Blinded by Dark Sun

      Олдрик видел юного бога всего дважды. Первый раз, затаившись в тени большого камня бесформенной бездонной сущностью, он наблюдал, как летят в мишень на дереве золотые стрелы, выпущенные из-под тонких сильных пальцев. Его фарфоровое лицо выражало неживую растерянность, когда он оборачивался вокруг себя, потревоженный ощущением наблюдения, а под кожей подрагивали миниатюрные тугие мышцы. Олдрик смотрел за каждым изящным движением и у него слюнки текли от мыслей, сколько силы и жизни было в тонких и нежных чертах, какой чистой и сладкой должна была быть его плоть, плоть юного бога.        И ни одна пища больше не приносила ему ни наслаждения, ни насыщения.        Второй раз он видел его сидящим на серебряной пластине, напоминающей круглый праздничный поднос, края которой были перепачканы старой засохшей кровью. Беспомощный, хрупкий, обездвиженный - его было настолько до слёз жаль, что Олдрик потерял дар речи. Дитя, не питавшееся ничем, кроме лунного света, не осквернённое болью и страхом, оказалось загублено и опорочено, сидя в собственной крови перед ликом смерти самой мерзкой и унизительной.       Ну разве не жаль?..       Он был похож даже не на игрушку - на сахарную фигурку. Бледный до белизны, с мягкими молочными волосами и до хруста тонкими косточками, Гвиндолин был таким маленьким, что Олдрик мог бы проглотить его целиком.  Он сам же - напоминал огромного чёрным опарыша, противно извиваясь жирной лоснящейся тушей в подгнившем мясе лишенного пламени человечества. Ему, покровителю глубин, поклонялись многие, многие приносили ему пищу, дабы не быть самим съеденными: поначалу Олдрик ел простую человечину. Ел, ел, и ел, напитываясь болью и грехом и не замечая, как раздувает его бесформенную почерневшую тушу, как он сам теряет человеческие черты, и насколько он алчет крови. Это более был не охотничий азарт, не месть, не звериное желание чужой смерти: из простого сумасшедшего Олдрик превратился в бездумное мерзкое существо, жрущее всё, что подвернётся ему под руку, разборчивый меньше, чем свинья, и дуреющий от своего обжорства.       И только кровь бога могла вернуть ему прежнее подобие человеческого лика.       Не зная заранее и не приглядываясь, едва ли можно было различить, женщина это или же просто не успевший возмужать юноша, и Олдрик, более из пошлого любопытства, чем из простой необходимости лишить свою даже не добычу - трапезу - обёртки, приподнял подол белоснежного платья. Змеи, задушенные тугой верёвкой, безвольной плетью стелились от колен юного бога к краям подноса. Ползучие гады, посмевшие быть к Гвиндолину напозволительно близко, погибли, судя по всему, ещё тогда, когда Понтифик нёс угощение своему господину, и теперь отравляли юного бога своим трупным ядом, делая его вялым и болезненным на вид, как заморенная лесная зверушка, обессилевшая быть потехой смеющимся бездушным взглядам. Олдрик же, глядя на Гвиндолина, даже не улыбнулся. Ему хотелось рыдать.       Трупы, особенно рептилий, отвратительно горчили. К юному богу потянулась кривая огромная рука с острыми слоящимися ногтями, и Олдрик, охватив обе его ноги под коленями, дёрнул пучки змей за головы, отрывая от его тела с противным влажным скрежетом. Гвиндолин даже не закричал.       Выбросив несъедобные куски, Олдрик освободил пригодную в пищу плоть от всего лишнего, оставив лишь причудливое резное кольцо на пальце и тяжелый шлем с острыми лучами. Шуршащая полупрозрачная ткань расходилась точно вафельная бумага, обнажая изящное тело с неестественно правильными изгибами. Во имя пламени, он жил и умирал лишь ради этой трапезы.       У Олдрика был серебряный нож и серебряная вилка, благо у него ещё оставались руки. У Гвиндолина были серебряные слёзы, непроизвольно текущие из-под шлема, пока Одрик отпиливал тупыми зубьями некрасивые куски от его ног. Внезапно отвлекшись и бросив приборы, пожиратель богов ласково погладил Гвиндолина большим пальцем по голове.        И о чём могло думать перед съедением это нежное создание?       Наслаждаясь сиплым агоническим дыханием, Олдрик принялся по кругу обгрызать обвисшие сухожилия с каждого колена. Он, жадно причмокивая, высасывал из сустава жидкость, скопившуюся там после того, как Понтифик неаккуратно схватил его. Сустав упруго похрустывал на зубах, ещё горячий, пока весь не распался на кусочки. Покровитель глубин с наслаждением сглотнул и принялся за второй. Гвиндолин не выдержал и в голос закричал.        Олдрик отвлёкся от его ног и, взяв в руки целиком, поднёс к подобию лица, вдыхая сладкий запах и слыша сквозь тонкие рёбра, как колотится его сердце. В следующее мгновение острый ноготь разорвал кожу между ребрами, будто это было крыло бабочки. Кровь у юного бога была похожа на человеческую, но гуще и бесцветнее, будто действительно начала стыть в жилах.       Слизав проступившую влагу, Олдрик, как змей, прижался щекой к едва заметной мягкой припухлости на его груди, указывающей ни то на возраст более юный, чем сперва показалось покровителю глубин, ни то на недостаточность иллюзии, слабеющей тем больше, чем глубже под землёй и дальше от Луны оказывался юный бог. Гвин был жесток к воле своего младшего сына.        Какое унижение.       Повернув тело головой от себя, Олдрик провёл языком между обгрызанных культей, оставшихся от его ног и утробно зарычал, чувствуя, как извивается измученное тело в его ладони. Будь Гвиндолин просто питательным мясом, он бы уже давно оказался в пасти, но нечто последнее, оставшееся в Олдрике от человека, на мгновения странно заглушало голод.  Ложь была действительно сладка на вкус, и тем приятнее было, что пожирателю богов даже не пришлось пускать ему кровь, чтобы коснуться внутренностей.        Оставайся он человеком - возжелал бы его.       Шершавый язык под отвратительное чавканье скрёб фальшивую плоть изнутри, и Гвиндолин, смирившийся стерпеть лишение жизни, но не чести, впервые попытался вырваться. Олдрик испугался, просто от неожиданности, и его будто ударили по голове, и выронил угощение. Гвиндолин упал, и с его головы свалился шлем, обнажая идеальное юное лицо и живые разгневанные глаза.        Обездвиженный, бессильный, бесстрашный.       У Олдрика в глазах темнело от его красоты, настолько, что, моргая, он на мгновения слеп, но даже в кромешной тьме видел свет своего тёмного солнца.        Своего. Своего. Своего.        …Его кости, пористые и мягкие, были бы похожи на корни водяных лилий, растущих на отравленных мелких водах Анор Лондо. Больше напоминающие грязные лужи, эти водоёмы были подобны мрачному камню крепости, из окон которого светило тёмное солнце. Тёмное солнце острым лучом на золотом шлеме пронзило насквозь бездонное сердце Олдрика.        Одним движением Олдрик разломил его плечо и жадно припал губами к мягкой красноватой массе внутри кости. Поглощение, растворение его нежной плоти в своей бесформенной массе - ближе, чем любое соитие, прекраснее и живительнее, чем любое пламя. В какой-то момент Гвиндолин перестал вырываться, и руку его, грубо отделённую от тела, Олдрик поедал, смакуя каждый кусочек, облизывая каждую мелкую косточку тонкой кисти, пока юный бог смирно лежал у него в свободной руке, очень бледный и очень тихий.       Стало понятно, что Гвиндолин уже не был жив.       Олдрик хотел заплакать, но не мог. С бессильным рычанием, будто отзывающимся эхом крикам беспомощной жертвы, он откусил большой кусок целиком со всеми потрохами. От жадности у Олдрика из уголков рта текла кровавая масса, пока у тела, от которого осталось меньше трети, на ниточке аорты болталось обескровленное сердце. Такой чистый и прекрасный, что даже его печень не была горькой. Такой чистый и прекрасный, что хотелось нарядить его в белое кружево и посадить его под стеклянный колпак, подобно цветущей розе, и со слезами любоваться, не в силах даже тронуть лепесток. Такой чистый и прекрасный, что его не должно было быть на свете.       Стало понятно, что Гвиндолин уже не был жив, и Олдрик от отчаяния принялся запихивать остатки в себя, почти не жуя. Взвыв от фантомной боли где-то в подобии сердца, Олдрик стиснул челюсти на тонком черепе. Тот звонко затрещал и раскололся как орех, брызнул ему в рот тёплыми внутренностями. Мягкие как топлёное масло, на вкус будто свежескошенная трава, последние остатки плоти юного бога растворялись в бездне вместе с перемолотыми в труху костями.       Когда тишина упала последней каплей мёртвой крови, Олдрик опустил взгляд на собственное отражение в блестящем подносе. Бледный до белизны, с мягкими молочными волосами и до хруста тонкими косточками.       …Пожиратель богов плакал. Пожиратель богов плакал, замечая свои слёзы лишь по звонким ударам капель об пол; он плакал едкими горькими слезами, которые катились по прожженным иссушенным щекам, плавили и обесцвечивали мягкий металл, который он держал в руках, и последнее, что он помнил - как лик его, жуткий и нечеловеческий, менялся и истончался, пока бездна внутри него расщепляла останки юного бога. Тоска, бесконечная нечеловеческая тоска и изъедающая чувством вины жалость к собственной пище, плоти, которую, вкусив однажды, он никогда не отведает вновь, перебивалась чем-то, что было глубже, чем Бездна.       Чем-то очень по-страшному человеческим.       Измученный печалью, Олдрик медленно опустил себе на голову его шлем, заслоняя незрячие глаза, навсегда ослеплённый тёмным солнцем.