семечка она вырастает, распускается и вянет, а после чья-то жилистая ладонь разгоняет ее остатки. он переводит взгляд на мужчину, смотрящего на него непонятным серым взглядом — и там такие же серые, даже серебрянные розы. он уже слишком накурен, чтобы сказать ему что-то осознанное, так что он просто тянется за поцелуем. чужие губы грубые и совсем не элегантные, плоские, но все-таки манящие. и на вкус тоже сухие и немного горчат, наверное, как и сок из розовых стеблей. розовый куст возвышается над ним каменной скалой, а еще он улыбается. Хуа улыбается в ответ, делая еще одну затяжку. — тебе не кажется, что уже достаточно? — говорит человек-роза, и Хуа Чэн усмехается то ли глупости этого утверждения, то ли уходя от дискуссии. еще одна рука щекочет его под челюстью, и Хуа честно пытается издать мурчащий звук в знак одобрения. он прикрывает глаза, тычась в центр этой ладони. — этот докурю и все, Цзюнь-эр, — звучит еще один ласковый голос, солнечный и теплый. Хуа Чэн делает еще одну затяжку, слишком сильную, и ласковый голос становится по форме, как три плюшевых треугольника. человек-роза бархатно смеется, гладя своим голосом Хуа по глотке, и ему так хорошо-о, что он весь прогибается в пояснице. жилистая ладонь скользит ему под майку, и это тоже очень приятно, хотя Хуа Чэн не помнит, чтобы директор снимал перчатки. — Хуа, я запомню эту твою шалость, — звучит над вторым его ухом, а вес чужого запаха и тела обнимает его. бархатная рука-перчатка скользит выше, сосков касается что-то шершавое и настойчивое — грубоватые, и оттого щекотные пальцы. юноша даже не пытается сдержать тихий стон. — не ругай его. особенно сейчас, — плюшевые треугольники пододвигаются ближе, ложатся рядом. они теплые и приятные на ощупь — Хуа Чэн пользуется возможностью, обнимая их талию. ткань шуршит о ткань, и под ними скрипит кровать. — потому что Сань Лан со всем согласится. треугольники хихикают, ложась ему на плечо, и Хуа пользуется возможностью: свободной рукой вплетается в чужой загривок, придвигая к себе совсем-не-острые губы, сминает их пьяно и так же пьяно сопит, раздуваясь ноздрями. косяк из его пальцев куда-то пропадает, а еще какая-то рука сжимает сосок чуть сильнее, массируя его тощую грудь, и он непроизвольно сжимает колени между собой, и чувствуя там не то зуд, не то напряжение, и глаза тоже зажмуривает, потому что иначе всего хорошего слишком много, и он бы просто лопнул от того, как ему приятно. — прямо со всем? — хихикают ему во второе ухо, и Хуа поворачивается навстречу, согласно мыча. его глаза разлипаются едва-едва, и видят только букет серебряных роз, и сам Хуа Чэн тоже весь как растение — вьется в четырех руках лозой, дышит влажным лесом и трепещет, как листья в солнечном ветру. и ласковые руки его за это хвалят: гладят от корней, по стеблю и к листьям, едва сжимают их между тех самых шершавых пальцев, но не рвут, он даже не сминается. с ним обращаются так нежно, словно обклеивают облачной ватой. — тогда ты прости уж, Сяньлэ, но я воспользуюсь возможностью. треугольники снова смеются в самое его ухо, и Хуа чувствует, как растет напряжение в паху от одного этого звука. еще от бархатных пальцев на его стебле и листьях, и губах на ключице. Хуа чувствует, как… нет, не падает, а парит на большом облаке из света и поцелуев. — Сань Лан, будешь послушным для нас? — Хуа-хуа, раздвинь ноги пошире. да, вот так, — рука сжимает внутреннюю сторону бедра, и кожей Хуа уже не чувствует тканевой преграды, как раньше. он хихикает «щекотно», снова выгибаясь. — хороший мальчик. — Цзюнь-эр, будьте сдержаннее. он такой открытый, не хочется делать ему больно. — ох, Сяньлэ… ты бы знал, какой он тугой, даже если расслаблен. Хуа Чэн стонет долго, но тихо, и по всему телу разрастаются колючие шипы роз — прикосновения мужчины дурманят, ласково душат, лишая любой воли. словно бы до этого она была. на языке вкус странный, но не неприятный. Хуа Чэн послушно открывает рот шире, обводя языком головку, а еще он сжимает немного губы и чувствует, как в нос упирается что-то теплое и терпкое. в горле щекотно, и он старается не закашляться, но ему и не позволяют — хватка в волосах крепкая, не дает двинуться и даже дернуться, а удовольствие парализует и того сильнее. — Сяньлэ, толкнись поглубже. он так сжимается… — хрипят розы, и Хуа Чэн чувствует, что его глаза вот-вот выпадут от того, как сильно они закатились — ему почти что больно. Гэгэ кончает в глотку, сжимает волосы на затылке до боли. у Хуа Чэна слезятся глаза, но их ласково вытирают, и сразу же ему становится так хорошо-хорошо-хорошо, что он стонет даже в мягкие губы. юноша слышит свой голос, но он слишком далеко, чтобы осознать — эти прерывистые, скулящие стоны из-за того, как резко толкается в него профессор. что-то теплое и твердое внутри достаточно скоро сменяется таким же теплым, но жидким, а хватка с бедер пропадает. Хуа хочет свести бедра вновь, осознав, в конце концов, свою наготу, но более худые руки ему не позволяют. удовольствие продолжает пульсировать в нем эхом, постепенно удаляясь, и Хуа снова чуть не скулит разочарованно. — Цзюнь-эр, посмотри, — тонкие пальцы раскрывают его, и Хуа знает, что нужно смутиться, но пространство все еще плывет, и он просто запрокидывает голову, открывая шею под треугольные поцелуи. — ну, ну, зачем, — пальцы расходятся шире, и что-то теплое, но жидкое вытекает из него небольшой лужицей. — хотя… розы серебрянно смеются, и Хуа вдруг чувствует еще один палец, но теперь он толще и длиннее, и с первого раза давит на ту точку, которая уже минуту или больше, или меньше, просит повторения ласки. Хуа слышит свои стоны, нарастающие по мере того, как давление становится чаще и чаще, сильнее и сильнее… а потом он кончает, дрожа и скуля в шею Гэгэ. ему наконец-то позволяют свести колени вместе, а еще он чувствует что-то теплое и тканевое, укутывающее его первым слоем, и что-то горячее и тяжелое — двумя сверху. Хуа сонно моргает, ища затухший косяк. что-то искомое по текстуре касается его губ, и он послушно делает затяжку, все же открывая глаза. в воздухе распускаются туманные розы.