Инстинкт

Чонгук развешивает белье на балконе их временного убежища. Веревки висят достаточно высоко даже для такого мужчины, как Чонгук, поэтому ему приходится привстать на носки, чтобы быстро забросить простыню. Он тут же шипит от боли: раненная во время вылазки неделю назад нога все ещё болит. По этой же причине он сейчас один, в такой спокойный и тихий день. Обычно они ходят на все патрули вместе. В кругу близких друзей их поэтому часто в шутку называли Бонни и Клайдом: куда один с дробовиком, туда же и другой с мачете. Но с травмой ноги Чонгук только бы мешал Тэхену и остальным, вдобавок подвергая себя опасности. Поэтому впервые за долгие годы Тэхен ушел без него. И Чонгук, черт возьми, волнуется страшно. Рации работают хреново, да и связываться, чтобы спросить «как дела», было бы слишком глупо: оборудование чересчур громкое, а если группа будет находиться в укрытии, то шум от помех их моментально выдаст. В такие моменты мужчина с тоской вспоминает далёкие времена, когда он мог написать сообщение Тэхену в два часа ночи, и тот бы приехал через тридцать минут к нему домой. Но интернет на планете остался только в центральных связующих городах и поселениях, основанных выжившими, да и тот работает с перебоями и используется исключительно для трансляции важной информации. Поэтому ему остаётся сжать зубы и продолжать занимать беспокойные руки хоть каким-то делом, чтобы не сойти с ума от тревоги за любимого.

***

Проходит пару часов, прежде чем старенькая рация начинает шипеть, вырывая Чонгука из дремы, и тот подрывается, мыча от боли, когда слишком сильно наваливается на покалеченную ногу. — Эй, Чонгук! Как слышно? Прием! — раздается голос фактически главного в их группе — Сокджина. Чонгук хватает рацию и отзывается: — Слышу тебя хорошо, прием. — Короче… Наши уже возвращаются. Мира говорит, у них… Есть сюрприз. Ковыляй в подвал, будет небольшое совещание через тридцать минут. Чонгук кивает сам себе и бросает лишь короткое: — Понял. Отключаюсь, — прежде чем захватить с собой пистолет и нож и спуститься на служебный этаж. Здание заброшенного хосписа располагалось за чертой города в лесу и представляло собой длинный трехэтажный дом из желтых блоков, построенный еще в двадцатом веке. До пандемии территория хосписа была обустроена дорожками, лавочками и фонтаном, а за ограждениями начинался охраняемый государством лес. Теперь же желтые блоки позеленели, лавочки давно были разобраны для костра, а лес заполнили дикие животные и трупы случайно забредших зараженных. Он спускается в подвал, в котором находились когда-то прачечная, кухня и помещение для стерилизации. Еле как дойдя до комнаты отдыха, он замечает в дверном проеме спину Сокджина и других своих знакомых, которые не были сегодня на патруле. — Нашли свежие развалины вокзала. Походу, рядом кочует еще кто-то, мы просто разминулись с ними, — бормочет мужчина, не оборачиваясь на вошедшего. Его красивое даже в пятьдесят лет лицо искажено тревогой. — Как бы им не приспичило еще и нас обнаружить. Чонгук поджимает губы и садится у стены, вслушиваясь в чужой монолог. Спустя еще минут десять раздается шум с лестницы, мужские и женские голоса эхом отскакивают от голых стен. Чонгук подрывается с места, когда в комнату входит Мира — она работала в полиции, поэтому в ее боевых навыках никто не смел сомневаться, — а за ее спиной возвышается Тэхен. Живой, дышащий Тэхен. Его каштановые кудри прилипают к покрытому кровью лицу, месячной давности щетина прибавляет возраста и какой-то суровости. Мужчина бегает глазами по собравшимся и, лишь наткнувшись взглядом на взволнованный — Чонгука, расслабляется и позволяет себе слабую улыбку. — Нашли его под завалами, орал как резаный. Я хотела его оставить, но Тэхен уперся и сказал, что сам о нем позаботится, — сходу заявляет Мира, пальцем показывая за спину. Мужчина выходит вперед, и в его покрытых грязью и кровью руках Чонгук видит сверток. С ребенком. Маленьким. Грудничком. Чонгук сглатывает. За двадцать лет выживания плечом к плечу они убивали многих. Руки Тэхена по локоть в крови сотен людей, которые пытались их убить, сожрать, обворовать и ещё много всякого дерьма сделать. Чонгук же старался по большей части их только оглушать, применяя оружие в крайнем случае: бегать он умел быстро. Но вот ребенка ни у одного из них рука не поднималась убить. Поэтому, когда он слышит как сквозь толщу воды усталое: — Чонгук? Вы справитесь? — ему хватает на секунду посмотреть в глаза мужа, чтобы кивнуть и ответить четко: — Мы о нем позаботимся.

***

Заботиться о ребенке оказывается гораздо сложнее, чем он думал. И нет, они не ожидали, что тот возьмет в ручки дробовик и будет херачить зараженных, но кто же знал, что те самые кочевники, что подорвали вокзал, доберутся до хосписа так быстро? Более того, Тэхен вот совсем от радости не плясал, когда, спрятавшись за диванами, Чонгук прошипел: — Тату на виске?! Черт, это каннибалы… Розовые стены замызгались новым слоем крови и кусками мозгов в тот день, а их группа разбежалась по разным точкам леса. На Тэхена легла задача отвлечь на себя непрошеных гостей, а Чонгук, прижимая к груди ребенка и закрывая ему рот рукой, чтобы приглушить плач, укрылся в чаще леса. Спустя час крики и выстрелы, что были слышны за километры, стихли. Мужчина просидел, прижимая к груди заснувшего мальчика, еще какое-то время, пока за спиной не раздался шорох. Чонгук было схватился за пистолет, но услышал родное: — Это я, — и бросился на шею Тэхену, чья одежда вновь пропиталась чужой и своей кровью. С того момента шли лишь они втроем: у группы изначально была общая цель — добраться до поселения брата Тэхена — Юнги, — и они были как никогда близки к этому. До небольшого города, возведенного из руин вокруг гидростанции, оставалось около пяти дней пути. В Чонгуке теплилась робкая надежда, что они еще встретятся у ворот, обнимутся и поиграют с Сокджином в карты. Огромной проблемой теперь стал их сын. Он постоянно кричал. Ночью, днем, голодный и сытый, грязный и умытый — ребенок плакал по несколько часов, пока не засыпал от усталости. В хосписе это не было особой проблемой: стены там были достаточно толстые, а зараженные в лесу если и появлялись, то случайно. Теперь же они были один на один с развалинами городков и станций, что кишели зараженными и другими выжившими, которые зарежут в борьбе за еду и оружие. Высокий крик ребенка запросто мог привлечь ненужное внимание. Эту ночь они проводили в заброшенном театре. Пока Тэхен кормил сына худо-бедно сваренной и размятой в пюре кашей, спрятавшись в комнате охранника, Чонгук обошел все здание, проверил каждую комнату, каждый зал, каждый туалет и к своему удивлению не нашел там ни души. До их конечной точки назначения, где они наконец-то смогут выдохнуть, возможно — осесть и прожить какое-то время в безопасности — остался день дороги пешком при хорошем раскладе. Вся их одежда промокла насквозь, когда они переплывали реку — это был единственный короткий путь к городу, и деваться было некуда, поэтому сейчас они лежали обнаженными на кровати, что когда-то принадлежала охраннику, и грели друг друга под пледом в объятиях, пока их сын мирно спал в найденной тележке, обложенной тряпками и ковриком. Тишину давно забытого людьми театра внезапно нарушает детский плач. Тэхен подрывается с кровати, но его опережает Чонгук, толкая легко в плечо и укладывая вновь на подушку. Тот вчера всю ночь сторожил их сон, не сомкнув глаз, и Чонгук не желал тревожить мужа понапрасну. — Спи, я разберусь, — шепчет он и поднимает сына на руки, выходя из комнаты охранника в смежное служебное помещение с разбитыми компьютерами, которые когда-то использовали для мониторинга записей с камер. Мужчина проверяет сына на чистоту пеленок, пытается его покормить и напоить: все безрезультатно. Малыш опять кричит, выплевывает соску и отказывается от бутылочки. Уставший и нервный, Чонгук заламывает брови и бормочет, глядя в потолок: — Что ж ты все никак не успокоишься… Лишь спустя пару минут измученный мозг мужчины, что уже на автомате качал ребенка в руках, выводит его из полудремы из-за того, что в театре вновь воцарилась тишина. Чонгук распахивает глаза, опускает голову и… замирает, глупо раскрыв рот. Его сын едва ощутимо держался ладошками и мирно сосал его грудь. Понимание того, что ребенку все это время на каком-то инстинктивном уровне была необходима грудь матери, чтобы чувствовать себя в безопасности, пронзило молнией сонное сознание мужчины. Он в нерешительности прижимает сына еще ближе, боясь спугнуть и спровоцировать очередной скандал, и думает, прислушивается к себе и своим ощущениям, глядя сверху вниз на умиротворенное личико. Его щеки горят от смущения, а сам он чувствует какое-то странное спокойствие на душе и желание урчать, как кошка, от того, что его сын здесь, рядом, на его руках, жмется к нему и больше не тревожится, потому что папа (или же, скорее, мама) рядом. Он мотает головой. Ему сорок лет, он взрослый мужчина, что на протяжении долгих лет выживал в нечеловеческих условиях, убивал людей — больных и здоровых, — жрал голубей, собак и кошек, чтобы не сойти с ума от голода, но сейчас расплылся лужей и робко заулыбался, потому что малыш принял его за маму на подсознательном уровне. «С хера ли у меня материнский инстинкт проснулся?» Череду смущающих рассуждений прерывает хриплый смех за спиной и тепло чужих грубых из-за шрамов рук, что аккуратно обвивают его за талию. Тэхен прижимается к нему сзади, кладет подбородок на плечо и шепчет со смешком: — Это точно мой сын. У Чонгука чешутся кулаки.