Под молнии и гром

…Кипятильник неотрывно смотрела вслед уходящим, пока ночь не поглотила их, пока силуэты не растворились в непроглядной темноте Затопи. А потом зябко поёжилась. — Можем вернуться домой, — сказал Фархат. — А можем уйти. Прямо сейчас. Куда угодно. Сделаем, как ты захочешь. Кипятильник искоса глянула на него и едва слышно вздохнула. — Всё, что ты пожелаешь, — с нажимом повторил Фархат. — Мы уйдём, — Кипятильник на мгновение задумалась, шмыгнула носом, — но завтра. На свежую голову, спокойно… — Как скажешь… — начал Фарахт, и Кипятильник его раздражённо оборвала: — Да поняла я! Они медленно побрели в сторону дома. Кипятильник едва переставляла ноги — то ли от усталости и слабости, то ли после всех потрясений прошедшего дня. Фархат вынужден был подстраиваться под её шаг. Начал накрапывать дождь, но Фархат удержался, не стал поторапливать Кипятильник, посчитав за лучшее промокнуть, чем вызывать новую волну недовольства. Или, скорее, желая поберечь Кипятильник, на чью долю за последнюю пару дней выпало слишком много?.. Выкрашенная синей краской дверь оказалась распахнутой настежь. Кипятильник шагнула внутрь первой — чтобы обнаружить пустоту и темноту. Очаг потух, ветер носил по полу пыль и мелкий мусор… Она сделала ещё несколько шагов внутрь и остановилась. — Мы можем уйти… — снова начал Фархат. Кипятильник рухнула на пол там, где стояла. Фархат кинулся к ней, не зная, чего ожидать: истерики? обморока? очередного жуткого проявления её проклятия? Может ли Кипятильник убить себя своим горем? Она снова плакала. Слёзы катились по её щекам, она не пыталась ни сдержать их, ни вытереть — просто сидела на полу и плакала, безнадёжно и тихо. Это не были горькие рыдания, просто беззвучная тоска по всему, что в одночасье превратилось в пыль. Фархат опустился рядом, осторожно заключил Кипятильник в объятия — и она тут же прильнула к нему, сжала в кулаках его рубашку и, стиснув зубы, продолжила бесшумно плакать. А ему-то казалось, что она выплакала все слёзы ещё там, на крыше. Всё, что оставалось, это терпеливо ждать, пока слёзы кончатся. Фархат продолжал обнимать Кипятильник, слегка поглаживал по спине и зачем-то издавал какие-то успокаивающие звуки. Он даже себе не смог бы объяснить, почему и как это делал, но голосовые связки сами выталкивали мягкое: — Чш-ш-ш-ш. Всё будет в порядке. Чш-ш-ш-ш… Это ли помогло, или человеческий организм способен генерировать лишь ограниченное количество горя, но Кипятильник понемногу успокаивалась. Когда судорожно сжатые пальцы расслабились и отпустили его рубашку, Фархат аккуратно отстранился. Убедившись, что обессиленная Кипятильник смирно сидит на месте, он встал и сходил за водой. Здоровая рука Кипятильник дрожала, когда она подносила стакан ко рту, так что стекло задорно застучало по зубам, но ей удалось попить. — Как ты? — мягко спросил Фархат. — Да нормально, — выдавила Кипятильник. — Ну… насколько возможно. Она всё ещё сидела на полу, и что-то в её позе указывало на то, что встать прямо сейчас ей не удастся. В темноте Фархат не мог в полной мере рассмотреть выражение её лица, тёмные тени в глазницах превращались в чёрные провалы черепа. Хотя что гадать — Кипятильник была раздавлена. За всё ещё распахнутой дверью громко шуршал дождь, заливая Затопь водой — не морской, привычной, а чуждой, небесной. Фархат рискнул оставить Кипятильник ещё на несколько мгновений и запер дверь, оставив недружелюбную стихию снаружи, создав в доме слабую тень уюта. Он подумал о том, чтобы развести в очаге огонь, но сейчас казалось правильнее оставаться рядом с Кипятильник. Как только ей удавалось дотянуться до Фархата, она тут же хваталась за него, словно этот контакт был ей необходим, чтобы не терять связь с реальностью. Фархат похлопал себя по карманам и не без удивления обнаружил носовой платок — или, по крайней мере, отрез ткани соизмеримого размера и качества. Он не помнил, чтобы клал в карман нечто подобное и на мгновение задумался, кто мог его подложить: Макс? Ида? и какой ответ был бы страннее? Смочив лоскут в холодной воде, он мягко коснулся лица Кипятильник. Она в первый момент вздрогнула, но позволила умыть себя. Фархат прижал холодную влажную ткань к закрытым глазам Кипятильника, надеясь, что это уменьшит отёк. Ему хотелось хоть чем-то помочь, пусть какой-то частью сознания он и понимал, что особо нечем. Если бы он мог развернуть время вспять, на день назад… Или ещё раньше? Как давно ему надо было вернуться, чтобы всё исправить?.. Хотя толку гадать? — Тебе надо поспать, — негромко говорил Фархат, отгоняя эти мысли, — и когда ты отдохнёшь, утром, всё покажется не таким ужасным, как сейчас. Кипятильник глянула на него и слабо кивнула, признавая его правоту. Хоть из-за тёмных отметин было не так заметно, глаза у неё всё-таки опухли, и Фархат снова прижал к ним прохладную ткань, надеясь, что это поможет. Дыхание Кипятильник выровнялось, стало мерным и лёгким. Фархат не знал, сколько времени они просидели так, на полу в темноте посреди общей комнаты. За окном упругие струи дождя били в податливую пыль улиц, редкие молнии освещали комнату, гром тяжело и гулко отдавался в солнечном сплетении. Наконец, Кипятильник отстранила его руки от своего лица. Она выглядела обессилевшей и осунувшейся, но в глазах всё-таки появился знакомый упрямый блеск, с которым она неизменно отстаивала свою правоту и боролась против всего, что в очередной раз пыталось её убить. Это показалось Фархату хорошим знаком. — Давай мы уложим тебя спать, — он осторожно потянул Кипятильник вверх, стараясь не сделать ей больно. Она поднялась на ноги, пусть и стояла нетвёрдо. Обнимая её за плечи, Фархат мягко повлёк её в маленькую комнату. Он надеялся, что Кипятильник не будет сильно смотреть по сторонам: на пустой гамак Артура, одеяла Иды… Всё, что ей требовалось сейчас — это отдых. Никак не новый виток боли. К счастью, Кипятильник, казалось, вообще ничего не видела вокруг. Она всё ещё с трудом ковыляла и спотыкалась на ровном месте. Если бы Фархат не поддерживал её, она вряд ли добралась бы до постели. Он отдёрнул в сторону одеяло и усадил Кипятильник на кровать, пружины едва слышно звякнули. В темноте и тишине Кипятильник безмолвно таращилась на Фархата снизу вверх. — Давай, укладывайся, — постарался донести до неё свою мысль Фархат, — тебе надо отдохнуть, завтра ты почувствуешь себя значительно легче, сон исцелит тебя. Сейчас тебе надо лечь и расслабиться. Если хочешь, я сделаю тебе чего-нибудь тёплого попить, или просто укрою одеялом… Кипятильник не шевелилась, продолжая молча пожирать его взглядом. Фархату стало почти неуютно. — Я буду с тобой, — пообещал он, не зная, чего ещё сказать. — Рядом, прямо тут. Сейчас принесу свой спальник и лягу прямо рядом с кроватью, ты даже встать не сможешь, чтобы на меня не наступить. Спустишь руку и сразу меня нащупаешь, в любой момент. Я не оставлю тебя одну. Пристальный взгляд Кипятильник ввинчивался в Фархата, пригвоздив его к месту, не позволяя видеть и чувствовать что-то ещё. — Давай, тебе надо лечь… — снова начал Фархат, чувствуя в своём голосе едва слышные нотки беспомощности. Кипятильник не закипала, не ругалась, не спорила, только молчала и смотрела, и это оказалось слишком для него. Комната на мгновение осветилась яркой вспышкой молнии и погрузилась в темноту ещё более чёрную и непроглядную, чем до того. Фархат ощупью попытался взять Кипятильник за плечи и направить вниз, но она перехватила его за запястья, сжала неожиданно сильно. Подчинившись этому движению, Фархат позволил ей вести — Кипятильник направила его руки к поясу своих штанов. — Ты не хочешь спать в одежде, — понял Фархат, нащупав край грубой ткани, — конечно, она промокла, да, хорошо, сейчас, я помогу тебе раздеться. Не переживай, я не буду смотреть, я закрою глаза… Он вслепую расстегнул ей пуговицу, затем молнию ширинки. Конечно, у Кипятильника наверняка пальцы едва гнутся и руки трясутся, она сама не справится. Сейчас он поможет ей снять штаны, наконец уложит в кровать… Кипятильник снова перехватила его запястья неожиданно ловко и твёрдо, он только сейчас вспомнил, что она вообще-то травмировала одну из рук — в движениях этого совершенно не ощущалось. В следующую секунду Кипятильник прижала его ладони к своему животу. Фархат почувствовал, как его палец скользнул под резинку её трусов. Буквально на одну фалангу. Но. Но! Фархат не удержал отчаяния в своё голосе: — Лиза! Он осознал, что снова видит, — и наткнулся на неожиданно осмысленный и твёрдый взгляд Кипятильник. — Пожалуйста, — сказала она и повторила настойчивее: — Пожалуйста! — Лиза! — снова вырвалось у Фархата. Всё слишком спуталось и в одну секунду стало чересчур сложным. Кожа Кипятильник, которую он чувствовал ладонями, казалась ему слишком горячей — и сквозь закручивающийся внутри вихрь эмоций он успел подумать, не жар ли у неё. Она до сих пор не оправилась после яда, а потом ещё всё это… Слишком много. Конечно, она не может мыслить здраво. Конечно, нельзя поддаваться. Наутро она определённо пожалеет, если он позволит себе… — На тебя слишком много навалилось, ты перенервничала и сейчас не отдаёшь себе отчёт… — начал Фархат, пытаясь сохранять голос спокойным, — так что мы отложим всё до утра, и потом спокойно… — Да заткнись ты! — рявкнула Кипятильник и, схватив его за грудки, притянула к себе. На улице грохотал гром, а Кипятильник целовала Фархата так, словно всё остальное не имело никакого значения. Он никогда себе не представлял, как это могло бы быть. Думал об этом — да, хотел этого — определённо, но представить не пытался. И теперь понимал, что пытаться было бы глупо: это ощущение ни с чем сравнить бы не удалось. Он одновременно одеревенел от неожиданности и взорвался от ощущений. Соблазн поддаться был так велик..! Нечеловеческим усилием воли Фархат смог отстраниться. Он открыл глаза — когда только успел закрыть? — отпрянул прочь и, удерживая Кипятильника на вытянутых руках, словно она могла на него накинуться, очень спокойно сказал: — Сейчас совершенно точно неподходящее время для всего этого. Голос его прозвучал неожиданно хрипло, а дыхание оказалось сбитым. Он сам удивился. — Тебе плохо, ты ужасно себя чувствуешь, и сейчас тебе кажется, что это отличная идея, — продолжал Фархат, убеждая себя самого. — Но пожалуйста, поверь мне… У тебя рёбра сломаны! — попытался воззвать к голосу разума он. Ему до боли хотелось поддаться. — Да ты самый занудный человек, которого я встречала в своей жизни! — припечатала Кипятильник. Даже в темноте Фархат мог рассмотреть, как пылали её щёки. Несмотря на свой напор, она смущалась не меньше его — это придавало сил. — Я хочу, — признался он, чувствуя, что тоже краснеет. — Очень хочу. Просто… не так. Кипятильник продолжала мрачно смотреть на него снизу вверх, но кажется, её взгляд немного смягчился. — Ты такой хороший, — с тоской протянула она. — Спасибо, — на автомате поблагодарил Фархат. — Да это не комплимент, — вздохнула Кипятильник. Она расслабилась, чуть откинулась назад на кровати, и Фархат осознал, что продолжает нависать над ней, несмотря на то, что она давно его отпустила. Тут же стало неловко, он выпрямился, радуясь темноте — Кипятильник не могла увидеть, насколько он покраснел. Он сам боялся представить, как выглядел. Обычно смутить его было сложно, но этой ночью ничего обычного не происходило. — А ещё я никогда не… — начал Фархат, но договаривать, к счастью, не пришлось, Кипятильник хмыкнула: — Да уж ясное дело, — и тут же добавила с неожиданной мягкостью: — Там ничего сложного. Справимся. Она снова фыркнула, как-то неожиданно грустно. Фархат не удержался и тоже усмехнулся в тон ей. И сразу стало легче. Как будто этот обмен смешками разрушил всю неловкость и сложность. Как будто всё стало немного понятнее. Кипятильник хлопнула рукой по кровати рядом с собой, приглашая Фархата присесть, и он послушно опустился рядом. Кипятильник тут же прильнула к нему, подлезла под руку, прижимаясь к боку, осторожно пристроив травмированную руку поперёк живота. Дождь за окном шуршал почти уютно. У Фархата во рту пересохло. Странно, каких-то пять минут назад он обнимал Кипятильник — и в этом не было ничего особенного. Сейчас же Фархат с болезненной отчётливостью осознавал, что их разделяют какие-то два жалких слоя ткани — сущая мелочь, не стоящая внимания. Он чувствовал жар тела Кипятильник, едва ощутимый исходящий от неё запах, щекотную жёсткость её волос, её мягкость… там, где она была мягкой. Он почувствовал, что снова краснеет, хотя куда уж дальше. Легко было не задумываться об этом, пока Кипятильник оставалась недоступной — то есть, он ведь даже не пытался никогда сблизиться больше того, что было. Довольствовался тем, что имеет, и не хотел рушить хрупкое равновесие. Кипятильник просто была где-то рядом, всегда была рядом, как и все остальные, и это его почти полностью устраивало. Но после того, как она его целовала с таким пылом, пути назад больше не было… — Ты будешь сегодня спать со мной, — неожиданно заявила Кипятильник откуда-то у него из-под мышки. — Я сразу сказал, что буду рядом, — напомнил Фархат, — сейчас ты меня отпустишь, и я принесу спальный мешок… — Да нужен мне твой дурацкий мешок! — рявкнула Кипятильник. — Со мной! В моей кровати! — Я совсем не уверен, что это хорошая идея, — покачал головой Фархат. — Во-первых, ты ещё слабая после яда и пережитого стресса, тебе надо хорошо отдохнуть; во-вторых, твои травмы после падения, я не хочу случайно что-то задеть и сделать тебе хуже и больнее, а в-третьих… — он втянул носом воздух и всё же нашёл в себе храбрость признаться, — в-третьих, мне очень сложно сдерживаться и сохранять ясность ума даже просто сидя рядом с тобой. Кипятильник явственно захихикала. Немного обидно, но в целом, справедливо. — А ты не думал, что в этом и состоит мой коварный план? — поинтересовалась она. — Лиза… — вздохнул Фархат. Кажется, он открывал новую грань Кипятильник, которая прежде не была ему знакома. И эта грань немного пугала. Хотя определённо не расстраивала. — Да не бойся, я не собираюсь тебя провоцировать, — сжалилась Кипятильник. — Просто… Теперь настала её очередь делать глубокий вдох и собираться с чувствами. Фархат на мгновение порадовался, что страдает не он один. — …я не могу тебя отпустить ни на минуту, — призналась Кипятильник крайне недовольным голосом. — Ты шаг в сторону делаешь, и мне уже плохо. Поэтому придётся тебе быть так близко, чтобы я тебя чувствовала каждую секунду. Фархат запрокинул голову и закрыл лицо ладонью, пытаясь справиться с чувствами. — Что ты со мной делаешь… — пробормотал он. Это было чересчур. Фархат чувствовал, как сердце бьётся изнутри о грудную клетку, которая вдруг стала слишком тесной. Такое признание… Слишком. Слишком! Вся эта ночь определённо была слишком! И неистовая стихия это только подтверждала. — Хорошо, — сдался он, — я буду спать с тобой, всё равно ничего хуже уже случиться не может, а утром мы спокойно поговорим, решим, что делать дальше… — Да-да-да, — раздражённо перебила его Кипятильник. — Всё утром, я уже уяснила. — Тогда давай спать, — предложил Фархат. Чем быстрее ему удастся уснуть, тем скорее это самое утро настанет. Он не видел другого способа пережить эту странную ночь. Кипятильник выскользнула из его объятий и принялась стаскивать штаны. — Да чего? — буркнула она, встретившись с ним взглядом. — Не могу я спать одетой, тем более в мокрое. Фархат не знал, каким богам молиться, так что мысленно попросил саму Затопь, чтобы она послала ему сил и терпения. Никогда в жизни ему не требовалось столько самообладания, как сейчас. Была ли хоть малейшая вероятность, что Кипятильник сжалится над ним?.. Конечно же нет. Он встал с кровати, позволяя Кипятильник нырнуть под одеяло. — Двигайся к стене, — попросил Фархат и сам внутри посмеялся над собой: ложится с краю, как будто оставляя себе возможность для побега. Вообще, неплохая была идея. Дождаться, пока Кипятильник уснёт, и сбежать на пол. Воодушевлённый этой мыслью, он попытался прилечь сам — и тут же нарвался на меткий и довольно болезненный пинок. — А ты куда в одежде полез? — грозно поинтересовалась Кипятильник. — Ты грязный весь. Раздевайся. Ну конечно. Глупо было ожидать другого. Кипятильник определённо собралась сегодня довести его до края. Обиднее всего, осознавал Фархат, послушно снимая одежду, что он терпел всё это только по собственной воле. Только потому что считал, что так нужно и правильно. Проще простого было бы расслабиться и следовать своим желаниям, и пусть Кипятильник бы осталась сама виновата во всём, что случится или не случится. Но он просто не мог так поступить, слишком уж ему было не наплевать на неё и всё, что между ними, кажется, наконец-то получалось. Кипятильник, наверное, права, он слишком хороший и это не комплимент. Набрав в грудь побольше воздуха, словно перед погружением в воду, Фархат лёг в кровать. Сразу стало очень жарко. Кипятильник ворочалась рядом, устраиваясь удобнее, и всё, о чём мог думать Фархат, это о её голых ногах. Даже ничего внятного и связного, в голове только и крутилось: ноги Лизы. Голые. Вот они. Ноги. Касаются. Кожа горячая. Голые ноги. Лизы. Кипятильник. — Ты не могла бы поменьше шевелиться, — попросил Фархат, чувствуя, что во рту пересохло. Слишком, слишком жарко. — Да эта кровать точно не для двоих… — проворчала Кипятильник и тут же замерла. Комнату снова осветил всполох молнии. Фархат не шевелился и даже не дышал. Всего пару дней назад Кипятильник точно так же лежала в этой кровати с другим парнем. Ничего не было, он знал это точно, потому что спал в той же комнате, но всё же… — Ему негде было спать, — деревянным голосом сообщила Кипятильник. — Ага, — отозвался Фархат. Обычно он не испытывал недостатка в словах, но тут они вдруг неожиданно закончились. Он вопреки всякому здравому смыслу чувствовал, как все его внутренности покрываются коркой льда. Лучше было бы не вспоминать о той ночи, тем более, что Артур ушёл из их жизни и никогда в неё не вернётся, но Фархат уже не мог перестать об этом думать. Кипятильник напряжённо засопела, Фархат чувствовал, как ходит ходуном её грудь. — Да мне хотелось, чтобы ты хоть немного психанул! — взорвалась Кипятильник. — Чтобы приревновал! Ты же никогда не показывал, вечно такой спокойный! Мне хотелось знать наверняка! Облегчение разлилось по телу оглушающей волной, даже в ушах зашумело, Фархат почувствовал, как уходит из мышц напряжение. Ему нужно было услышать эти слова. — Я приревновал, — признался он, — и мне было очень неприятно и тревожно от этого, но психовать я не умею, извини, что я такой спокойный. Кипятильник совсем легонько двинула его кулаком в солнечное сплетение, и он охнул. — Больше можешь не ревновать, — буркнула Кипятильник. — Меня никто кроме тебя не интересует. И вот, снова! Она говорила подобные слова так легко и честно! Да, огрызалась, грубила — но всё-таки говорила! Для Фархата это казалось чем-то невообразимым. — Всё равно тебя даже так спровоцировать не удалось, — проворчала Кипятильник. — Если бы не эта заварушка, ты бы ещё сто лет не показывал, что у нас это взаимно… Фархат мог бы сказать, что она тоже не больно-то явно выражала свои чувства, скорее наоборот — со стороны можно было подумать, что она его терпеть не может. Но какой был бы смысл в его словах? Они двое, похоже, стоили друг друга. Негативное напряжение ушло, оба расслабились и под одеялом снова стало нестерпимо жарко. Кипятильник опять заёрзала, пытаясь найти удобное положение, зашипела недовольно — и Фархат слишком отчётливо вспомнил, что делит узкую и тесную кровать с девушкой, о которой так давно мечтал. Он сглотнул и попытался отстраниться, но только протестующе заскрипела и закачалась сетка. Кипятильник сильнее прижалась к нему — возможно, даже не специально, но это не имело значения. Фархат почувствовал, как её колено скользит по его ноге. Где-то вдалеке громыхнул гром. Зря Фархат повёлся на все эти уговоры и манипуляции. Но он просто не мог ей отказать. А теперь опять приходилось прикладывать какие-то нереальные усилия, чтобы держать себя в руках. Сердце билось тяжело и гулко, всё тело словно потяжелело и налилось огнём. Пришла эрекция, сильная и быстрая, член упёрся в живот Кипятильник. Фархату казалось, что вся кровь отлила туда, но щеки почему-то снова запылали. — Прости, я не могу это контролировать, — пробормотал он. — Да сочту за комплимент, — мурлыкнула Кипятильник. Она сделала какое-то движение, как будто попыталась потереться об него, но тут же поморщилась. Всё-таки травмы давали о себе знать. Только мысль об этом удерживала сейчас Фархата — он не хотел навредить Кипятильник. Любое его неловкое движение — и ей станет больно. Так что лучше было не шевелиться. И ей лучше было бы не шевелиться. Фархат стиснул зубы и попытался медленно дышать, пытаясь успокоиться и отвлечься. И в этот момент Кипятильник снова его поцеловала. Настоящая подлость с её стороны. А он ведь так хорошо держался! Но не ответить на поцелуй он никак бы не смог. Боясь лишний раз шевельнуться, Фархат растворялся в ощущениях. За окном громыхало и шуршало, но в комнате словно сгустилась тишина, разрываемая лишь тяжёлым дыханием. Фархат со всей осторожностью положил руку на талию Кипятильник — и та сразу же прервала поцелуй, болезненно охнула. — Прости, — тут же отдёрнул руку Фарахт. — Не шевелись, — выдохнула ему в губы Кипятильник. — Я сама всё сделаю. «Что сделаешь?» — хотел спросить Фархат, и тут пальцы Кипятильник обхватили его член. Слова беззвучно забурили в глотке, не найдя выхода наружу. В голове стало восхитительно пусто. Не осталось ни одной связной мысли, только неестественно острые ощущения прикосновений и движения. Ладонь Кипятильник скользила вверх и вниз, и каждое движение отдавалось тягучим, почти болезненным удовольствием. Дыхание стало тяжёлым. Мир вокруг исчез, остались только самые простые и яркие чувства. Всё, что мог осознавать Фархат — что шевелиться ему нельзя. Юркой серебряной рыбкой промелькнула мысль предупредить, что финал близок — и тут же стало слишком поздно. Ощущения вспыхнули ударом молнии, раскатились по телу громом. Спазм выгнул и словно иссушил изнутри, оставил лишь гулкую пустую оболочку, которая пыталась вспомнить, кто она и где. Фархат тяжело задышал и только в этот момент обнаружил, что задержал дыхание. Открыл глаза — и осознал, что успел закрыть. Рука Кипятильник всё ещё накрывала его член. Выражение лица при этом у Кипятильник было крайне хитрое. — А ты, я смотрю, собой довольна… — с трудом пробормотал Фархат. — Да ты недовольным тоже не выглядишь, — хмыкнула Кипятильник и скомандовала: — Убери одеяло, руки вытереть надо. Как будто не произошло только что ничего особенного! Хотя в какой-то невообразимой мере так и было. Кипятильник прямо-таки излучала ощущение естественности и правильности того, что только что сделала. Она вытирала руки прямо об одеяло в ногах, очень уверенная в своём решении. И какая-то часть Фархата, чересчур утомлённая событиями минувшего вечера и слишком впечатлённая тем, что только что произошло, взяла верх. Он сдался. Дотянулся до лежащей на полу рубашки и вытер остатки спермы с члена и живота. Утром он помоется и найдёт чистую рубашку, а сейчас сойдёт и так. В самом деле, можно в кои-то веки не быть слишком хорошим и правильным, он же всегда только к этому и шёл. Кипятильник снова улеглась рядом, на этот раз спиной, прижалась к Фархату по всей длине. Теперь под одеялом уже не было такого нестерпимого жара напряжения, напротив, в комнату начала просачиваться сырая прохлада улицы. Фархат приобнял Кипятильник, тоже прижался теснее, сохраняя тепло. Аккуратно дотянулся и поцеловал в шею, прямо под линию волос — и не без удовольствия отметил, что дыхание Кипятильник на мгновение сбилось. У него ещё будет шанс отыграться за эту ночь. — Завтра утром, — сказал Фархат, — мы ещё поговорим. Всё должно быть правильно. Голос должен был звучать очень строго, но получилось скорее сонно. — Я тебя ещё научу плохому, — мурлыкнула в ответ Кипятильник. Впрочем, в её голосе тоже побеждала усталость. Буквально несколько секунд спустя Фархат услышал мерное сопение и почти сразу же провалился в крепкий сон сам. Гроза укатилась прочь из Затопи, унесла с собой резкие вспышки и грохот, стихия наконец-то успокоилась. Комнату наполнял лишь тихий шорох дождя.