Любовь манипулятора и оккупированного шута

      Спал ли он этой ночью? - первый вопрос, что прошмыгнул в его забитой, ещё со вчерашнего дня, голове. Ощущая каким резким бывает обыденный солнечный свет для век, что сейчас будто желает расщепить их. То, как бесконтрольно и по велению рефлекса по щекам бежит троя гонцовых слёз и как от этого закладывает нос. Но как бы чудно́ это не звучало, его нынешнее настроение впервые имело окраску радости и нетерпения.       Вчера он узнал вдоволь как о короле, так и о первых планирующих зачатках своего будущего и уже нынешнего плана. То что ему необходимо предпринять, в какую сторону выставлять движение и куда дует подлый ветер. В целом: голова пухнет. В раздумьях и попытках выставить информацию поочерёдно, многократно чёркая в «Рассудке», он так и не смог придти к единой концепции. Выстроить всё оказалось задачей не лёгкого десятка. Но решая, что первым и, возможно, единственный человеком, что будет просвящён в его сверхсекретные дела, всё так же неизменно, остаётся Цесса, он поднялся, и без робости в движениях и поведении, излишне целеустремлённо выдвинулся на поиски.       Настойчивый и импульсивный шаг раздавался по коридорам подобно метроному. Этим настроем, столь жизненно полным состоянием он желал поделиться с единственно важной для него персоной. Сейчас он сверкал. Казалось даже, он соревновался с самим солнцем. Блистал. Мерцал. Всё что угодно, но его глаза горели так ярко…впервые горели за эти полтора месяца. — Моя милая! — его тактильность даже напугала даму, когда он, кинувшись на неё едва ли не всей тушей, сковал в объятиях — Я обязан тебе рассказать нечто чудное, что зародилось в моей голове вчера! — Ох, что же, Вы могли посвятить меня во все подробности ещё вчера. — дымкой всплыл румянец, выражаясь ещё ярче при нежной улыбке. — Нет-нет, категорически. Вчера мне необходимо было придти в чувства! — он погрозил ей пальцем — Сейчас же, нам стоит укрыться от лишнего внимания, король же ещё во дворце? — Отнюдь, король покинул покои едва на восходе. И…почему укрыться? — Цесса, упоминал же я, опасна наша связь. Везде глаза, везде верные псы короля, что доложат ему всё, что будет ему угодно, — девушка неприятно сглотнула, излишне сжавшись — а мы не должны этого допустить. Как я понял, он заинтересован в нашем контакте, и, несильно-то им доволен. Я не могу позволить себе, чтобы ты пострадала. Кем я буду после этого? — риторического помысла вопрос, ответ на который всё же поступил. — Раз нам необходимо беречь нашу связь, я думаю не будет излишне зазорно посетить Вам мои покои. Естественно, если Вы того желаете сами? — всё её маленькое тельце в смущении отвернулось, пытаясь закрыться от пакости стыда, напротив ей, уверенность в сжатии ладошки, как показатель готовности, как показатель «доверься», как «я согласен на всё».       Они делали это незаконно. Явно неправильно. И они знали это, знали, что если бы кто видел их, осудил бы не только взглядом. Они понимали, им нельзя быть долго вместе, беседовать на подобные темы, держаться за руки, идти туда, куда вела его Цессана. Они оба это понимали. Оба осознавали цену этого поступка. Но при этом ни разу не оступились, пока брели в крыло прислуги. Это без изяществ построенное место, лишённое роскоши и, даже, казалось, уюта. Странные коридоры, идущие зигзагом, будто поглощали некуда в бездну, и видом своим сжимали от неправильного, и будто не желающего исправляться, освещения. Он - коридор тянулся мерзко блёклым жёлтым цветом, и уходил в один и тот же аномалией повторяющийся поворот налево и неизменно повторялся чередующимися косым наклоном дверьми по другую его сторону. И лишь дойдя, остановившись у двери, однообразной, одной из сотни клонов прошедших, оба ощутили спокойствие.       Рассчитывать на простор в комнате было глупо. В ней мало того что отсутствовало окно, было до боли скудно в интерьерном плане. Спартанский стиль чувствовался с первого взгляда. Дышать тесно было. И для двоих, подобная комнатушка, оказалась едва ли впору.       Девушка ударилась в конфуз, ещё более смущённо завела пряди за ухо, прошествовала до кровати, в попытке идти ровно пару раз оступилась, наконец повернулась, и из всех сил собранных её волей произнесла: — Простора мало, как и места, но…не стесняйтесь чувствовать себя уютно. Это и есть моя комната, пристанище, на всю мою скромную жизнь. — Вару не ответил. Его до бескрайности тёплая улыбка смогла внушить даме уверенность, и опустить его до уровня обычного друга, естественно после того, как он беспардонно уселся на её кровать. — Весьма недурно, чувствуется нотка уюта. — поддержал он её смешком — Но изволишь ли ты прослушать мной трудно добытую информацию и ближайшие планы? — С нескрытым удовольствием. — Так вот, — он жестом приглашения пару раз стукнул по месту около себя на кровати, но вместо этого, девушка предпочла осесть на стул рядом — милая моя. Ты помнишь вчерашний момент, когда я, приношу свои извинения, покинул тебя, погнавшись за гонцом? — Конечно. Меня тогда опустило в удивление, чего Вы в нём так заинтересовались? Тоари заядло постоянный гость нашего дворца. — Так ты знала о нём? — скривился Вару — Почему ж не сообщила, что он является гонцом-посыльным? — Я не знала! — в пустое оправдание себе заявила девушка — Для нас он был обычным почтальоном и никто никогда не интересовался им. Да и, скажу Вам, он сам-то неохотно на контакт шёл. Видимо король подстрекал его за разглагольства. И…что меняет то, что он не просто почтальон, а гонец-посыльный? — Меняет всё! В край переворачивает все мои планы и попытки! Цесса! Он - гонец, он имеет связь со всеми жизненоважными органами государства, и ко всему этому, вслушавшись в их диалог, он доносит письма Пику от разных государств! От других королей, Цесса. — И что же это меняет? К чему тебе этот мальчишка, Вару? — Цесса, — он сделал паузу, многозначительную, и томного произнёс — мне нужно бежать от сюда. Я не должен здесь находиться, никогда не должен был, но меня заперли здесь. С каждым днём, ситуация усугубляется. Становится всё хуже, и этот парень - единственный рассвет способный освободить меня. — Вы не договариваете! — наконец, вскипела дама — Хватит! Вы вечно утаиваете от меня что-то, а после ожидаете разумного совета. Как я способна помочь Вам, коли сама не смыслю в полноте вопроса. — она перевела дыхание, заметила как сломался под её гневом парень и то, как грустно он поднял свои глаза начиная рассказ. — Я - король, Цесса. Король Варуленда. Я не просто чужеземец или дальний друг Пика, что проживает с ним в одном дворце. Я был похищен и продан в рабство по собственной оплошности. А Пик, пусть и стал главным моим спасителем, обошёлся со мной на тот момент крайне грубо, он предал меня, и я верю, что если бы его домыслы были истинно чисты, в тот вечер он бы не поступил со мной так безобразно. И уж тем более, после всего произошедшего не стал бы держать меня подобно на цепи у себя во дворце, угрожая некой необоснованной опасной группировкой, в чьи праведные мотивы я верю больше, чем в его склизкие речи. — тяжкий вздох привёл его в чувства — И никто не способен мне помочь сейчас. Моё царство как беспомощный котёнок пытается выжить, пока я, прохлаждаюсь здесь. Пик, под пеленой нездравого чувства, задушить готов, дабы я остался с ним. Но как я способен так поступать? На моей совести тысячи людей находятся без должного присмотра, я боюсь за их судьбу с каждым днём всё больше и больше. И только этот никчёмный мальчишка способен подарить мне билет домой. Я готов припасть к нему в ноги и молиться, лишь бы он помог мне пробраться и оказаться в моём родном царстве. — Вы - безумец, Вару. Ваши идеи, Вы сам. И я восхищаюсь Вашей безумностью. Вы…как Вы остались таким несломным, несмотря на то, что пережили? Как у Вас не опустились руки? — Безумны мои затеи? Ну, да, безумны. Но если не быть безумцем, то как победить гения? Пик…он не простак. И то что он заставляет меня проживать, всё это, является частью процесса. Он хитрее, чем показывает. Я уверен в этом. Но если я не начну действовать уже сейчас, вскоре станет слишком поздно. Сегодня, я собираюсь сделать то, что не хотят и побоятся сделать другие, чтобы в дальнейшем я мог сделать то, что не могут позволить себе остальные. — И каковы же Ваши планы? — Я должен залезть в его мозг, Цесса. Сегодня мне придётся опуститься до того, что я обыщу его кабинет, и по совету Незнакомки буду искать „акт”. С завтрашнего дня, я приложу всевозможные усилия, дабы поиметь связи в его государстве, и в этом мне усиленно поможет болванчик-Рин. — он встал, и хотел было прощаться, как его охватили за рукав. — Постойте! — в краях глаз девушки скопились слёзы — Если…если Вам кажется, что Вы делаете мало, помните: Вы делаете ровно столько, сколько есть ресурса прямо сейчас. Не переусердствуйте!.. — сказала она, а по щекам побежали слёзы. Слёзы, что лились в плечо уже полюбившегося, родного друга, родной души, что так отчаянно борется за свободу.

***

      Он стоял у двери. И он никак не мог вспомнить, как именно он оказался у неё. Не то сам в блуждающих попытках наткнулся, не то ему кто указал дорогу. Он не понимал, как он докатился до того, что сейчас, в попытке разыскать информацию, откопать ответы, он будет самым низким образом рыться в кабинете короля. Его ранее самого близкого человека. Он, никогда бы в своей жизни, скажи ему это кто-либо пол года назад, не поверил, что он опустится так…настолько погрязнет в неизбежном. Он бы покрутил у виска, ответил бы, что человек говорящий это пьян, или что он сам вовсе спит, но точно не поверил бы в реальность творящегося на данную секунду. И всё же, переборов внутренние предрассудки, все этикетные и жеманные жесты он опустил ручку и вторгся невозвратно в кабинет. Творящееся - не воротить, так что стоит выполнить заданное идеально, чтобы в дальнейшем не вернуться к тому же или не карать себя за недостаточно приложенные усилия.       Мрак и холод пронзали округу и так же беспощадно вгрызлись в его тело. Настолько тёмного помещения, за всё своё прибывание здесь, он не видел ни разу. Это место источало ужас, тревогу, боль, страдания, угрызения и будто желало утопить каждого вошедшего в своих же грехах. Свет едва попадал, не взирая на то, что комната расположилась на солнечной стороне дворца. А лелеющая застывающая в пространстве жуткая паника, будто окутывала нежными слоя, пытаясь поглотить. Непреодолимый страх сковал тело, пока с губ сорвался тихий, зашуганый всем существом выдох. Валет бросился к столу. Тёмное дерево неизвестно как, но еле выбивалось из чёрных как смоль полов и почти не отличимых от них стен. Ящики, подобно обнажались, с недовольным и косым скрипом вылетали, а Вару в торопливой и почти неудержимой истерике пролистывал документы.       Мысль была одна, найти хоть что-то схожее на то, что обозначало бы то, что он действительно проданный продукт в угодливое использование короля. Но как обычно судьба оказалась подлее. Ящики - пустышки, с кучей макулатуры в виде налогов и глупых финансов. От ярости беспомощности Вару захлопнул их все один движением с естественно громким, обиженным в ответ, звуком. Позади, сверху, сбоку, огромные серванты, навесные полки и туча кишащая на них бумаг, книг, отсортированных по необходимости документов. Как среди подобного богатства найти нужное? Тем более, если оно вовсе есть.       Вару рванул к не менее жуткому стеклянному стеллажу. Решая, что пока есть свободные минуты и на столько выдающийся шанс, им стоит воспользоваться сполна. После чего нараспашку откинул дверцы. Сервант покачнулся, угрожающе ринулся вниз, и только отчаянное движение руки в команде, возвращение на место, заставило мебель опомниться. С полки соскользнула папка в переплёте и крайне некультурно шмякнулась валету на макушку, последующе принимая раскрытую позу на полу, экстравагантно обнажая содержимое. В гонимой обидой боли, Вару последовал за разбойницей взглядом, и только вчитавшись в первые строки, припал к ней на колени, провозгласив «спасительницей».       Он читал еле шёпотом, разрушая гнетущую тишину и былой шелест: — „Сделка между Пиковым королём и ООО «Бордель «Ma luxure»” „Условия сделки включают в себя…” — он прыгал между строк, пытаясь как можно быстрее вырвать суть — „Неразглашение… Конфиденциальность… Наказание за нарушение…” — излишне жестоко составлено, подметил он — „Со стороны Бордели необходимо предоставить содержание, кормление, оказание всех необходимых услуг личности, помещённой в выше оговоренный номер на срок длиной в месяц. Использовать личность в целях оказания услуг клиентам - запрещается. Как и разглашать личности транспортировку в Бордель. Распоряжаться личностью имеет право исключительно король, на правах Бордели разрешено размещение личности внутри, не более. При нарушении указанных выше требований как подписавший контракт, так и нарушивший условие сделки, вводится неминуемая казнь через повешение”. — ниже две подписи. Состояние шока не успело поглотить его. Бедная кожа, дрожащие холодные руки. Он перелестнул страницу назад. — „Сделка… ООО… с королём…” — это были наёмники — „Обнаружение цели и ликвидация без сильного увечья…” „Расположение на территории Бордели «Ma luxure»” „В случае нарушения…” — всё…всё было подстроено? Всё изначально было подстроено этим гадом? Но как!?       Он стукнул об пол рукой и припал лицом к этим грязным клочкам бумаги. Внутри него что-то треснуло, впилось в душу и гневно раздирало всё содержимое. Его тошнило. Как… Как Пик мог так поступить с ним? Так…это уже далеко не мерзко, это даже не подло. Такая скверная гнусть. Он просто вспорол ему лёгкие. Разодрал душу. Выпотрошил доверие… Подобно острому кинжалу, он воткнул ему в спину, разорвав всё, что их связывало. Испепелив любые добрые к себе намерения. Уничтожив себя в понятии добра. Эта падаль, низкосортная мразь, самый жалкий предатель, трусливый сучонок! И всё из-за жалкой, мерзкой, лживой любви!       Сквозь стеклянный взгляд меж слёзы, под массивным столом мелькнула тёмная книжонка. Рука непроизвольно скользнула в щель и вытянула кожаный блокнот. Именования у него не было. Валет поднялся. Сделал рваный вздох, будто глотнул воздух, и открыл середину книги, медленно елозя по строкам: — „Я знал, что мои труды окупятся. Он как открытая книга, даже не скрывает своих намёков и попыток…” — перелестнул — „Мне жаль, что мне приходиться ломать его, дабы он мог доверять только мне. Если ему не внушить, что я единственный его спаситель, то он ни за что не ответит мне взаимностью…” — мелькнула страница – „Поступаю ли я правильно? Он страдает. Мне больно наблюдать за этим. Я хочу помочь ему избавиться от страданий, но он не желает даже моей компании…” — снова шелест — „Всё получается. Он начинает свыкаться и перестаёт задавать вопросы да отрицать меня. Но эта странная банда меня пугает. Я не врал ему. Я клялся никогда не врать. Но что будет дальше?..” — переворот — „Эта Цессана! Да как она смеет!.. Претупить их связь поздно, я опоздал(когда?). Если у меня не получилось перерезать их связь, значит…” — хлопок входных дверей. Их не спутать, этот звонкий и буйный, требовательных «бах» сложно пропустить. Особенно то, что каждый раз когда двери закрывались, почти чувствовалось с каким настроением король переступил порог своего дома, и сейчас оно было далеко не чудное. Чувство паники захлестнуло с головой. Вару вскочил, мигом утерев слёзы попутно поднимая упавшую недавно папку со сделками. В спешке страницы мелькнули, а взгляд зацепился «Контракт о минир…», но времени вглядеться не было. Папка уже стояла на законном её месте. Строгие и отчётливые шаги наотрез неслись к кабинету. Вару подбежал к окну, прочь отдёрнул шторы, заставив тьму в округе взвизгнуть в болезненном писке, настежь открыл окна. Шаловливый вбежавший поток ветра снёс нечистивую мерзкую атмосферу, и дверь открылась. — Вару. — строгий голос, будто рычание злой шавки вбилось в затылок. — О, Пик, ты уже вернулся? — с наигранной лаской произнёс Вару пытаясь выдавить хотя бы подобие улыбки — Я не застал тебя утром, даже как-то жаль, что ты оставил меня. Думал, ты начал создавать некую традицию в ежедневном совместном завтраке.       В изумлении король вскинул брови и нерезко приблизился на пару шагов, начиная говорить менее импульсивно: — И что же ты, позволь мне узнать, забыл в моём кабинете? — Ох, Пики, — Вару тяжело вздохнул и еле сдержал слёзы, — Ты сказал, что мы по-прежнему друзья. Но как мы можем быть друзьями, если мы едва разговариваем? — незаметно для всех, валет приблизился и остро пнул блокнот, лежащий внизу, под стол. — Ты…раньше не проявлял желания в беседе со мной. — ступор отражался во всём его виде — Если ты думаешь, что я не заметил контраста между твоим прошлым поведением и нынешним, ты ошибаешься. — И ты прав! Ведь я даже не знаю, что убивает меня больше: когда я разговариваю с тобой или когда не разговариваю с тобой? Каждый раз после нашей беседы, — он хамски уселся в кресло, — ты оставляешь мне уйму вопросов. Мне, Пик, неокрепшему разуму! Меня едва недавно вынули из бордели, где издевались, измывались и насиловали. При том, что вынул меня ты. И я не посмею забыть то, каким образом. Помнишь как ты сказывался обо мне в те минуты? Небось забыл. А у меня, твои слова, Пикуш, крутятся в голове каждую ночь: „проданная шавка”, „жалкая, ничтожная шлюха”, „гниль общества”. Тебе так нравилось ломать меня? Прогинать под себя, я не пойму? — валет остановился на нём своими ядовито-зелёными глазами, в ожидании оправданий. — Ты решил заявиться сюда дабы предъявить мне это? Тебя так послушать, так ты жертва имперских амбиций. Не понимаю твоих доводов через этот увлекательный рассказ. — угрюмо стукнув по столу, он наклонился на уровень его глаз. — Жертва? Да, ты прав, моему нынешнему облику действительно очень даже подходит. Но нет, Пик, я просто действительно хочу с тобой поговорить. Открыто, без каких-либо загадок, наводящих мыслей и побегов. Хватит нам сбегать от этого разговора, мы должны прояснить все пробелы произошедшие за это время. — снисхождение волной накатило на короля, тот отстранился, поимел во взгляде золотые тона, взял недалеко стоящий стул, садясь напротив стола, вглядываясь в открытые, болезненные глаза Вару. — И что же именно ты хочешь прояснить? — Всё это сюрреалистично, Пик. Вся наша с тобой ситуация. Я уверен ты в курсе того, по какой причине я оказался у тебя, а коли нет, поясню: до недавнего времени, у меня существовала традиция розыгрышей в нашей дружной компании, — проакцентировал он почти каждое своё слово — и стрелка шалости указала на тебя, таким образом заставив проникнуть в твоё царство. Но стоило мне пройти пару метров, как некие индивиды приложили мне по голове, в следствии чего я оказался в бордели. Всё бы ничего, но откуда там появились эти люди? Почему они напали на чужеземца? И к какому, непонятному, везению, решили, что бордель является лучшим местом для размещения своей жертвы? Это даже звучит парадоксально! — И что ты хочешь услышать от меня на этот счёт? — Я не верю, что всё это было спланировано без твоего вмешательства. — взбушевавшееся сердце билось на взлёт — И ладно бы это всё. Но через неопределённый срок, ты заявился в ничем непримечательный бордель. С чего это у тебя проснулся интерес к подобным местам, ведь то больше присуще Ромео? Почему выбрал именно мою комнату? И почему через пару часов уже клялся проданному мне в любви своей чистой? Размышляя только на эти вопросы появляются догадки того, что ты был замешан с самого начала, Пик. — С чего ты решил что всё спланировано? — биение пропустило удар, а Вару кинулся в оправдания. — Я привёл весомые догадки на эту мысль, Пик. А ты явно что-то не договариваешь. Как я могу быть уверен в твоей любви если ты утаиваешь от меня правду. Ты кидаешь слова на ветер, Пик! Ты говоришь „люблю”, утверждаешь что дашь мне всё, что я пожелаю, молишь меня о взаимности. Но не способен дать правды! — Да ты же глупец, Вару! — отчаяние мелькнуло во впервые испуганных глазах — Я готов отдать всё за твою любовь! Преклонить мир к твоим ногам! Отдаться целиком, не пожалев ни дюйма себя! А ты твердишь..! — Глупец здесь только ты! Ты не приложил и грамма усилий на то, чтобы я полюбил тебя! Ты умоляешь меня, как ребёнок требующий игрушку! Но ты не способен дать мне того, чего я прошу, и это не золото и бриллианты, не головы наших братьев с их царствами и землями, это не несбыточные мечты, это простая правда! Я не требую целого мира от тебя, но мне нужно больше чем ничего! Ты называешь меня жертвой своих амбиций полностью верно. Ведь я ничем не заслужил такую гнилую любовь, в которую даже не верю. — он встал, задвинул стул, всхлипнув носом, и окинув его крайне жестоко продолжил — Поразмысли над этим. Может в тебе проклюнется совесть? — И ты думаешь, что мне не больно после всех этих слов?.. — за поникшими глазами, впервые опущенным носом, виднелись сигнальные слёзы начинающей череды поражений. — Тебе значит больно, а мне нет? — чёрствым отрезом дверь захлопнулась.

***

      Что он только что узнал?.. Боже, он даже не хотел думать. Он не хотел вспоминать ни о чём из того что увидел в этом кабинете. Он хотел забыть. Но каждая строка на этой бледной бумаге впечаталась в сетчатку и прожигала душу остриями неистовой боли. Он не вернётся в этот кабинет. Он не посмотрит больше на Пика. Господи, как он способен на такое? Как у него поднялась рука подписать все эти сделки и даже просто додуматься до них? Он - монстр. Он - хаос. Он - тварь.       Дверь отворилась, в проёме стояла заплаканная фигура невнятно зелёного оттенка. Мирно вяжущая девушка вскинула обеспокоенный взгляд, но не успела ничего предпринять, как мальчишка упал перед ней на колени, втыкаясь лицом во внешнюю поверхность бедра, покрытую толстой тканью платья. Руки в обессиленной хватке оплели лодыжки, пока по комнате разносились тихие всхлипы и жалобные завывания.       Ладонь девушки нежно легла поверх кудрей и в беспомощности провела пару раз. Тихо спросила: — Что-то случилось? — Как же я, ошибался… Цесса, боже, как же я ошибался! — произнёс он намертво сковывая ей ноги. У него никого ни осталось… Он, в этом жутком, в этом жестоком месте он остался один. Пик - гадкий лицемерный предатель. Последняя мразь. Гнида. — На счёт чего ошибался? — Цесса… — твердил он ей — Цесса, молю тебя, — он сжал рюши на её платье, — Не оставляй меня одного. Прошу… — Всё очень плохо? — ещё более мрачно сказала девушка, вновь возвращая руку. — Как же я устал, Цесса. — прерывистый стон огласил комнату — Как бы я хотел просто найти себя с чистой совестью, разумом, сердцем и лёгкими. Простым и глубоким, без желчных речей с подоплёнкой, без глума над недалёкими, понявшим, принявшим, простившим и отпустившим. Цесса…прошу. Я устал… — он рыдал.       Его старший брат. Именно так он ощущал их связь до былого времени. Его родственная душа, плоть и кровь его, одна масть. На этого человека он равнялся, считался с его советами и даже, в силу своего характера, уважал и не перечил. Он доверял ему секреты, раскрывал свою сущность, предстал нагим без шуточной маски. Он строил с ним будущее, как с человеком на которого можно положиться, как опора, он должен был быть ему ориентиром на жизненный путь… А стал камнем на шее. Наивная доверчивость Вару саморучно вложила верёвку в руки Пику и затужила узел на шее. Его беспечная любовь - грязная фальшивка, ничтожная муть, скверносказанное пятно…что под руку шла с простодушием мальчишки.       Сейчас он вкусил жизнь. Эту чёрствую, жёсткую гниль, что благородно пропитал король ни пожалев. Он обложил всё существующее ложью. И крайне бережно привил эту, как бы, правдивость Вару. А он верил. Искренне верил. Откровенно пытался верить. Пока эта ложь не проела в нём сквозную дыру, пока меж ту не начал гулять ветер сомненьев. И он бы верил дальше. И если бы план Пика удался…он бы был послушным и наивным щенком. И это понимать болезненнее всего. Если бы в тот момент, в его самую слабую пору, рядом не оказалась Цесса…план бы удался. Он бы смог ему внушить свою правду, и пусть Вару бы противился, но без вторичного мнения, без человека, в плечо которому можно уткнуться в кровоизлеяющей душе боли, валет бы сдался. Он бы сошёлся на том, что Пик и правда желает ему добра…ведь именно так оно и выглядит…без всех этих сделок.       Но эта тварь сожалеет. Она гнила, в корень гнила, но где-то на корочке её сознания осталась мораль, что с любимыми, если это так, так не обходятся. Никто не ломает близкого под себя. Никто не продаёт близких, дабы на бумажке подписать собственничество над личностью. Достаточно искренних слов…но Пик лишён этого качества. И Вару не жалко его. Он высказался жестоко о его честных словах любви, он обесценил их, и он не сожалеет. Пусть он сдох…нет. Так нельзя. Это неправильно… Чем тогда он лучше него? „В этот день я осознал. Былого Вару больше нет. Есть Вару, всей душой, всем своим растоптанным сердцем ненавидящий Пика, тот, который сделает всё, дабы Пик поплатился за всё совершённое.”       Он предал его. Вонзил к грудь так моняще скрытый обман. Пролил кровь, как свет, на все свои мерзкие деяния, заставив истлеть в боли. Заставив реветь, бушевать и выть от того, как невыносимо его сжимало от чувства предательства. Как его трясло от желчи, а руки в тревоге оплетали единственно верное ему существо.       Как подобная мерзость уместилась в ранее столь добром и светлом человеке? Как долг и возжелание свергли гордость и честность? Как он посмел!?       Пик вскрыл его душу, обнажил его отданное напрасно доверие и уничтожив здравую личность, провозгласил свою боль превыше его. Жалкая шавка, лицемерный кретин, трусливый подонок…