Can you keep a secret?

      Она такая ребристая — эта поверхность. Крошечные волны рельефа, накатывающиеся на складки ткани, фигурно изрезанные и прорезиненные вдоль и поперек. Покалывает в кончиках пальцев, так, как будто пропустили ток, и в нос теперь ударяет омерзительный запах горелой плоти. Почерневшие, будто от гангрены, пальцы, расплавленные кончики ногтей с едва подросшей лунулой, тончайшие подрагивания, сводящие пальцы в изящном танце. Раз-два-три, раз-два-три… Металлические пластины юбок, хлопающие и звенящие, словно доспехи на рыцаре в средние века — авторитет старины, аутентичность величественности. Лошади и этот характерный для стойбищ запах лошадиного навоза и гнилой соломы, мокрый лошадиный нос с большими, точно лунки для гольфа, ноздрями. Мальчик в шляпе и старых поношенных ботинках, носящийся взад-вперед, точно также, как и следует мальчику его возраста. Падающий белой птицей платок юной леди, лента на ее шляпке, едкое прикрывание ротика с пухлыми губками фальшиво-нежной рукой, тот самый взгляд через сжатые и перекрашенные тушью из золы ресницы… Запах крови, вслед за ним — рык зверей. Когда зажмуриваешь глаза и яркие пятна проходят, можно нажать на глазные яблоки через веки и увидеть сотни узоров. И он видит брызги крови, вписанные в искусство. Ночные кошмары, рожденные похотью и чревоугодием. Кишками наружу или внутрь?.       Но рука летит с век дальше — и в новом мире уже нет места кровавому побоищу. К нему на смену приходит мрак сквозь густые ресницы, разящие ароматы становятся все пьянее и пьянее, пока красные размахи не превращаются в сыплющуюся со столешницы куркуму, а вонь вывороченных органов лишь легонько отдавать корицей и имбирем. Сквозь щель под дверью сочится иной, белесый свет. В осколке неба видно полотно стекла, и именно так, никак иначе. Колкая пыль алмазами ласкает ладони, вгрызаясь в нервы по костям, а снаружи нет ничего — ничего не видно, но тумана нет. Там просто пусто. По небу не бегут облака, на небе не видно солнца или луны, двух лун, трех. Оно белое — но лишь под одним углом. Водишь головой, вглядываясь в полотно — и оно становится черным, дрожит, словно испускающий дух мираж, как водяная пыль, застывшая на паутине. Внезапно падает капля — и мир разбивается на сотню осколков, за секунду смерчем мешая все — солому и пряности, кровь и белесую, точно глаза мертвой рыбы, пустоту, разряженный воздух перед грозой и ручьи сквозь мокрую неестественно-зеленую траву. В голову ударяет запах шалфея.       Опираясь одной рукой на подушку, набитую лезущими из-за швов перьями, он водит пальцами другой по стене. Сердцебиение гаснет за мороком. Впитывается каждый краешек, каждая ямка, каждое ребро. Каждый засохший в гипсе след — они такими были всегда? Или, вдохновившись Джованни Браголином, автор вкладывал в ставшую невольным произведением искусства стену… Нечто большее? Кровь, пот, слезы? Свои ли? А затем, запечатлев в гипсе и резине, залив тканью, добавив желтого цвета, разбавив лимонность теплотой персика… Можно ли невольно создать шедевр, не касаясь его ни рукой, ни самым потаенным уголком разума? Можно ли из фальши воссоздать золотую клетку, пахнущую шалфеем? Кишками наружу или внутрь?       С кухни теплой свечей тянутся лозы блеска — нежного, желтого, как облепиховые ягоды перед созревом, когда солнце еще не напитало их, но внутри уже разливаются соки — живительные воды, тянущие свое ярмо по узким узелкам венок. И янтарный свет, отбрасывающий блики, словно калейдоскоп на радужки глаз, тоже такой — к нему хочется прижаться, приручить его, протянуть руку и схватить, чтобы больше никогда не отпустить.       Уилл опускает руку и открывает глаза. Под пальцами был лишь холодный кафель. Плитка за плиткой. Они похожи на шоколад — немного вытянутые, а их оттенок столь приятен, что даже самые искушённые критики смогли бы оценить сладость этого цвета. Как изящно воображение меняет грани, как заливисто смеется после игры. Как забавно. Как чудесно.       Грэм опускает голову и затылком чувствует прилив горячей пены вдоль волос. Черная прядь предательским червем ползет вдоль шеи… Надо бы подстричься. Краем глаза профайлер видит, как локон непокорной химерой извивается под водой. Черная клякса. Под водой все всегда иначе — это вообще отдельный мир. Он проводит рукой — и ладонь кажется чужеродной, отвратительно бледной и склизкой рыбой, проплывающей по дну грязного водохранилища. Зеленоватый свет льется из крошечных точек-ламп на натяжном потолке. Как в морге.       Он глубоко вздыхает и, зажмурив глаза, погружается под воду.       В воде все совсем искаженное, даже если вода эта ручная, одомашненная: хочешь — течет, а хочешь — нет. Все по-другому. Все медленно и тяжко, так уж указано физикой. Все тихо и бледно. Но мертво ли? Ничуть.       Если бы Уиллу пришлось выбирать между тем, чтобы утонуть в бетоне или в воде, он бы предпочёл бетон. Бетон другой — он тоже тяжелый, но оттеняет тело… Совершенно иначе. Вода никогда не освобождает. Не отпускает. В ней, точно в янтаре, отражается каждый бок бытия. Вода не была всегда, но всегда было в воде. Он вновь поводит рукой под водой, уже не видя, конечно, что делает, но каждой фиброй своей души ощущая тончайшие слои воды — а вода в ванной всегда разная. Повыше, где пена, она такая легкая-легкая, как сами пузырьки. Но чем ниже — тем сложнее двигать пальцами, тем проще просто сразу уронить на дно. Вода не становится тверже. Не становится гуще. Она просто другая — это как жизнь до и после смерти. Если после смерти есть жизнь. Если жизнь в целом есть. Если возможна смерть. Кишками наружу или внутрь?       — Уилл? — глухо, Грэм даже сначала думает, что это игры подсознания. Знаете, голоса в голове… Но сумасшедший ли он? И есть ли смысл доказывать иное? Зачем, когда тебе в один голос твердят, будто бы с тобой что-то не так? В чем затея игры разума в шахматы, если пешка тут — сознание, недотрога-король — доверие всех, кого не тронь, а ферзь — жалкое, мерзкое чувство извращенной страсти? Недостойное чувство, абсолютно недостойное. Особенно, когда против тебя играют власть, чувство величия и прочие недуги.       Голос в его голове всегда говорит тоном доктора Лектера.       — Уилл! Уилл, все в порядке? — в дверь слышен стук, и профайлера охватывает страх. Именно страх — это не всеобъемлющий ужас, но это и не чувство тревоги. Страх — Страх с большой буквы, да, но не столь узколобый, как простой испуг. Именно страх — запах страха проникает в ноздри за секунды, в широко открывшиеся глаза лезут водяные лапы, за секунду разрушая покой. Для него страх пахнет дорогими духами и кровью. А еще белыми трюфелями, мясом и овсянками, поданными в огне. И, конечно, гладко выглаженной рубашкой, лаком для волос — идеальностью. Но не этой клерковой псевдо-чистотой, а чем-то истинным. Вот так.       Вода, смешанная с мыльной пеной, оседает на щеках и на лбу. Глаза нещадно жжет — Уилл наугад протягивает руку, достает ее из пучины мыла, нащупывает кран с душевой лейкой и, уже двумя руками ее обхватив, подставляет лицо под струю, зажмурив глаза и отплевываясь. Как только удается продрать глаза — сразу взглядом на дверь. Он пялится, именно пялится. Он ждет. Доносится еще один стук.       — Уилл?       Дьявол говорит чужими устами.       — Все хорошо, благодарю, — Грэм прикрывает глаза, вновь ложась в ванной, но теперь не погружаясь. Аромат выбивает дверь, аромат лезет во все щели. Конечно, физически профайлер его не ощущает, но знает — так должно быть. Поэтому снова звучит тихий «бульк» — и голова уходит за поверхность. Он, как страус, прячет голову в песок. Кишками наружу или внутрь?

Так зачем мне говорить тебе, что я люблю тебя?

      И снова — пух ласкает кожу. Это были одеяла — белые, как гусиное перо, мягкие, словно облака. Вообще не под стать владельцу. Янтарный отблеск на стене. Звуки из кухни и желтый свет. Ночь.       Можно ли иметь счастливые и несчастливые воспоминания? Вдруг и это — ложь?       Об этом не хочется думать. Сразу невольно предстают перед взором весы — и либо Уилл действительно болен, либо Ганнибал врет. Уилл не хочет, чтобы Ганнибал врал. Уилл не хочет и сходить с ума. Кажется, что весы — воплощение справедливости, но это не так. За этими медными плашками — минное поле. Ступишь не туда, и у тебя оторвало ногу. Коснешься не там — потеряешь руку. Это несправедливо, нет, ничуть. Это по-детски претензиозно, до злого инфантильно, но Грэму хочется бить посуду и плакать до отека. Бить посуду он может, а плакать как-то непрофессионально. Будто подросток — из-за любви и в подушку. А вот смерчи истерик устраивать может любой. Да. Любой. Греметь сковородками, зло щериться, оставлять в двери пролом, а потом можно и сесть — в эти одеяла, конечно, — и обо всем рассказать, глотая слезы. Они такие соленые — слезы, очень соленые, а горло дерут похлеще шампуня, попавшего на связки.       Он и сам — минное поле. Чернозем эмпатии сыпется с его мундира, с его защиты, песок лжи струится по закапывающимся в землю рукам. И страхи, страхи, страхи поглощают его, съедают с костями или без — как решат. Для них это все равно что нам — обглодать ножку курицы. Хрящи и кожицу — в сторону, у них отвратительный вкус, они горчат. Дальше — паприка. Щепотка сверху, раскинуть вольным жестом, чтобы больше пахло, чем ощущалось. И лишь тогда на кончике языка может застыть омерзение — высшая из человечьих реакций, ведь оно соединяет в себе скрытую зависть, страх и предрассудки.       Ах, точно. Еще есть стыд — он всегда почему-то ассоциируется с потом, не с грязью или запахом, а именно потом как данностью. Возможно, потому что при лжи и стыде персонажи в старых мультфильмах обильно потеют, вот картинка и заложилась. Грэм никогда об этом не думал и думать не планировал. Кишками наружу или внутрь?       Воспоминания… А может, Ганнибал, стирая их, решил не только удалить угрожающее, но и дополнить… Приятным? Как объяснить запах подушек и теплоту чужого касания? То, как оно почти вынуждающе вносит в себя толику внимания? Ребристые подушечки пальцев скользят вдоль бедра, тянут ночные шорты на себя, но не снимают. Призывают. Так, как зовут к себе русалки в море на цветных картинках книг по мифам.       Он гладит себя по боку, зовет в ответ. Что будет, если моряк поманит русалку на сушу?

Я не могу спать без тебя по ночам.

      Уилл не умел быть желанным, как ему казалось, по крайней мере. Он был нелеп и совершенно не сексуален. Поэтому и эти поглаживания, шуршание шорт вниз по ногам, неуверенное задирание подбородка — эта игра казалась лишней, ненужной. Зачем? Зачем вообще заниматься сексом с человеком, который врет? Зачем забивать свое и без того едва скрывающее наготу сознание? Есть ли в этом смысл?       Слепые люди, рождаясь, не сразу понимают, что они слепы. Глухие люди не сразу узнают, что есть звук. Немые — что они точно также могут этот звук издавать. Так и те, кто привязываются не к тем людям — что следует уйти.       Даже если на кону собственный рассудок. Грэм закрывает глаза, вновь выныривая. Под рукой более не холодный кафель — это вновь желто-шафрановые обои. Каждый развод, каждую выпуклость. Он знает их также хорошо, как Ганнибал знает его тело.       Опираясь рукой о стену, он стягивает с себя шорты, подтаскивает к груди бритые колени. Стена, кажется, сейчас рухнет — наваливается волна страсти, ленивая такая, медовая. Заторможенная. Как будто под водой. Как будто в другом мире. Все вдруг стало таким хрупким и невесомым. А что, если оно останется таким навсегда?       Рука ползет вдоль бедра, требовательно двигает ноги прочь. Ненужные детали. Нужные, да, все-таки нужные, но не сейчас. Щипок за ягодицу — так проверяют свежесть у ягод на базаре. Смешок.       — Красные пятна — как метки, — голос шипит на ухо, точно фитиль погибающей свечи. — Метки владения — как ожоги после огня… — вдох-выдох. Уилл невыносимо краснеет, это так раздражает. Раздражает везде — и оттого, наверное, глаза наполняются слезами, а в груди колет. Да, точно, по этому. С чего бы еще? Профайлер запрокидывает голову. Непокорный локон вновь выбивается и щекочет шею. Хочется смеяться, смеяться от счастья — ведь люди же смеются, когда им хорошо? Когда они вместе и чувствуют себя счастливо? Тогда почему он плачет.       От стыда. Конечно, от стыда. Больше и незачем. Так ведь? Конечно, так.       Он знает, что его никогда не отпустят. Обман всегда раскрывается, скрытое становится явным — хочется это сказать, да только с губ слетают одни стоны. Принадлежит ли Уилл себе? Кишками наружу или внутрь?       Ганнибалу любопытно, что будет. Зачем? Просто так. Каждый ход пешкой — если ферзь Лектер — просто возможность узнать соперника поближе. Поглубже. Глубже, глубже… И еще…       Ему не нравится видеть боль в чужих глазах — особенно, если глаза эти голубые. Крылья бабочки под стеклом. Кинопленка между двух висков. Осколки неба. Поэтому и сейчас видеть этот стыд, все это — лишь эксперимент. Безобидная проба, как когда кровь берут. Немного пощиплет и пройдет. Стерпится. Слюбится? Конечно.       Грэм тянет свою рубашку, оголяет ключицы, ведет пальцем от подбородка под грудную клетку. Соски немеют.       Уилл никогда не считал, что умеет раздеваться. Волосы вечно путались у висках с потом, футболка задиралась под не тем углом, джинсы липли к ногам… Стыд. Он всегда восхищался людьми в общественных раздевалках — спокойные такие, стягивают одно, другое, третье. Будто модели на подиуме. Не прикрываются руками, когда, идя в бассейн, надевают плавки. А дома — позируют перед зеркалом, отправляя девушкам фотки пресса или еще чего захочешь. Это все неправильно. Нехорошо. Омерзительно. Нет, нет, нет…       И тут — этот взгляд. Любопытный. Глубокий. Мечтающий увидеть его секреты. Вот только за чужие секреты надо платить своими.       — А захочешь ли ты знать мои секреты? — язык катится, подобно колесу любви, по ушной раковине. — Увидеть, как скелеты выходят из шкафа? Они ведь не ровными рядами там висят, Уильям. Прошу прощения за беспорядок. У вас, правда, также.

Будешь ли ты любить меня, если я откроюсь тебе?

Будешь ли ты мне доверять, если узнаешь мои грехи?

      Но вместо привычного тела — лишь пустота. И руки скользят от икр к бедрам — и назад, конечно. Помогают стягивать. Следом идет нижнее белье. Грэм выгибается в ожидании, пытается изобразить красавца. Также выглядит девушка с обложки «Коллекционера» — той старой книжки, которую принято в этом доме закладывать белой кухонной салфеткой. И как похожа их история — похожа полной пустотой. Полной пустотой и чудовищностью в получении желаемого. У девушки на обложке крылья бабочки за спиной.       Дюйм за дюймом. Тело обнажается удивительно легко. Наверное, от кожи очищать человека столь же просто. Кишками наружу или внутрь?       А потом — снова пустота. Уже ночная. И оголенных бёдер касается лишь одеяло. Кожа горит, кожа каменеет и леденеет следом. Кожа… Нет, это под кожей. Под кожей наступает ледниковый период.       Уилл боится засыпать. Мы никогда не знаем, что увидим во сне — сны нельзя заказать или отказаться от них, их невозможно заблокировать или отстранить. Но дело даже не в них. Дело именно в ночи.       Спать по ночам он перестал давно. Раньше тому был стимул кошмары, теперь — просто… Невозможность. И с каждым дюймом холода под кожей, с каждой снежинкой слезы в уголке глаза — с каждым касанием профайлер понимал это все отчетливее и отчетливее. На его руке было четыре рыжие отметки. Толстые, сделанные невзначай, словно случайно очерченные. Просто так. Роспись, проверка пишет ли.       Он просыпался по три, по четыре раза за ночь. По пять. Он просто открывал глаза — и не мог закрыть. Всё было не так, всё было по-другому. По-плохому. Всё зудело и звенело, всё громыхало и прыгало по нервам. Боже… Бога нет. Это Грэм уяснил давно.       Бога нет. Есть только Дьявол.       И читая в интернете всякую жуть, ему всё сильнее хотелось поставить камеры. Но увидеть себя спящим… Вот так вот, просто безмятежно лежащим на матрасе… Выше ли его сил? Иногда увидеть себя спящим — все равно что увидеть собственный разлагающийся труп. Или ночной кошмар. В памяти отпечатывается также.       Остается отметка за отметкой. Как чьи-то зубы. Следы одержимости. Следы влияния. Ты. Принадлежишь. Мне. You. Belong. To. Me. Четыре отметки — четыре слова. Как мило. Как плохо, что аж рвать начинает. Как красиво.       — Я решил провести эксперимент — подготовил маркер и каждый раз, когда просыпался ночью, ставил отметку на руке. Специально маркер рядом с подушкой положил, чтоб точно не забыть. И знаешь, сколько отметок я насчитал, проснувшись утром? Четыре! Четыре жирные отметки гребаным оранжевым маркером! Я не помню ни одной, Ганнибал, ни одной, и в этом тоже виноват ты!       — Хочешь узнать? — он улыбается. — Любопытный мальчик. Но перед тем, как тебе рассказать, я должен кое-что спросить…

Умеешь ли ты хранить секреты?

      Грэм вновь выдыхает. Вдох-выдох. Под пальцами холодный кафель. Он открывает глаза.       — Умею.