Агата совсем не Кристи

Самые клишированные комедии 2000-х начинаются с того, как кто-то меняется телами. Но не в этой истории. Моя история начинается со смерти. С моей собственной смерти. Я не помню своего настоящего имени, но точно помню, что у меня были родители, братья и сёстры. Быть старшим ребёнком — это диагноз. Быть неуравновешенной, злой, саркастичной старшей сестрой, которая старается быть матерью, — это тоже диагноз. И вот когда я проваливаюсь в канализационную трубу в Нью-Йорке на рассвете своих лет, я наконец чувствую себя свободной. Люди до трёх лет не помнят почти ничего. Прозрение наступает в три–четыре года, и ты начинаешь понимать саму суть существования. Я не помнила свою жизнь до переезда из Форкса. Мы с матерью, отцом, его родителями и Беллой жили в коттедже возле леса. Отцу пришлось бросить колледж, пока мать пилила ему мозги тем, как её бесит этот городок. Белла была спокойным ребёнком — даже слишком. Пока её сверстники бегали, она предпочитала коротать время у окна, разглядывая лес и деревья. Я была любимицей отца, папиной дочкой. Белла всегда была любимицей матери, ведь, по её словам, именно она вытащила её из депрессии. Они рано стали родителями: оказывается, я родилась, когда маме едва исполнилось восемнадцать лет. Наша жизнь ничем не отличалась от других, пока однажды бабушка не заболела раком, и отцу пришлось бросить колледж. Это было ещё до рождения Беллы. Он работал на стройке, таксовал, был уборщиком и изо всех сил пытался остаться на плаву. Бабушки не стало год спустя, а дедушка не выдержал смерти любимой жены — у него случился инсульт. Мама не захотела работать, ведь она была творческой личностью, а офисная работа могла загнать её в рамки и обрезать крылья. Чувствуете сарказм? Да, это был сарказм. В какой-то момент она бросила отца и решила забрать нас с Беллой. Отцу тогда пришлось нелегко. Через пару месяцев он похоронил и своего отца, после чего ушёл учиться в офицерский корпус. Он стал полицейским, вернулся в город, продал коттедж и перебрался ближе к центру, к офису. Меня всё время тянуло к отцу, но мать не позволяла мне отдаляться от Беллы. Ведь как же Беллочка останется одна, если я уеду к отцу на месяц? Ой, что же будет, если Агата пойдёт колядовать на Хеллоуин с детьми, а Беллочку никто не позвал? Мне было запрещено всё, что не включало Беллу: танцы, репетиторы, ночёвки, прогулки после школы. А что же делала Рене, спросите вы? Она была магнитом для всяких фриков и байкеров. Она таскала в дом разных мужчин, и иногда я забирала Беллу к себе, запиралась и боялась, что они могут сделать с нами что-то плохое. А после ухода Рене и очередного ухажёра я перемывала постель и все поверхности, готовила нам с Беллой завтрак.

***

Дни сменялись месяцами, месяцы — годами. Я взрослела и понимала, что единственная моя цель — побег. Побег из дома, где я всегда обязана быть старшей и ответственной. В шестнадцать лет я сбежала: просто собрала вещи, взяла накопленные деньги и уехала. Автобусный билет до Лос-Анджелеса стоил тридцать долларов, но добрый кассир сделал скидку — пятнадцать, и я была свободна. Вы назовёте меня неблагодарной, но я больше не могла. И не хотела. Я позвонила Филу — новому мужу матери, рассказала, куда еду и почему не вернусь. Я также позвонила отцу — он понял меня и попросил позвонить, когда я доберусь. Фил сначала был зол и долго ругался, а потом сказал: — Найди своё место в жизни, Агата. У меня есть кузина Долли — она устроит тебя в своё ателье и запишет в школу. Я согласилась. Он не пытался переубедить меня, не заставлял возвращаться. Да и не нужно ему это было — меньше головной боли.

***

В Лос-Анджелес я попала глубокой ночью и потратила пятнадцать долларов на более-менее нормальный хостел. Взяла газету с объявлениями и провела следующий день в поисках подработки. Никто не хотел брать незнакомую несовершеннолетнюю девочку, но в итоге я нашла работу няней у семьи на Беверли-Хиллз по субботам и воскресеньям, когда родители уезжали в загородный клуб. Я также связалась с Долли — она предложила работу швеёй за десять долларов в час и сразу сказала, что больше не заплатит. Я согласилась: мне нужны были деньги. Долли устроила меня в школу неподалёку от своего дома и предложила снимать её вторую квартиру-студию за сто долларов в месяц. Я была счастлива. Квартира напоминала кладовку, но Долли разрешила выкинуть всё ненужное и обустроить её, как мне захочется. Так и началась моя жизнь в Лос-Анджелесе.

***

Через год я стала довольно известной няней и смогла найти клиентов, которым нравились мои наряды. Я шила, воспитывала чужих детей и готовилась к экзамену SAT. Мать так и не простила меня, хотя исправно принимала подарки. Ну и ладно. Сестре было всё равно — она переживала очередной подростковый кризис и ненависть к собственному телу. А потом был звонок от отца, который все эти годы поддерживал меня и любил несмотря ни на что. — Агата, твоя сестра едет в Форкс. Да начнётся эпопея «Сумерек». Вы думали, я не сравню? Ха, как бы не так. Пара вампирш как-то покупали у нас в ателье платья вечером — они были довольно милыми, оставили чаевые по двести долларов и попросили сшить эксклюзив для концерта. — Пап, у меня учёба и работа, я не смогу, извини, — в ответ я услышала вздох разочарования. Чувство вины кольнуло сердце. — Ох… мм… ладно, бывай. Неважно, — но я знала, что для него это было важно. Потерев переносицу, я посмотрела в ежедневник. Месяц. Я пробуду там месяц. Для срочных заказов и работы есть самолёт, все клиенты знают мой номер. Ладно, вклинимся и проследим, чтобы вампирюшки не убили неубиваемого Чарли Свона. — Пап, я приеду через две недели. Не раскисай. Посмотрим бейсбол, сходим на рыбалку, — я знала, что он улыбается.