В сердце врага

      Я прокрался вдоль затененных бараков, затаив дыхание и оглядываясь прежде чем проскользнуть в дверь лазарета. Ладонь холодил флакон, спрятанный в кармане вместе с коркой хлеба. Я уже несколько дней приходил сюда, навещая того мальчика, которого избили надзиратели. Оказалось, его зовут Симон, он жил в Мюнстере и мечтал стать музыкантом.       Он лежал, свернувшись на боку, когда я подошел.       – Эй, - прошептал я, аккуратно тронув его плечо.       Его веки распахнулись, и он слабо улыбнулся.       – Дитер…       – Тут есть кое-что для тебя.       Я вытащил из рукава флакон, протягивая ему это вместе с хлебом.       – Съешь, а потом выпей. Станет получше.       – Спасибо, — прохрипел он, удивленно раскрыв глаза и беря еду и лекарство. Его руки дрожали, но он обращался с этим всем, как с сокровищами.       Некоторое время мы сидели молча, не зная, что сказать, и надо ли. Но затем Симон посмотрел на меня, и в его больших карих глазах вспыхнула искра.       – Хочешь анекдот расскажу? — спросил он и улыбнулся с забавным озорным выражением лица.       – Давай, – сказал я, с изумленным любопытством глядя на него.       – Почему ученые не доверяют атомам?       Я пожал плечами, уголки моего рта дернулись.       – Потому что атомы тоже не доверяют ученым! – он рассмеялся, звук настолько редкий и полный жизни, что он меня испугал.       А затем я тоже рассмеялся, хоть и совсем не понял шутку. На этот краткий миг колючая проволока и сторожевые вышки отошли на второй план. Мы были просто подростками, которые болтали и шутили, находя кусочек нормальности среди хаоса.

***

      Я пришел и на следующий и еще через один день, еще через несколько. Я каждый раз находил время и силы после изнурительных работ на территории, чтобы прийти к Симону и ненадолго забыть обо всем.       В тот день мне удалось пойти к нему пораньше. Тени только начинали удлиняться, когда я двинулся в лазарет, сжимая в руке пару кусочков огурца. Отчего-то мне было не по себе и даже шаги давались тяжело.       – Симон? – позвал я, переступая порог, но его имя прозвучало в пустоту.       Его кровать, обычно встречающая меня скомканными простынями и его худощавой, свернувшейся в калачик фигурой, стояла аккуратно заправленной и словно нетронутой. Никаких его следов.       – Симон!       Я позвал еще раз, на этот раз громче, мой голос дрогнул от подступающей паники. Ничего. Просто эхо моего собственного страха, отскакивающее от стерильных стен.       Я метался между кроватями, всматриваясь в лица других спящих пациентов в поисках этих больших карих глаз. Но их там не было. Его там не было. Моя грудь сжалась, дыхание стало коротким, резким. Где он мог быть? Они бы не... нет, я не мог позволить этой мысли закончиться!       – Извините, — сказал я, подходя к медсестре на ее посту со всем спокойствием, на которое был способен. – Вы видели Симона Бернштейна?       Она нехотя оторвалась от тетради с записями, на ее лице застыла маска безразличия. Но прежде чем она успела ответить, позади меня послышались тяжелые шаги.       – Дитер Либерт. Что ты здесь делаешь? – Голос охранника звучал угрожающе, холодно и грубо.       Я медленно повернулся, пытаясь найти правдоподобное оправдание.       – Эм, просто ищу своего друга. Он… он болен.       – Визит окончен. Тебя ждет герр главный надзиратель.       Я вздрогнул и замер. Из-за моего промедления рука охранника двинулась к дубинке на его поясе, обхватывая ее, и у меня по спине пробежала дрожь.       Мой взгляд в последний раз метнулся к медсестре, но она уже не смотрела на меня, вернувшись к своим документам.       Симон стал больше, чем просто товарищем по заключению; он стал моим другом, маяком надежды в мире, окутанном отчаянием. Мне было необходимо знать, что с ним. Потому что в этом месте, где ненависть возведена в абсолют и закон, наша неожиданная дружба стала моим единственным утешением.       – Пошел, ну! — рявкнул охранник.

***

      Меня втолкнули в уже знакомую мне холодную, пустую комнату, где как всегда с непроницаемым суровым лицом ждал Гессе. В тот день, когда я рисовал его портрет, мне показалось, что в нем есть что-то человеческое, но сейчас его взгляд был острым, как лезвие.       – Сядь. — Скомандовал он.       Стул подо мной казался ледяным. Я послушался, отчетливо ощущая удары собственного сердца.       – Дитер Либерт, — начал Гессе размеренным и жестким голосом. – Ты проводил довольно много времени с заключенным Бернштейном, не так ли?       Мое горло сжалось.       – Он… ему нужна была помощь, — пробормотал я.       – Помощь? – Тон Гессе превратил это слово в нечто мерзкое. – Или между вами есть что-то… – он сделал паузу, сверля меня взглядом, – более незаконное?       Я энергично замотал головой.       – Нет! Ничего такого. Мы просто друзья.       – Друзья, — повторил он, и его интонациях проскользнуло не то презрение, не то отвращение.       Он наклонился вперед, сцепив руки вместе, его взгляд не отрывался от моего. – Скажи мне, Дитер, ты когда-нибудь вступал в… неподобающие отношения с Симоном или с кем-либо другим мужчиной?       – Никогда! – выпалил я.       Мой пульс участился, а мысли заметались. Это даже звучало неправильно! Почему он спрашивает меня о подобном?!       Губы Гессе скривились в усмешке.       – Ты прокрадывался к нему по ночам, носил еду… звучит подозрительно, понимаешь?       Я кивнул, чувствуя, как от его слов у меня сжимается горло.       – Где Симон сейчас? — спросил я, отчаянно пытаясь узнать хоть что-то о друге. Вопрос прозвучал шепотом, хрупким на фоне его давящих обвинений.       – Молчать! — огрызнулся Гессе. Его кулак ударил по столу, заставив меня подпрыгнуть. — Здесь вопросы задаю я. Это ясно?       – Кристально, — пробормотал я, но все, о чем я мог думать, это Симон, его улыбка, его смех, то, как он делал мой мир чуть более выносимым. И как я не застал его в лазарете. – Я просто хочу знать, где он, — совсем тихо сказал я, смотря в глаза Гессе.       – Твоя озабоченность им принята к сведению, — заявил Гессе, его голос наполнился презрением. – И она не соответствует ценностям Рейха.       Я уставился на него, сжав руки в кулаки под столом.       – Или Вашим ценностям? — слова вылетели прежде, чем я успел их остановить.       – Прошу прощения? – Серые глаза Гессе сузились, и стали еще более светлыми и ледяными.       – Симон мой друг. А грязь между нами надумали вы! — воскликнул я, на этот раз громче.       На мгновение комната замерла. Затем рука Гессе просвистела в воздухе, остановившись всего в нескольких сантиметрах от моей щеки. Его дыхание обдавало мое лицо, я чувствовал это остро, сжавшись и зажмурившись.       – Я мог бы казнить тебя за такую ​​наглость, Либерт, прямо здесь. — Прошипел он сквозь стиснутые зубы.       – Так чего же не казнили?! Он проигнорировал меня, обернувшись к двери, где уже стоял Бауэр, как стервятник в ожидании падали.       – Увести его. Неделя в карцере остудит твой пыл. Посмотрим, как ты тогда заговоришь.       Бауэр схватил меня за руку настолько крепко, что она онемела, пока он тащил меня из кабинета по тускло освещенным коридорам.       Карцер представлял собой крохотное пространство, стены которого будто сжимались, как кулак. Дверь захлопнулась за мной, оставив наедине с сыростью, темнотой и мыслями о Симоне.

***

      Не знаю, сколько прошло времени, сколько часов, дней, неделя?.. Я плохо переносил это. Вокруг холодный камень, от которого никуда не деться, черная как смоль бесконечная пустота, где время потеряло смысл. Никто и не думал выпускать меня отсюда. Они просто швыряли еду, как животному, не говоря ни слова. Чтобы скоротать часы, я пытался рисовать, вслепую выцарапывая фигуры на грязном полу и представляя, какие они. Образы дома, родных, улыбка Симона. Но руки тряслись и в темноте рисунки все равно были невидны. Мои мысли становились всё более хаотичными и затуманенными, превращаясь в лихорадочный бред. Мне казалось, я слышу голоса: вот отец гладит меня по волосам, рассказывая о далеких странах, вот мама, как в детстве, напевает песню…       – Либерт. Вставай.       Дверь со скрипом открылась. Резкий свет ударил мне в глаза, и чьи-то руки грубо дернули меня вверх. Ноги подкосились, но Бауэр, а это оказался он, просто поволочил меня за собой.       – Иди, жидёнок, — проворчал надзиратель, но я едва мог стоять, не говоря уже о том, чтобы идти.       Снова это помещение, снова Гессе и его взгляд на меня, как хищника на добычу.       – Садись, — приказал он.       Я больше рухнул, чем сел, перед моими глазами всё расплывалось. Гессе подошел ближе и заговорил:       – Твоего Симона отправили в газовую камеру.       Его слова прорвались сквозь туман в моем мозгу.       – Что ты сейчас чувствуешь, Дитер?       Комната закружилась. Мое сердце сжалось. Симон. Веселый, добрый мальчик, мечтавший о музыке. Умер. Как будто он был никем. Слёзы обожгли мне глаза, в горле встал ком.       – Отвечай мне, — настаивал Гессе, не сводя с меня взгляда.       – Симон… — я задыхался, мой голос потерял все оттенки.       И почему-то помещение вдруг накренилось. Стены, пол, лицо Гессе — все растворялось во тьме. Я протянул руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь, за что угодно… но схватил только пустоту. А потом даже это исчезло, я потерял сознание.

***

        Я то впадал в осознание, то терял его. Надо мной нависали призрачные фигуры. Странные руки прикасались ко мне. Вокруг доносились обрывки слов, но я не мог уловить их значения.       Боль. Тело болело, голова весила тонну. Но мне удалось приоткрыть глаза. Стерильные белые стены. Резкий запах антисептика. Я в лазарете?       Медсестра склонила надо мной морщинистое лицо, бесстрастно проверяя мой пульс и температуру. Позади нее я увидел Гессе, неподвижно стоящего в углу. Наши глаза на мгновение встретились, но он поспешно отвернулся.       На меня нахлынул стыд. Гессе видел мою слабость, мои слезы, обморок. Мне хотелось просто исчезнуть под тонким серым одеялом.       Медсестра оставила меня. А Гессе приблизился с резким стуком ботинок по полу. Он остановился у изножья кровати, глядя на меня сверху вниз. Я ожидал увидеть на его лице отвращение или презрение. Услышать очередной извращенный допрос. Но вместо этого его лицо выглядело… обеспокоенным?       – Ты останешься здесь, пока твое здоровье не улучшится, — сказал он незнакомо мягким голосом. – Я поручил персоналу дать тебе дополнительные пайки.       Я посмотрел на него в замешательстве. Этот холодный, жестокий человек, который меня мучил и унижал, теперь проявил ко мне нечто вроде доброты. Я открыл рот, но слов не вышло.       Гессе же резко повернулся и вышел из комнаты. Показалось ли мне, что в его глазах промелькнул краткий проблеск человечности?

***

      Следующие несколько дней прошли в тумане лихорадки и прерывистого сна. Медсестры относились ко мне равнодушно, но при каждом приеме пищи приносили дополнительную еду — свежий хлеб, яйца, один раз даже яблоко.       Когда у меня наконец спала лихорадка, я проснулся и обнаружил, что на моей кровати появилось второе одеяло. Потертое и изъеденное молью, но оно казалось роскошью после ночей в карцере на полу.       Я почему-то чувствовал, что за этими маленькими удобствами стоит Гессе. Но почему? Чего он от меня хотел? Вряд ли ведь ему знакомо сострадание или чувство вины.       Но он приходил почти каждый день, проверял меня. Я пытался найти ответы в его глазах, в голосе, движениях. Но выражение его лица оставалось непроницаемым, не выдавая ничего.       Лишь однажды, уходя, он повернулся и тихо сказал:       – Рад видеть, что тебе становится лучше.       Я посмотрел ему вслед, смущенный и совершенно сбитый с толку. Он олицетворял все, что я ненавидел в этом месте. А теперь, скрыто, но заботился обо мне? Я его вообще не понимал! Возможно, Гессе более сложный, чем я предполагал? Я не был уверен ни в чем. Но внутри меня загорелась слабая искра надежды, хоть я и не знал, на что мне надеяться.

***

      Посреди ночи я резко проснулся с колотящимся сердцем. Что-то было не так. И, спустя секунду, я понял, что именно. В темноте возле моей кровати маячила фигура. Я моргнул, пытаясь понять, кто это был. Гессе? Нет. Высокий мужчина в медицинском халате. Я не помнил его здесь прежде.       Когда мои глаза привыкли, я увидел, как его тонкие губы скривились в улыбке. А глаза смотрели холодно, оценивая меня.       – Добрый ночи. Дитер, верно? Я доктор Шнайдер. Захотелось проведать тебя лично.       Его голос звучал ровно и вежливо, но что-то в его присутствии наполняло меня страхом.       – Г-где медсестра Марта?       – О, не волнуйся, она спит крепким сном и не помешает нам. А мы с тобой приятно поболтаем, только мы вдвоем.       Он сел на край кровати, слишком близко и очень неуютно. Я прижался спиной к стене. Его близость отталкивала меня.       – Гесси так много о тебе говорит. Кажется, он… обеспокоен твоим здоровьем. – И без неестественная улыбка Шнайдера превратилась в оскал. – Как трогательно. Я не знал, что наш стальной офицер на такое способен. Ох уж эта опрометчивая молодость на таком высоком посту…       Мое сердце замерло. Кажется, небольшая забота Гессе обо мне привлекла лишнее внимание. И что теперь будет?       – Какой преданной нянькой он стал. Дополнительная еда, одеяло… – Шнайдер наклонился, его горячее дыхание касалось моего лица. — Скажи мне. Оказывал ли он тебе еще какие-нибудь особые… услуги? Или, скорее, ты – ему?       Я отвернул, щеки горели от страха и непонятного стыда. Шнайдер холодно рассмеялся.       – Не нужно отвечать. Я вижу, что вы двое сблизились. – Он резко отстранился, роясь в кармане своего халата. — Что ж, давай позаботимся о том, чтобы ты немного отдохнул от его внимания.       Я успел лишь повернуть голову, заметив блеснувшую в руке доктора иглу.       – Не надо!..       Но, прежде чем я успел дернуться, он воткнул шприц мне в шею. И тут же мое тело начало стремительно тяжелеть, утрачивая способность двигаться. Последнее, что я увидел, это улыбка Шнайдера, нависшего надо мной. Затем темнота.