У Вас большие проблемы, студент Пак.

      — Студент Пак Чимин.       Успевшую только наполниться аудиторию наполняет тяжелый голос, буквально придавливающий всех присутствующих к своим тетрадям с записанными лекциями. Может, когда-то в начале семестра Чимин мечтал, чтобы его имя звучало из уст этого нового и по совместительству самого горячего преподавателя университета, но сейчас…       — Зная вашу тонкую натуру, чтобы вы точно успели подготовиться, — мужчина встает из-за своего стола, рукой указывая на первый ряд в аудитории, приглашая Пака занять «почетное» место, — я великодушно приму вас последним, а пока же присаживайтесь и начинайте готовиться, — обычно эмоционально сдержанный профессор Мин растягивает губы в такое едкой ухмылке, что больше походит дикий оскал, а у Чимина предательски начинают дрожать коленки от волнения.       — Блять… — омега тихо хнычет, прикусывая и без того истерзанные волнением губы. Он испуганно стискивает мягкие бедра, лишь вдавливая промокшие трусики в пульсирующий комочек нервов. От всей этой ситуации хочется лишь расплакаться и позорно сбежать, закрывшись в туалете, дабы со спокойной душой кончить.       Но он знает, что такая возможность подвернется ему не скоро. Ведь если Мин Юнги назвал твое имя на своей паре, то считай: тебе конец и с положительной оценкой по лингвистике ты можешь попрощаться. Спорить, оправдываться или банально извиняться — бесполезно. Это знают все, кто хоть раз бывал на лекциях этого злого ящера.       Профессор Мин не терпит пустых извинений, нытья и подобного, но больше всего он ненавидит, когда с ним спорят. И, к сожалению, Чимин сорвал джекпот прямо на первой паре. Начав войну с этим секси вараном и лингвистикой.       Но обо всем по порядку.

* * *

      — Так ты наконец-то потрахался с Кимом?! — Чимин восторженно пищит. Его пухлые губы растянуты в такой красноречивой улыбке, а тоненький хвост нетерпеливо бьется из стороны в сторону так, что любой, кто посмотрит на него, поймет, о чем шушукаются две омеги на задней парте огромной аудитории. Не сказать, что Пак озабоченный, но похождения друга, несомненно, будоражат.       Тем более, когда эта «случайная» переписка перетекла в тайный роман длиной в год. С главной пометкой, что за всё это время они лишь переписывались, созванивались и изредка позволяли себе пообниматься в машине профессора Кима, а из восемнадцати плюс только обнаженные фотографии попки Сокджина и ничего более.       Боялись оба и не без причины. За связь между учеником и преподавателем по головке никто не погладит. Один пулей вылетает из университета даже без возможности на восстановление, а второго увольняют по статье.       — Минни! — поэтому сейчас, наблюдая, как Джин пристыженно шипит, нервно шлепая его по ляжке в надежде заткнуть, он чувствует некий трепет. Щеки друга обиженно надулись, а взгляд мечется по помещению, убеждаясь, что чужие вопли остались незаметными. В то время, как одна крайне неспокойная мышка нетерпеливо ерзает рядом, притираясь и сладко хихикая. — Будь тише…       — Ты ещё и приехал раньше, а мне и слова не написал?! Ким Сокджин, ты бесстыдник и ужасный друг! — он правда старается быть тише, но сдерживать эмоции у него получается с трудом, поэтому даже шепот кажется оглушающим в стенах большой аудитории.       Не каждый ведь день твой любимый старший начинает роман с огромным белым медведем, еще и по совместительству их преподавателем по истории. Они с Хосоком, конечно, на правах лучших друзей наблюдают эту Санта-Барбару с самого первого сообщения. Даже не так — с самого первого взгляда профессора, который омеги поймали на бедрах у своего изящного соболя. Ну, а ракурс на ту самую «случайную» фотографию для поимки трусливого медвежонка в цепкие когти Джинни они выстраивали лично.       — Не могу, хен, — ерзая в нетерпении, мышка притирается к старшему так, что их плюшевые бедра прижимаются друг к другу. Весь его вид кричит, что он в предвкушении горячих подробностей. Начиная распушившейся шерсткой на пояснице и заканчивая горящими глазами. — Скажи, что ты наконец-то покатался на самых желанных бедрах нашего универа, Джинни.       Джин всегда придерживается одного стиля. Это всегда что-то изящное, выгодно подчеркивающее тонкую талию, длинные, модельные ноги и великолепный размах плеч. Поэтому Пак готов поспорить, что старший не просто так надел сегодня свои спасательные брючки. У каждой омеги есть такая одежда, которую они одевают после течки, ну или горячей ночи. Когда тело всё ещё чувствительное и мягкое настолько, что любая грубая ткань может причинить дискомфорт. И если их снять, то на длинных ногах будут красоваться более чем красноречивые метки и отпечатки зубов профессора Кима.       — И не раз, малыш, — Сокджин растягивает свои алые губы в такой пошлой улыбочке, игриво подмигивая младшему, что Чимин пристыженно пищит, прижимая руки к щекам в надежде спрятаться. Его хвостик хлещет из стороны в сторону, а большие круглые ушки плотно прижались к темным волосам.       — Ты просто обязан нам рассказать подробности, когда придет Сокки!       Их группа растеклась по аудитории, и каждый занят своим делом. Сегодня должен прийти новый преподаватель по лингвистике, поэтому многие воодушевленно переговариваются, строя догадки, какой же будет этот таинственный господин Мин. Чимин не особо вдавался в подробности. У него много своих забот, а собственно, и какой-то там новый преподаватель ему далеко безразличен.       Как у единственного сына ректора, у него практически нет проблем в учебе. Многие преподаватели идут на контакт и где-то закрывают глаза на незначительные ошибки, а где-то сами дотягивают Чимина к хорошей оценке. Не каждый захочет связываться и топить любимого сыночка ректора. Да и сам он выполняет работу приемлемо, строго в срок, а собственная твердолобость не позволяет получать оценку ниже тройки. Поэтому у него всё схвачено.       Сейчас начало марта. Весна. Только недавно они вернулись на учебу после каникул. Многие до сих пор не приняли удручающую реальность приближающейся учебы, сессий и экзаменов, которые преследовали их весь прошлый год. Собственно, как и сама мышка.       Он до сих пор где-то в феврале, в Пусане, отдыхает в собственной комнате в родительском доме. Кушает самую вкусную еду на свете от мамы и наслаждается теплым солнышком в парках. И всё же Чимин более чем спокойно понимает, что учеба нужна. Особенно в Корее. Поэтому он планомерно ходит на занятия, не пропуская и одного учебного дня. Да и скучные будни ему всегда скрасят подружки. Джин, самый красивый соболь, которого только видел Чимин, и Хосок, самая неугомонная белка из ныне живущих.       Жаль только, на каникулах они разъехались кто куда. Сокджина бабуля заманила в деревню, обещая рыбалку и вкуснейший урожай клубники. Хосок же пусть и остался в Сеуле, только работал без отдыха, скрупулёзно откладывая деньги на учебный год. Главное, что, несмотря на расстояние, они всё равно продолжили общаться, чему Чимин несказанно рад.       Поток мыслей прерывает Хосок, ворвавшийся в аудиторию, как гром среди ясного неба. Взбудораженно перебирая ногами, тот буквально летит к своим подружкам, не обращая внимания на заинтересованные взгляды остальных студентов. Милая мордочка раскраснелась из-за бега, а белая рубашка оверсайз совсем растрепалась, оголяя подтянутый животик при каждом движении. Ему приходится придерживать массивные джинсы на манер платья, чтобы не запнуться.       — Там новый профе… — приземляясь рядом с омегами, Хосок слишком резко кидает свой шоппер на учебный стол и облегчённо выдыхает, но он даже не успевает полноценно открыть рот, как его перебивает не менее взбудораженный Чимин.       Из-за переизбытка эмоций мышонок переходит совсем на писк — настолько тоненький, что даже его подружки, с которыми он вместе ещё с первого курса, не могут разобрать. Хосок глупо хлопает ресничками, кажется, полностью теряя в своей светлой головке взбудоражившую его мысль, а Джин лишь тихо посмеивается, нежно ведя ладонью вдоль позвоночника, дабы хоть как-то успокоить мышонка.       — Дыши, детка, — Хосок обреченно выдыхает, дожидаясь, пока у друга закончится воздух в легких, и только потом, когда тот стихает, продолжает: — Что случилось?       — Я все выходные провел у Намджуна, — Чимин в подтверждение кивает головой, улыбаясь во все свои зубки, Джин же переходит на полноценный смех, прикрывая рукой рот в надежде хоть как-то снизить шум.       — Шутишь…?       — Не-а, — Чимин восторженно пищит, игриво хлопая в ладоши с чистым восторгом, пока Хосок впивается нечитаемым взглядом в Джина. Они смотрят друг на друга пару секунд, но омеге кажется, что проходит вечность, словно даже воздух вокруг становится тяжёлым. Пока затянувшуюся тишину не прерывает соболь: — Хосок… Что-то не так?       — Нет, просто… Просто рад за тебя, Джинни, — Хосок натянуто улыбается, это чувствуется, но старший не продолжает допрос, а Чимину слишком интересны подробности, чтобы зацикливаться на глупых мыслях. Поэтому, недолго думая, малыш начинает беззастенчиво заваливать старшего вопросами, желая узнать все детали его бурных выходных.       Старшая омега рассерженно шипит, вынуждая перейти хотя бы на какое-то подобие шепота. Это не особо помогает, но хоть как-то сдерживает возбужденную мышку, которая так же продолжает пищать, только уже на ушко. Лишь иногда поднимая взгляд на окружающих для оценки обстановки.       От Сокджина они узнают, что тот приехал на три дня раньше положенного и все выходные провел в квартире профессора Кима вплоть до начала учебного семестра. Да что там, даже сюда он приехал на его машине. Младшие омеги откровенно подавляют желание начать обиженно разглагольствовать, ведь Джин им и слова об этом не сказал. Хотя, как правило, они рассказывают друг другу всё.       Чимин прикусывает кончик языка, дабы не возмутиться тому, кто из них ещё мышь. Вроде соболь, а хитрый, как полноценная крыска. Ни слова не сказал, молчал как партизан. Младший настолько обижен, насколько рад, а рад он за друга безумно. Вот только все приятные чувства из груди словно кувалдой выбивает жесткий, отдающий тяжёлым эхом от стен огромной аудитории голос.       — Здравствуйте, — отмечая тяжелые, полные уверенности шаги, Минни лишь слегка ведет круглым ушком, бросая быстрый и полный незаинтересованности взгляд на нарушителя тишины. Вошедший преподаватель нисколько не привлекает внимания мышки, поэтому тот возвращается к обсуждению их омежьих делишек.       Ну, пришел и пришел, что ему — похлопать теперь? Информация о том, как Джин объезжал лицо Ким Намджуна, куда интереснее для молодой омеги. Поэтому Чимин беспечно отмахивается, как от назойливой мухи, и вновь погружается с головой в подробности чужой интимной жизни.       — Кажется, что студенты с последнего ряда слишком увлечены друг другом, чтобы отметить хотя бы своё присутствие.       — А? — Чимин неосознанно отзывается на комментарий, глупо хлопая глазами, пока аудиторию наполняют с трудом различимые, но ощущаемые перешептывания.       Подведенные брови нахмуриваются, пока мышка оглядывается, ловя на их прекрасных персонах несколько десятков заинтересованных взглядов. Кажется, омеги и правда были слишком увлечены своими секретиками, чтобы заметить, что всё вокруг уже пару минут внимательно слушают нового преподавателя и даже проводят своего рода перекличку.       — Может, молодые люди поделятся с нами, что их так увлекло, что они даже не услышали собственные имена? — одногруппники заинтересованно вертят головой в ожидании некого шоу, пока виновники торжества неуверенно переглядываются. Чимин непривычно для себя тушуется. Особенно, когда карие глаза натыкаются на альфу. Черт.       Вау. Первая мысль, которая молотком бьет по голове, заставляя его сладко облизнуться. Острый язычок бегло пробегается меж полных губ, смачивая их. Перед учащимися стоит настоящий красавец. Величественный размах плеч, идеально прямой стан и в целом не способное даже скрыться за явно дорогой одеждой крепкое тело. Резкие черты лица выглядят аристократично, изящно подчеркиваясь бледным оттенком кожи.       Профессор стоит, облокотившись бедрами об край стола, пока его руки самодовольно сложены на груди. Белая рубашка туго натягивается на мощных руках, подчёркивая хорошую мускулатуру. Будь они в другой ситуации, Чимин бы точно залип на то, как горячо натягивается плотная ткань вокруг бицепса, но не сейчас.       Не нужно быть умным, чтобы понять, что от холодного взгляда веет опасностью. Острые глаза смотрят насмешливо, пронизывая взглядом двух поджавшихся омег и одного откровенно закипающего Чимина.       Краем глаза он замечает, как Джин спокойно старается объясниться, но Пак прекрасно чувствует, как напряжен друг. Его хвост распушился и сосредоточенно замер, пока волнение на красивом лице выдают лишь поджавшиеся губы. На периферии он слышит взволнованный лепет Хосока, который извиняется, виновато опустив голову. Они оба учатся на бюджете, и им проблемы точно не нужны.       Вот только стоит Чимину вновь опустить взгляд на профессора, и злость в венах буквально вскипает с новой силой. Варан смотрит до того насмешливо, что по всей аудитории начинают расходиться тихие смешки. Мужчина просто наслаждается, загоняя провинившихся омег в свою ловушку. Он из раза в раз продолжает обсуждать омег в стыдливой форме, отчитывая, как детей.       — Вам это доставляет удовольствие? — Пак кривится, впиваясь взглядом в варана, который даже бровью не ведёт, лишь медленно, до раздражающего лениво переводит свой взгляд на омегу.       — Повторите.       — Они уже извинились. Зачем продолжать? Сами же акцентируете внимание, — слова незаканчивающимся потоком рвутся с подкрашенных губ, и Чимин даже не старается их сдержать. Он отчётливо чувствует, как его шлепает по ноге Джин. Соболь нервно шипит что-то о будущих проблемах и о том, что ему следует заткнуться, но остановить свой местами не самый чистый на слова ротик не может, — отнимая драгоценное время нашего обучения. Ах да, забыл. Ведь ущемленные в обычной жизни альфы так любят отыгрываться на омегах там, где те ничего им не могут противопоставить. Верно, профессор… Мин, кажется?       Пак выплевывает эти слова быстрее, чем пули вылетают из автомата. Он победно вздергивает подбородок, закидывая ногу на ногу, пока в кабинете повисает гробовая тишина. Одногруппники обескураженно замерли, а одна пугливая белка и вовсе чуть не упала в обморок, если бы не Джин, прижавший ту к себе.       Чимину нравится чувствовать себя особенным, быть в центре всеобщего внимания, но не в таких ситуациях. Омега ненавидит чувствовать себя глупо и никогда не позволит издеваться над близкими, выставляя тех в глупом свете. Ну, а дерзкий язычок как никогда кстати помогает с этим.       Профессор Мин опасно щурится, и омега прекрасно понимает, что это не к добру. От такого мужчины не стоит ожидать ничего хорошего. Хвостик нервно дергается, когда варан тихо смеется. Приятный хриплый смех отбивается от стен в аудитории, разбивая повисшую тишину. Он ласкает уши, такой чистый и грудной. В такой легко влюбиться. Чимин закусывает нижнюю губу, а сладкий узел стягивается чуть ниже пупка, заставляя плоский животик трепетно поджаться.       О, маленькая мышка точно возненавидит этого чертового варана.       — Как ваше имя?       — Пак Чимин, — слова вылетают непозволительно быстро, и омега с непреодолимым трудом сдерживает себя, чтобы в порыве не прикрыть несдержанный ротик рукой.       — Ммм, студент Пак, значит, — профессор медленно пробует, тягуче и до боли сладко перекатывает имя на своем языке. — Интересно.       Вообще-то омега никогда не был падок на звучание своего имени, но сейчас… Когда такой строгий, взрослый и неимоверно сексуальный мужчина произносит его, маленькая киска заинтересованно поджимается. Чимин готов раздраженно зашипеть на собственную промежность, рассерженный своей же несдержанностью. Он ведь уже такой взрослый мальчик. Хочется злиться и рычать на этого профессора Мина, на его грубость. На то, что он издевается над его любимыми подружками, отчитывая их, как детей в школе. Но получается только позорно течь от одного только собственного имени из его уст.       — Как я понимаю, вы и есть сын ректора нашего университета? — мужчина надменно вскидывает подбородок. Его холодные глаза опасно прищуриваются, буквально замирая на Паке, как у зверя перед охотой. Внутренние инстинкты кричат об опасности, и… это возбуждает.       От былой ярости не остаётся и следа, когда мысли бурлящим потоком заполняет грязное возбуждение. Всё вокруг пропадает и стремительно затихает. Шумы и чужие взгляды, всё становится такими незначительным, когда опасный зверь направляет внимание своё на него, порождая странное томящее чувство где-то внизу животика. Будто бы он маленькая, неимоверно сладенькая добыча для большого и страшного варана, который его обязательно поймает и скушает, не оставив и кусочка.       — А какое зн…?       — Ага, — знакомый голос бьет по ушам так сильно, что носик раздраженно морщится. Чонгук. Ну, конечно, — тот самый. Наш излюбленный сыночек ректора.       Альфа красноречиво ухмыляется, оборачиваясь и обласкивая взглядом омегу. От одного его внимания у Чимина начинается мигрень. Этот говнюк и так ему в отношениях хорошо кровушки попил и сейчас продолжает раздражать. Чон умеет доводить омегу до такой точки кипения, что у него глаза наливаются кровью, вот только правильно остужать так и не научился. Этот вредный гибрид волка никогда не умел держать себя от комментариев.       — Что же, студент Чон, спасибо за комментарий, но впредь подобного я не потерплю. Не влезайте в чужой диалог, — альфа отвечает резко, а голос наполняется нотками рычания. Варан складывает руки на крепкой груди, сильнее натягивая натруженную ткань. Его взгляд разит холодом, впиваясь в молодого альфу и вынуждая того неловко извиняется. Пока Чонгук откровенно сжимается, не стравляясь с давлением старшего, Чимин… — А вы, студент Пак, будьте внимательнее. Разговоры, может, и не принесут вам проблем, но вот вашим друзьям, которые учатся на бюджете, вполне себе могут.       Чимин течет. Грязно, до раздражающего откровенно с этого глупого варана. Его киска жадно пульсирует и выделяет так много смазки, что его крошечные трусики полностью мокрые, пропитанные сладостью. Полностью забывая, что вокруг него есть что-то кроме ящера и его влажной дырки. Щеки опаляет горячий стыд, пока он дуреет от мысли, что с ним может сделать этот мужчина.       Пошлые фантазии вьющимся ураганом заполняют пока ещё светлую головку. Чимин уже спит и видит, как эти красивые, увитые вздувшимися венами руки будут жадно ласкать каждый миллиметр его зефирного тела. Жестокий варан поймает его. Грубо схватит за тоненький хвостик и притянет к себе, полностью лишая шанса на побег. Он даже не обратит внимания на чужой дискомфорт. Не будет слышать, что маленькая мышка плачет и скулит, извиваясь в чужих руках. Альфа лишь намотает хвостик вокруг своего крепкого предплечья и, растягивая губы в своей безбожной улыбке, накажет.       Строго, грязно и до ярких звездочек перед глазами. Ох, Минни была бы совсем не против, если б альфа опасно рычал ему на круглое ушко, вбивая своим большим членом правила лингвистики.       — И ещё, — как ни странно, именно предмет возбуждения лучше всего выдергивает из постыдных фантазий. Профессор Мин демонстративно задумывается на пару секунд, а потом хищно сужает глаза, пока омега жадно облизывает губы, стараясь хоть немного осмыслить, что от него хотят, — раз вы так красноречивы. Подготовьте мне эссе на тему «Мой речевой портрет».       Кажется, у Чимина проблемы…

* * *

      Чимин яростно стучит каблуками по старому паркету. Кажется, его злости хватит на то, чтобы и вовсе проломить его своими острыми шпильками. Старые, повидавшие жизнь доски совсем не виноваты, что один упрямый, заносчивый профессор закусил на омегу зуб.       Его всё достало. Этот универ, лингвистика и этот раздражающий баран, который вообще-то варан, но Пак более чем уверен, что это животное подошло бы ему куда больше.       — Баран тупорылый, — тихое, совсем не похожее на привычное всем ласковое омежье мурлыканье рычание срывается само собой. Полная верхняя губу опасно поднимается, оголяя пусть и небольшие, но крайне острые клыки, готовые в любой момент впиться в шею этого профессора Мина. — Почему он не вымер со своими родственниками миллионы лет назад?       Студенты испуганно расходятся в стороны, лишь бы не контактировать с пышущей злостью мышкой. Он даже не видит ничего перед собой. Глаза застилает алая пелена еще с кабинета, а сам Чимин походит больше на разъяренного быка, чем на маленькую полевую мышку. Перед ним застыла одна и та же картина, как он впивается в рожу этого наглого варана. Как идеальные наманикюренные ноготки распарывают белоснежную кожу, стирая его самодовольную ухмылку с лица земли.       Чимин уже не хочет просто его трахнуть. О нет. Ему хочется до скрежета в зубах сесть на это до боли красивое лицо и придушить собственной киской, чтобы профессор захлебнулся его вязкой смазкой, а последнее, что он будет слышать, — это его довольные стоны.       Пятый раз. Он уже пятый раз не читая бракует его эссе. В первые два раза Минни, как порядочный студент, искал ошибки, вчитывался, переписывая если не сотню, то десяток раз точно, просил проверить других преподавателей, но те лишь пожимали плечами, явно не понимая придирок варана. Даже Намджун, его близкий друг, не понимает, почему тот отвергает объективно хорошую работу. У отца тоже помощи омега не нашел. Родитель неизменно верит Мину, уверенный в том, что Чимин сам виноват в сложившейся ситуации.       Ну, а потом малыш просто забил. Упрямо таская из раза в раз одну и ту же работу, которая не менее упрямо отправляется в мусорку. Всё бы ничего, Чимину не сложно бегать к профессору каждый божий день, но его конкретно достали вечно промокшие трусики. Стоит ему увидеть профессора Мина в поле своего зрения, как в него словно бес вселяется.       Все мысли моментально приобретают пошлый окрас, стягиваясь по животику к пульсирующей промежности и сворачиваясь в сладкий узелок. Чимина возбуждает абсолютно всё в тупом ящере, кроме его дурацкого упрямства.       Эти грубые руки, которые словно стебли виноградной лозы обвивают бурлящие вены. Как хорошо они бы сминали плюшевые ляжки Чимина, проминая бархатную кожу в своих невозможных пальцах, пока он самозабвенно продолжал бы елозить киской по крепким бедрам, помечая своим терпким запахом альфу. Его бы не остановили мольбы о пощаде и минутке покоя, Пак с восторгом готов опробовать каждый кусочек сильного тела, наполняя свою жадную киску его горячей спермой.       Омега даже не помнит, когда в последний раз просыпался, не кончая от мокрого сна, где его натягивают на жирный член.       Чимин вообще не понимает, как вышло, что варан так настойчиво портит ему жизнь с первого же дня пребывания в стенах университета. Ну поспорил с ним раз или два. С кем не бывает? Вообще он сам виноват и первый начал. Не нужно было издеваться над его подругами, вгоняя в краску при всей аудитории. Зато теперь ни одна пара не проходит без его комментариев.       Каждый божий день, когда Чимин переступает порог кабинета или просто сталкивается в коридоре с вараном, острый взгляд мгновенно приковывается к изящному телу. И всё бы ничего, пусть любуется этим творением богов, но тот же никогда не сдерживает свой поганый рот от язвительных комментариев. Порой таких сложных в словообороте, что мышка только в кроватке осознает сказанное.       Малыш уже с счета сбился, сколько раз варан доводил его до истерики и горьких слез, пролитых в университетском туалете. Он ведь совсем не заслуживает такого отношения, но последний раз был слишком… ярким. Когда альфа увидел его в своем кабинете и, смотря в глаза, сказал, что ему и его подтянутым чулками ногам место в борделе, но точно не здесь, тонко намекнув, что лингвистика ему пригодится там больше.       У омеги тогда чуть челюсть не отвисла от такого «приветствия», а единственное, что спасло мерзкую доисторическую ящерицу от его розовых ноготков, — это рука Джина. Тонкие пальцы на бедре старательно пытались успокоить нежными поглаживаниями, а затем и вовсе вцепились в мягкую плоть, дабы хоть как-то сдержать готового рвать и метать Чимина. Хотя всё же рот ему заткнуть не получилось, поэтому он со всей своей стервозностью высказал всё, что думает о преподавателе, его ущемленном эго и мерзкой подноготной.       Что такие, как он, только и могут, что смешивать с грязью красивых омег, даже заговорить с которыми им не хватит духа, а после наслаждаясь своей безнаказанностью, гоняя свой вялый членик. Может, прямо такого он, конечно, не сказал, ведь там даже папочка бы не помог, но посыл уловили все, особенно профессор Мин.       Похоже, Чимин извращенец, раз чуть не кончил тогда от одного вида разъяренного варана. Малышке очень понравился этот опасный взгляд, крепко поджатая челюсть с выступающими жвалами и вздувшиеся в ярости вены на крепких руках. Гордо вздернув свой хорошенький носик, Чимин специально прошелся максимально близко к пышущему жаром телу, чтобы острый нюх Мина точно уловил сладкий запах его смазки, а в чуткие уши впился звук хлюпающей в нетерпении дырки.       Последнее, что услышал Чимин, было тяжелое грудное рычание, отдающее ворохом томительных мурашек по ровной спине. Сколько же сил тогда приложил омега, чтобы позорно не упасть на коленки прямо там, в аудитории, раскрыть свои грешные губки и молить о прощении, старательно выдаивая глоткой жирный член. Насколько бы сладкой ни казалась фантазия, он никогда не позволит себе этого. Слишком много его кровушки выпил этот сбежавший из юрского периода ящер.       Всё, что позволила себе мышка, дорвавшись до туалета, — это расплакаться на собственных пальцах в узкой кабинке с грязными фантазиями перед глазами, ещё не осознавая своей одурманенной головкой, что своей выходкой он вскрыл настоящий ящик Пандоры.       Преподаватель решил просто издеваться над ним. Каждый раз доводя до точки кипения, изводя вечными правками к тупому эссе, отправляя на пересдачу даже за малейшую ошибку, а после первой закрытой сессии по его предмету Чимин научился рычать не хуже альф, пройдя все круги Ада.       Ведь при этом варан словно специально не давал его исключить. Когда казалось, что всё, конечная, списки на отчисления уже висят, а папочка в ярости, он, сидя в кресле у отца, великодушно шел на уступки. Конечно, не забывая упомянуть, что Чимин вообще-то умный, светлый мальчик, просто излишне упрям и своенравен. У омеги в те моменты зубы скрипели от злости, пока он впивался ноготками в кожаную обивку старого кресла, вспоминая все духовные практики, которым любезно научил его Хосоки.       Залетая в столовую, Чимин взбешенным зверем несется между столов, заставляя людей вздрагивать. Его взгляд мечется от одной макушки к другой, выискивая пару конкретных. Ему бы просто найти Джина и Хосока. Утонуть в теплых объятиях, пожаловаться на глупого альфу, пока они будут вкусно кушать, и уйти в общагу, вновь зарываясь в учебники.       Наконец-то взгляд падает на давно знакомые пушистые макушки у буфета. Блаженный вздох сам собой срывается с полных губ, а раскатистое рычание сменяется на ласковое мурчание.       Совсем не церемонясь, Чимин налетает на друзей со спины. Первой жертвой его бескрайней любви становится Хосок. Ловкие ручонки жадно обвивают тонкую талию, скрытую за вечными оверсайз толстовками, стискивая омегу в объятиях. Носик зарывается в любимую шею, наслаждаясь кислым запахом лайма. За немалые годы дружбы они втроем стали друг для друга маленькими зонами комфорта, куда всегда хочется возвращаться и где тебя всегда ждут.       — Опять? — Чимин всхлипывает, чувствуя, как длинные пальцы нежно оглаживают прядки волос, даря ту самую молчаливую поддержку, которая ему сейчас так необходима.       Джин. Старший омега всегда был чутким, различая даже малейшие изменения в друзьях, поэтому ещё в первые месяцы общения мышка поняла, что от этого острого носика ничего не скроется. Не находя в себе силы даже открыть рот, тот лишь мельком кивает, сильнее пряча мордочку в теплой шее, зарываясь от всего мира вокруг.       — Хочешь, я поговорю с Джуни? Может, он сможет повлиять на Мина, — Джин говорит это тихо, на самое ушко, но Чимин упрямо мотает головой.       Нет, ни за что. Это его война, крест и прочие проклятья. Он упрямо не хочет втягивать в эти садомазо игры близких. Особенно, когда те учатся на бюджете и от оценок буквально зависит их будущее, а если уж прознают про отношения Джина и Профессора Кима, то последствия и вовсе будут необратимы.       — Нет. Мне просто нужно будет внести несколько правок.       — Ты так уже пятый раз говоришь? Чимин, он просто издевается над тобой, — Хосок звучит обеспокоенно, холодные пальцы нежно поглаживают побелевшие костяшки. Белочка мелко ерзает в объятиях, то и дело порываясь развернуться, но Чимин настойчиво держит того спиной к себе. Он просто не справится, если расслабится, а рыдать в шумной столовой — так себе затея.       — Ничего. Мне уже всё равно. Не примет — значит, не примет, — Чимин сжимает губы в тонкую линию, подбородочек нервно дрожит, а на глазах собираются слезы. — Но мозг я ему вытрахаю однозначно. Сам мне эссе будет писать.       Он не шутил, не приуменьшал своей решимости. Если этот тупой варан не хочет по-нормальному, то Чимин ему покажет, какой настойчивой сукой может быть. И даже вечно влажные трусики ему не помогут.

* * *

      Звон будильника отдает неприятным давлением в висках, болезненно проходясь по всем нервным окончаниям во всем теле. Снова утро. Снова мокрая киска. Сука.              Голова гудит, а глаза, словно залитые свинцом, кажутся совершенно неподъемными. Поэтому омега по памяти старается нащупать будильник. Проходит добрая минута, прежде чем он добирается до источника шума. Пальцы касаются раздражающего куска металла с стеклом и микросхемами, и проходит еще не менее длинная минута, пока они наконец-то натыкаются на кнопку стоп.       На удивление, в маленькой комнате всё так же царит тишина, лишь недовольное мычание Джина и тихое ерзанье Хосока. Видимо, вчерашние занятия нарушили здоровый сон не только ему. Чимину пришлось лечь очень поздно. Настолько, что казалось, словно только он в их разношерстном общежитии бодрствует. Омега рассерженно шипит на себя, делая пометку в голове извиниться перед старшими. Он уперто вылизывал эссе до идеала. Каждая запятая, каждое слово и даже буква были строго проконтролированы им, и сейчас ему же приходится отдуваться за свое упрямство.       Лучше бы не ложился совсем, чем на эти несчастные пару часов. Всё ощущается, как после хорошей попойки, сознание затуманенное, а тело тяжелое. Единственное, что разбавляет этот несказанный праздник жизни, — это стягивающийся узелок между пышных ног.       Омега хнычет, зарываясь красным лицом в подушку. Ему до скрежета в зубах хочется расплакаться от собственной похоти — так же сильно, как и прикоснуться к себе. Даже несмотря на то, что ему так плохо, жадная киска не дремлет, перетягивая всё внимание на себя. Разнеженное тело протестующе ерзает по кровати, то и дело проезжаясь текущей промежностью по натянутому между ног одеялу.       Ему просто не хватит сил встать и дойти до душа, чтобы хоть как-то унять раздражающий зуд между ног. Горячий стыд опаляет тело, заставляя открыть глаза. Мышке требуется пара секунд, чтобы привыкнуть к яркому свету. Тоненькие лучи теплого утреннего солнца медленно тянутся по белым стенам небольшой спальни. Они проникают сквозь тонкие шторы, окрашивая всё на своем пути в теплые оттенки и незамысловатые узоры цветков. Умиротворяющая тишина, разбавляемая только мерным сопением двух омег и раздражающим тиканьем настенных часов. Джин когда-то настойчиво отстаивал их права на место в их спальне, а Чимин до сих пор не понимает, зачем они нужны были старшему.       Глаза бегают по небольшой комнате, вспоминая её вновь. Она маленькая, но очень светлая и уютная, недаром её делят трое омег. Всё вокруг мягкое, нежное и домашнее, походящее на одно большое гнездо. Мебели тут не особо много: базовый набор общежития. Три кровати, два стола и большой шкаф с зеркалом, и если не вглядываться в детали, то она может показаться необставленной и даже пустой. Только из-за одних омежьих безделушек тут даже пылинке некуда упасть.       Разные милые вещички, фотографии и игрушки. Все, что они за годы учебы и дружбы насобирали вместе, но Чимин даже рад. Каждая вещица несет за собой приятные воспоминания и тепло, растекающееся по телу. Тем временем на столе гордо стоят три кружки кофе и две банки энергетика. Ох, кому-то сегодня будет очень плохо. Омега хмурится, уже мечтая поскорее прожить этот день, и ставит еще одну галочку у себя в голове. Ему обязательно нужно убрать все эти оружия против здоровых нервов, пока не проснулись старшие, или не миновать ему лишения головы. Порой в своей заботе Джин может вытрахать мозг не хуже Профессора Мина. Кстати о пресмыкающемся.       Чимин закусывает нижнюю губу, чтобы позорно не застонать. Он рассерженно зарывается лицом в подушку, пытаясь согнать наваждение в лице одного наглого ящера. Ему до скрежета в зубах хочется расцарапать это красивое лицо, но и не меньше он хочет прокатиться на нем. Влажно поелозить своей пухленькой киской по этому ровному носу, позволить грубому языку обласкать свои самые сладкие места и забрызгать своими соками его наглую ухмылку.       Ему нравится утопать в восхитительно порочной фантазии со своим преподавателем. Тоненький хвостик сладко подрагивает, когда чувствительная киска так приятно проезжается по плотному шву на одеяле. Влажная, пропитанная его же смазкой ткань возбуждающе проскальзывает меж пухлых половых губ, пуская ворох томительных мурашек по дрожащей спине. Стыд обдает теплом всё лицо, прижатые к голове ушки и оседает на подрагивающих плечах. Чимину нравится ласкать себя, а раздражающее имя на устах стало своего рода нормой настолько, что омеге уже даже нравится. Теперь профессор Мин поселился в каждой его фантазии.       Омега сильнее зарывается горящим лицом в подушку, совсем не в силах сдержать тихие постанывания. В утренней тишине любой шорох кажется оглушительным громом, но, даже несмотря на это, он не может остановиться. Влажные глазки жмурятся, а под веками расцветает образ злобного профессора.       Как хорошо было бы сейчас проснуться под пышущим жаром телом, оказавшись вжатым в мягкую кровать. Фантазии кажутся такими отчетливыми и практически ощутимыми. Пышное одеяло меж бедер дает больший полет грязным мыслям. Не особо, конечно, напоминая крепкое бедро альфы, но Чимину и этого хватит, чтобы мокренько кончить, запачкав всё вокруг. Пальчики аккуратно очерчивают нежные половые губки, не проникая внутрь, лишь распыляя сладкое томление в животе.       Тело содрогается от ярких импульсов, когда малыш проталкивает первый пальчик. Ему хватает и первой фаланги, чтобы жадная дырка начала сокращаться, откровенно желая принять в себя что-то более внушительное, твердое и горячее. До дрожи в коленях Чимину хочется расплакаться, пока его будут драть как последнюю шлюху. Всё, что угодно. Из-за чертового эссе и глупого ящера он совсем перестал тусоваться. Привычный сладкий секс с малознакомым альфой на вечеринках заменила быстрая дрочка в душе.       Не выдерживая нехватки кислорода, Чимин задирает голову, закусывая нижнюю губу и жадно втягивая носиком воздух. Пышные бедра влажно елозят по собственной руке, зажатой между ними и смятым одеялом, в попытке насладиться чуть глубже, больше… ощутимей. Перед глазами строгий Мин, который опасно рычит и впивается своими черными, полными необузданной страсти глазами. Чимин хнычет, царапая передними зубками нижнюю губу, не в силах сдержаться от мысли: что, если бы Мин вместо нудных нравоучений хорошенько выпорол строптивую омегу?       Проникая вторым пальчиком, мышка цепляется за фантазию, пока хвостик то и дело хлестко бьет по кровати. Картинка перед глазами кажется такой яркой, как варан вжимает хрупкое тело в свой дубовый стол, яростно скидывая все ненужные бумажки на пол. Сладкий стон срывается с истерзанных губ прежде, чем Чимин успевает зажать рот рукой. Этот грубый, не терпящий возражений мужчина явно бы не церемонился с ним. Может, прошелся бы своими невозможно сексуальными ладонями по холеной попке или, может, даже воспользовался бы своим ремнем. Омега точно не против.              Сам не раз и не два пускал на него слюнки, мечтая, чтобы эта плотная, явно дорогая кожа рассекала нежные половинки. Он бы так сладко кричал, срывая свой тоненький голосок. Горячая дырочка сладко поджимается, явно довольная подобным сценарием. Кисть сводит, а пальчики уже полностью мокрые и перепачканные в смазке, но Чимин упрямо продолжает доводить себя до грани, резко обрывая движения ровно в тот момент, когда киску начинает покалывать от приближающегося оргазма, желая подольше побыть в порочной фантазии.       В уголках глаз собираются слезки, пока в голове профессор уже грубо втрахивает омегу в холодную поверхность стола. Такой мужчина, как Мин Юнги, явно бы не позволил вести. Чимин уверен: всё, что позволяет альфа, — это плакать, кричать и рассыпаться на его члене, пока он грубо вбивается в узкую киску. Ах, как же Чимину хочется. Он не может выбрать что-то конкретное. Хочется всего и сразу.       Чимин чувствует, как начинает дрожать, а мощная волна оргазма вот-вот сокрушит и накроет собой слабое тело. Он правда старается быть как можно тише, но не получается. С губ срываются сладкие всхлипы и тоненькие стоны, пока омега хлопает влажными ресничками в попытке согнать слезы. Киска пульсирует, затягивая в себя коротенькие пальцы, а клитор пульсирует от постоянного трения об одеяло. Всё стягивается в один большой бум в маленьком теле, когда Чимин мокро кончает. Ему требуется еще пара минут, чтобы успокоиться и восстановить дыхание.       Смесь эмоций играет в измученной учебой и сладким оргазмом голове и потихоньку спадает, позволяя вернуться в реальность. Взъерошенная копна волос осторожно отрывается с подушки, и Чимин неуверенно поднимается, стараясь всеми силами понять, спят ли старшие омеги. Влажные глазки нервно моргают, сгоняя излишнюю влагу, впиваясь взглядом в соседние кровати.       Кровать Хосока пустует, она аккуратно заправлена и явно была не тронута за долгую ночь. Черт… Холодный пот обдает разморенное тело, а горький привкус оседает на языке. Чимин давится воздухом, уже представляя, как старший наблюдал его жалкие попытки сбросить напряжение с собственным одеялом. От пугающих сценариев его отвлекает копошение на кровати Джина. Кажется, тому снова снится кошмар.       Старший недовольно сопит и ерзает, пока его ласково не оглаживают чужие руки. Длинные пальцы нежно тянутся по обнаженным плечам, вплетаясь в мягкие волосы. Они на автомате начинают аккуратно массировать голову, продолжая до тех пор, пока взвинченное тело совсем не обмякнет в теплых объятиях. Только сейчас Чимин понимает, что старшие омеги делят одну кровать на двоих, обвивая друг друга всеми конечностями, а из-под теплого одеяла то и дело мелькают два переплетенных пушистых хвоста. Джин и Хосок часто делили кровать друг с другом и в целом всегда были очень близки, может, даже слишком, на взгляд Чимина, ноо… После появления профессора Кима между ними что-то изменилось. Старшие словно совсем решили слипнуться.       Почти всё свободное время омеги также проводят вместе. Смотрят фильмы втроем, ходят за покупочками или гуляют, но отношения между Сокджином и Хосоком стали другими. Более тонкими. Словно между старшими совсем стерлась та грань, которая разделяет романтические и дружеские отношения. Омеги почти всегда рядом, ненавязчиво стараются прикоснуться друг к другу, будь то мимолетное поглаживание или тесные объятия за просмотром фильма. А в те дни, когда Джин уходит ночевать к своему альфе, белочка становится сама на себя не похожа. Слишком задумчивая и непривычно тихая, постоянно сидит в телефоне и не слезает с кровати старшего. Наблюдая за этим, Чимин не может избавиться от мысли, что тут что-то не так.       Что-то очень личное и то, что почти на поверхности. Он обязательно подумает об этом, но чуть позже.       Сейчас ему уже пора вставать. Как бы сильно ни хотелось остаться в своей безопасной кроватке, ему всё равно придется идти в университет. Снова терпеть эту доисторическую ошибку. У Чимина уже голова начинает болеть от столь разных эмоций, которые вызывает ящер. Он его определенно бесит, злит и раздражает. Такой упрямый, вредный и гордый. Весь из себя такой сексуальный, горячий, свалился на бедную головку одной полевой мышки и взбудоражил всю его доведенную до идеала жизнь.       Отрывая своё бренное тело от мягкого матраса, омега жалобно стонет. Идея начинать день с приятностей была явно не самой лучшей, но и идти заведенным он себе позволить не мог. Рядом с профессором Мином он и так почти всегда мокрый. Ему требуется долгая пара минут, чтобы придти в себя и подняться с кровати.       Первое, что делает Чимин, — это убирает со стола. Пустые банки звонко летят в мусорку, а кружки с еще недопитым кофе — в раковину. Ловкие пальцы быстренько обмывают те, убирая сушиться на специальную подставку. Между ног влажно хлюпает, но омега упрямо не обращает на это внимания. Сначала нужно убрать места своих преступлений, поэтому дальше на очереди идет одеяло. Оно тонкое и прекрасно помещается в стиральную машину.       Повторный звон будильника и копошение на соседней кровати заставляют вздрогнуть. Омега недовольно мычит, покусывая полные губки. Голова совсем еще не хочет просыпаться, но всё же ему приходится ускориться. Заталкивая одеяло в барабан, тот уже привычно включает проверенный режим и, недолго думая, успевает схватить первую попавшуюся одежду и трусики, прежде чем сонная макушка Джина покажется из-под одеяла.       — Чиминни? — старший забавно хлопает пышными ресничками, сгоняя с глаз навязчивые остатки сна. Рядом с ним, откровенно недовольный ранним подъемом, копошится Сокки. Он приглушенно бубнит о чем-то, растирая пальцами глаза, пока соболь ласково подглаживает взъерошенные волосы. — Ты можешь еще поспать, это Чимин подорвался…       От такого нежного, с заботливыми нотками голоса хена мышка обиженно дуется. Черт. Как же хочется к ним. Просто обняться и валяться до конца своей жизни, но ему это не светит. Его, как всегда, ждет любимое ископаемое и эссе.       — Учеба, хен. Мин принимает сегодня с утра, вот я и поднялся. В душ не заходить!       Последнее, что успевает уловить Чимин перед тем, как закрыть дверь, — это отголоски негодования старшего. Он быстро скидывает с себя испачканную пижаму и насквозь мокрое белье, откидывая то в корзину. Приятная ткань полностью влажная, пропитанная постыдными делишками омеги, заставляя смущенно прикрыть лицо руками, молясь всем богам, чтобы в комнате уже развеялось его сладкое амбре.       Взгляд цепляется за отражение в зеркале, и омега недовольно закусывает нижнюю губу. Переступая с ножки на ножку, тоненькая фигурка мнётся в отражении от стыда. Ему явно повезло. Щеки вновь обдает жаром, а на языке оседает постыдный привкус. Увидь его хены раньше времени, сразу бы догадались, чем младшенький занимался утром. Как тихо стонал в подушку, объезжая собственные пальцы с собственным одеялом между ног. Чимин даже думать не хочет о произошедшем. Киска до сих пор влажная и горячая, она жадно пульсирует, готовая в любой момент принять в себя твердый член.       Ужас какой.       Стараясь не зацикливаться, омега прячется в душевой, резко захлопывая за собой выдвижные двери. Холодные капли торопливо стекают по бронзовой коже, очерчивая мокрыми дорожками изящную осиную талию, мягкие зефирные ягодицы и упругие бедра. Вода приятно смывает с ещё разгоряченного тела вязкое возбуждение и восстанавливает мысли в прежний порядок. Чимин блаженно выдыхает, подставляя пылающее лицо под струи. Ему просто нужно придти в себя. Собраться и пойти на учебу.       Покидая прохладную душевую, малыш ещё несколько минут крутится у зеркала, виляя пухлой попкой. С вечной нервотрепкой он и забыл, насколько хорош и красив собой. Дуя губки, Чимин не отказывает себе в желании извести сегодня Мина. Пусть допотопный ящер тоже пострадает.       В оборот идет всё. Самые вкусненькие пахучие средства для ухода, блестящие кремушки и всё, что приятно пахнет. Несмотря на поджимающее время, Чимин скрупулезно заботится о своем теле и даже уделяет внимание макияжу. Тоненький хвостик хлестко бьет по воздуху, совсем не способный скрыть взбудораженное настроение омеги. Он нежно напевает себе под носик незамысловатый мотив, то и дело двигая бедрами.       Закончив с уходом и макияжем, Чимин довольно улыбается себе в отражении. Какой же он хорошенький. Пухлые губы подчеркнуты легким блеском с приторным запахом персика, который лишь подчеркивает красивый природный цвет, делая их ещё более вкусненькими. Глаза подведены тушью и густыми тенями черного цвета на мотив смоки-айс. Омега обязательно расплачется, когда ящер вновь не примет его эссе, чтобы весь университет видел, какой тот козел и до чего довел маленькую мышку. От приятных мыслей о хоть каком-то возмездии животик сладко поджимается.       Бросая взгляд на стопку с одеждой, Чимин неуверенно закусывает нижнюю губу. Малыш был так невнимателен, что взял совсем не подходящие трусики. У него никогда и ничего не проходит гладко. Из огромной кучи своего разнообразного белья он выбрал самые неудачные. Тоненькие, совсем крохотные белые стринги, которые всегда соскальзывают и плотно впиваются в киску. Они не то, что не защищают, от них самих нужно защищаться.       У него нет времени идти в комнату и выбирать другие. Часы на телефоне буквально кричат, что одна лишняя минута, и он опоздает, — тогда он буквально даст профессору Мину полный карт-бланш на издевательства и нравоучения. Отмечая в голове, что уж лучше походит в неудобном белье, чем позволит допотопной рептилии вновь насмехаться над собой, он яростно натягивает трусики.       Мягкие бедра следом обтягивают узкие джинсы, которые так хорошо подчеркивают попку, и легкая майка. Чимин допускает мысль, что профессор может даже не пустить его в таком виде, но если он успеет прийти раньше, то, может, останется незамеченным. Переполняясь позитивом, омега спешит покинуть ванную. У него остается ровно десять минут, чтобы смести все нужные тетради в шоппер, натянуть кроссовки и даже ухватить пару ложек омлета у ещё не до конца проснувшегося Хосока.       В общем, утро даже ничего. Да, Чимину пару раз наступили на ножки в метро и чуть не защемили хвост, но ничего. Парень всё равно упрямо отрицает любые негативные эмоции, познавая прелести душевного равновесия. Помимо белья, которое постоянно норовит сместиться и впиться в киску, раздражая и возбуждая омегу одновременно.       Залетая подобно тайфуну, омега буквально несётся к барной стойке, преисполняясь надеждами купить кофе. Последнее, что ему нужно для полного умиротворения. На языке уже отчетливо ощущается этот сладкий освежающий вкус. Самый вкусный напиток, который пробовал Чимин. Клубничный латте. Такой легкий, с отчетливым вкусом настоящей сочной клубники и сахарного сиропа, без едкого привкуса химозины. Словно прохладное летнее утро с теплым кофе на веранде. Ах.       Здешние сотрудники уже хорошо запомнили вечно взбалмошного Чимина, поэтому, завидев того ещё в дверях, альфа за стойкой неторопливо начинает готовить заказ.       — Доброе утро, Чимин. Вы сегодня рано, — мужчина приветливо улыбается, растягивая свои невозможные губы в светлой квадратной улыбке. У омеги каждый раз сдавливает дыхание, когда он попадает на его смену. Благо тот хозяин кофейни и редко обслуживает посетителей, но каждый раз заставляет Чимина кокетливо трепещать ресницами и глупо хихикать. Омега добрый год пускал на него слюнки, пока один профессор не поселился у него в головке.       — Учеба, — Чимин деланно хнычет, дуя губки. Он буквально разложился своим тельцем на стойке выдачи, блаженно выдыхая от прохладного лакированного дерева. Он безнаказанно наблюдает за альфой, который так сексуально готовит кофе, то и дело бросая заинтересованные взгляды на изящные изгибы парнишки. — Почему Вы сегодня работаете?       — Сотрудница отпросилась на пару часов. Вот заменяю её и вспоминаю былые времена, когда работал баристой, — альфа клыкасто улыбается, заканчивая с кофе. Малыш загипнотизированно смотрит, боясь даже моргнуть, чтобы не упустить и момента, когда эти красивые рельефные руки будут искусно вырисовывать сливками милого мышонка, держа в своих определенно сильных ладонях славный розовый стаканчик. Чимин расплачется, если сие великолепие не для него.       — Скажите, что это мой.       — Клубничный латте?       — О боже, господин Ким, Вы лучший, — позабавленно ухмыляясь, мужчина протягивает стаканчик с напитком, словно ненароком касаясь его пальчиков.       Не разрывая зрительного контакта, омега делает первый глоток и сладко стонет, трепеща ресничками от удовольствия. Он не упускает возможности попроказничать, демонстративно слизывая сладкую пенку с полных губ. Как же сильно ему нравится смотреть, когда у таких альф, как мистер Ким, сбивается дыхание от такой банальной провокации, а взгляд моментально приковывается к юркому языку.       — Ммм, когда вы научите меня делать такой же вкусный кофе? — Чимин сладко хихикает, стреляя глазками в мужчину, пока тот опирается руками о стойку, нависая над хрупкой фигуркой, делая и без того напряженную атмосферу ещё более чувственной.       — Никогда. Что же мне делать, если вы больше не придете сюда? — такой красивый глубокий смех наполняет помещение, лаская уши. Омега сладко трепещет внутри себя, радостно хлопая в ладоши от внимания. Это волшебное утро.       Он буквально в миллиметре от того, чтобы забить на учебу и просто переключиться на господина Кима. Пококетничать с ним, сходить на свидание и потом вкусно потрахаться. Вновь почувствовать себя желанным, чтобы за ним поухаживали и сладко разрушили в мягкой кроватке, вжимая мордочкой в подушку. Только в голове то и дело всплывает варан.       Гнусный ящер поработил его разум настолько, что даже сейчас, стоя рядом с определенно горячим альфой и откровенно флиртуя с ним, в голове только он.       — Ну что же Вы, если Чимина исключат, то он тоже сюда никогда больше не придет, — омега недовольно хмурится, оборачиваясь на до боли знакомый голос, и кривит мордашку. Помяни черта, — а он очень близок к этому. Почему не на учебе, студент Пак?       — И Вам доброе утро, профессор, — ах, черт бы побрал этого Мин Юнги. У Чимина волоски на затылке электризуются от смеси злости и возбуждения от этого ящера. Подведенные глазки опасно щурятся, впиваясь в мужчину. Будь у Чимина сверхспособности, то он бы уже пробил в крепком теле дыру в форме своего израненного сердца. — До начала пары есть еще десять минут.       — В Вашем положении стоит приходить на час раньше, студент Пак, — пока омега собирает свое тельце с барной стойки, выравниваясь с мужчиной, чтобы хоть как-то быть внушительнее, черные глаза медленно стекают по изящному телу, посылая ворох томительных мурашек по спинке.       — Оставьте свои советы в пределах кабинета лингвистики, профессор, — Чимин гордо выпячивает грудь, поджимая губы в тонкую линию. Ему хватает указаний в стенах дурацкого университета.       Альфа позабавленно хмыкает и, не сводя глаз с баристы, склоняется над Чимином, поджимая того к прохладной стойке. Стыд опаляет щеки, пока хлесткий хвостик нервно подергивается. Всё внутри кричит об опасности из-за непривычной близости, а киска сладко поджимается. Не сдерживаясь, омега шумно втягивает тяжелый парфюм мужчины носиком, который тут же приятной тяжестью оседает в груди.       Ему требуется несколько мучительно долгих секунд, чтобы нерешительно поднять глаза. От увиденного Чимину приходится больно прикусить нижнюю губу, чтобы позорно не всхлипнуть, когда такой большой варан нависает над ним. Только сейчас малыш понимает разницу в размерах двух альф. Ким явно не маленький, но Мин… Он не сводит взгляда с Кима, который словно сжимается в размерах на глазах, откровенно тушуясь. Обсидианновые глаза впиваются в несчастного альфочку, а удушающий феромон забивает собой каждый уголок уютной кофейни, неосознанно, а вполне себе осознанно, помечая и саму омегу.       — Чимин, если я приду и не увижу Вас прилежно сидящим среди студентов, то можете не надеяться на допуск и сдачу эссе. И даже Ваши чудные слезки не помогут, — Мин медленно склоняется к пылающему ушку, опаляя то своим горячим дыханием, пока Чимин всё же не справляется. С полных губ срывается тихий плаксивый звук.       — Я… Я сам решу! — Чимин правда старается, но ещё немного — и по ножкам позорно потечет. Слишком сильный запах, слишком горячий Мин и вся ситуация. Всё слишком для одной крошечной мышки. Искорки бегут по телу, когда альфа властно, но до остановки сердца бережно убирает пальцами выбившиеся из пушистых волос прядки за ушко.       — У Вас есть десять минут.

* * *

      Чимин никогда так быстро не убегал, позорно всхлипнув и поджав хвост. Какой ужас.       Сердце отбивает безумный ритм, словно собираясь пробить грудную клетку и улететь к мерзкому Мину, а мысли совсем не хотят приходить в порядок. В голове бушующий ураган эмоций от чистой злости до сладкого трепета. На пылающих ушках до сих пор фантомное ощущение чужого обжигающего дыхания и силы нависающего тела, пока между ног мокрое месиво.       Может, ему стоило забежать в туалет и сбросить липкое возбуждение, но ещё больше привлекать внимание Мина не хочется. После произошедшего ему вообще с ним контактировать не хочется. Чимин не уверен, что сдержится в следующий раз и позорно не упадет перед альфой, подставляясь, как какая-то дешевая сука. Нет, точно нет.       Подходя к аудитории, малыш дает себе время отдышаться. Грудная клетка судорожно вздымается, пока от бега перед глазами пляшут белые точки, а бок простреливает спазмами. Чимин упрямо убеждает себя, что ему просто нужно успокоится. Он удрал, ну и ничего. Сейчас будет просто очередная скучная сдача долгов, так еще и чудом получилось уберечь свой клубничный латте. Несмотря на все попытки и объективные причины придти в себя, внутри всё равно плещется огромная буря эмоций.       Прижимаясь лбом к тяжелым дверям, Чимин яростно жмурится, сгоняя наваждение. Давление подскакивает так высоко, что, кажется, его лицо по цвету напоминает спелый томат.       Черт, Мин Юнги нависал над ним… Вжимал своим грузным телом в барную стойку прямо при другом альфе, с которым, казалось бы, только-только флиртовал малыш. Шептал эти свои угрозы на ушко, наверное, даже не догадываясь, что омега больше возбудился, чем испугался. И феромон… Это немыслимо — так открыто отпускать свой запах, да так сильно, что омега весь пропах им, как после хорошего секса.       Сам того не замечая, юркий носик жадно втягивает воздух. Тяжелый мускусный аромат плотно впился в его нежное тело, отпечатавшись там надолго. От этих мыслей киску сладко сводит, растекаясь томлением по всей промежности. Не справляясь, Чимин блаженно трепещит ресничками, когда дрожащие пальчики медленно тянутся по животику вниз, прямо к пылающему очагу возбуждения.       Страшно. Спину обжигает от осознания, где он находится. В голове тут же всплывают воспоминания забитых студентами коридоров и длинных очередей на сдачу у той же самой двери. Он же сам тут бывал так много раз, что и не вспомнить сразу. И сейчас он же собирается заняться здесь такими грязными вещами. Ах… Увидь его отец. Никогда бы не простил. Но даже мысли о собственном родителе не сбивают липкое возбуждение, которое внутри омеги одной своей выходкой посеял ящер.       Ему хватает и нескольких поглаживаний клитора через плотный шов джинс, чтобы зажмурить глазки, присаживаясь на корточки перед дверью от простреливающего удовольствия. Бедра начинают дрожать, а влажные трусики совсем собрались из-за бега, даря дополнительное давление. Чимин бегает глазками от одного угла к другому в надежде убедить себя, что он точно один тут, пока дрожащая ладошка неторопливо наглаживает промежность. Распахиваясь, губки застывают в немом стоне, когда киска начинает жадно пульсировать, готовая к скорой разрядке, но её сбивают.       Отдаленный стук ботинок по старой плитке похоронным маршем звучит в воспаленной головке. Чимину с огромным трудом приходится отнять руку от нуждающейся киски и, звонко распахнув двери, залететь в аудиторию. Ничего не видя перед собой, омега несется к последним рядам, игнорируя вопросительные взгляды таких же несчастных студентов. Стоит только плюшевым бедрам распластаться по сиденью, как в аудиторию заходит Мин.       Черные глаза начинают неторопливо метаться по чужим лицам, отмечая в голове присутствующих, пока не застывают на одном конкретном. Альфа смотрит прямо на него, опасно щурясь. Чимину приходится нервно вывалить содержимое сумки на стол под нечитаемый взгляд, и, только когда давление исчезает, он обреченно выдыхает. Омега никогда не признается даже себе, что ему до дрожи в коленях хочется получить наказание. Не хочется думать, что мужчина просто дал бы его отчислить. О нет, ему хочется, чтобы эти грубые руки его наказали.       Хочется, чтобы сжали, присвоили себе и пометили. Блять.       Мин потихоньку принимает студентов, и Чимин впервые расстроен, что тут не весь их поток со своими вечными очередями. Всё в целом проходит даже тихо, если бы не одна маленькая проблемка… В виде мокрых трусиков и пульсирующей промежности. Еще и профессор словно назло не хочет его принимать, то и дело отдавая предпочтение другим людям. У мышки от злости под кожей чешется. Мерзкий ящер специально тянет и игнорирует его? Чимину не миновать отсечения головы, если он сегодня не закроет дурацкую лингвистику.       Время бежит неумолимо, заставляя нервничать еще больше. Отец ему это явно дал понять: вопрос с Мином должен быть решен сегодня. Плюс упомянул, что лучше не тянуть, якобы после пары с должниками у них будет небольшое совещание в этом кабинете и профессор будет занят.       И вот до конца выделенного времени на сдачу долгов остается десять минут, а ящер мило хихикает с какой-то студенткой. В пустой аудитории Чимин прекрасно слышит, что та несет полную ерунду, но зато так профессионально стреляет глазками, что аж зубы скрипят. Нет, не потому, что Мин ведется и отвечает на легкий флирт. Нет, конечно нет. Просто бесит несправедливость. Да. Именно она.       С очередной порции мерзкого смеха омега взрывается. Ярость затапливает глаза и разум, а внутри возгорает пожар. Чимин на грани того, чтобы не намотать белокурые пряди на свой кулак и не вышвырнуть в коридор, затем вернуться и пройтись своими ноготками по наглой морде альфы. Он разъяренной фурией несется вниз по ступенькам, сжимая в руке эссе, не чувствуя ничего, кроме злости, разливающейся внутри.              — Я вас еще не вызывал, студент Пак, — альфа даже бровью не ведет, когда омега со всей силы кидает листы на несчастный стол, опираясь руками и нависая над раздражающей парочкой. — Вернитесь на место.              — Профессор Мин, если вы продолжите тут хихикать с студентами, то я не успею даже рот открыть до конца пары, — рычание само вырывается из полных губ. Верхняя губа опасно поджимается, обнажая хоть и небольшие, но клыки. — не то что сдать.       — Значит, откроете свой рот в следующий раз, — от такого расслабленного тона и откровенно довольного выражения лица варана у Чимина глаз дергается. Еще немного, и он точно возьмет грех на душу. Последней каплей становится тихий, мерзкий смешок со стороны одной крайне раздражающей особы, который срывает напрочь все предохранители в голове омеги. Чимин вспыхивает, как новогодняя звезда. Карие глазки опасно сужаются, пока хвост хлестко разрезает воздух, отбиваясь от пола. Он даже не скрывает своей злости, медленно проворачивая голову к источнику шума и растягивая губы в самой что ни на есть дикой улыбке.       — Тебе смешно? Комнату заполняет ядовитый, приторно-сладкий феромон Чимина, который подобно отравляющему газу забивает собой каждый уголок. И пары слов хватает, чтобы омега на стуле уменьшилась в пару раз, откровенно сжимаясь от страха. Мышка бывает страшна в гневе.       — Чимин, — профессор резко подает голос, переключая внимание взбесившейся фурии на себя. — Розэ, вы свободны. Принесете еще конспекты и можете считать, что закрыли долг.       Он даже не смотрит на неё. Ни когда протягивает зачетку, ни когда та пугливо выхватывает её и, скомкано прощаясь, выбегает из душного помещения. Всё его внимание приковано к Чимину, у которого молнии бьют из глаз, а лицо искажается в выражении чистой ярости. Маленький дьявол.       — У меня нет на вас времени, и тем более ваше поведение не подобает.       — Лучше закройте рот, профессор, — Чимин выплевывает это прежде, чем хорошенько подумать, взвесить все за и против. Он просто в бешенстве. Еще немного, и от Мин Юнги останется только след в истории университета в виде рамочки с черной лентой у входа.       — Еще раз, — альфа поднимается из-за стола, нависая над миниатюрной фигуркой мышки. Не будь Чимин так зол, то точно бы потек, но сейчас возбуждение лишь сильнее распыляет взбунтовавшегося внутри зверя.       — Я сидел тут с самого утра, а Вы вместо того, чтобы принять всех студентов, сидите тут с этой сукой добрые минут двадцать. С довольным лицом выслушиваете откровенный понос и мерзкое хихиканье, — рычание наполняет ядовито-нежный голосок, пока Чимин, напирая, тыкает острым ноготком прямо в крепкую грудь. — Так еще и закрываете ей долг. И сейчас Вы говорите мне, что у вас нет времени? Не кажется ли, что приоритеты, расставленные Вами, немного не объективны?       — Пак Чимин.       — Ах, да извините. Я скажу проще. Вы не ахуели ли, профессор?       В аудитории подвисает мертвая тишина, разбавляемая только тиканьем часов и тяжелым дыханием. У омеги легкие сжимаются от такого сильного феромона альфы, глаза которого впиваются в взвинченное тело. В них бушует что-то недоброе. Страшное. И будь Чимин менее разозленным, то точно бы заскулил от подобного, послушно падая на коленочки, но не сейчас.       Сейчас у них негласная борьба взглядами — и он не собирается проигрывать.       Тяжелую обстановку разбивает стук в дверь, и Мин, срываясь с цепи, рычит: — Минуту, — ноздри яростно раздуваются, пока сам мужчина сжимает запястье Чимина на руке, которой тот тыкал ему в грудь. Не больно, но ощутимо, чтобы напомнить, кто тут маленькая и хрупкая омега. — А ты пошел вон.       — Нет, — чужие холодные пальцы остужают, посылая ворох мурашек по спине. Даже несмотря на весь трепет внутри мышки, та упрямо гнет свою линию, резко вырывая руку. — Вам не надоело? Это хорошая работа. Не заебались её браковать?       — Студент Пак, Вы забыли, с кем говорите?       — Нет, не забыл. Из нас двоих старческий маразм у Вас, раз Вы из раза в раз бракуете мою работу, — из красивых губ буквально выплескивается яд. У него есть лишь секунды, чтобы хоть как-то отстоять себя и своё. Пусть отец хотя бы увидит, что он сражался до конца.       — Значит, буду браковать и дальше, пока в этой бестолковой голове не появится хоть немного разумности, а сейчас пошли вон из моего кабинета с такими разговорами, — грубые пальцы Мина вновь впиваются в нежную кожу, подхватывая омегу под локоть и оттаскивая к двери. Не больно, но мышка всё равно прижимает круглые ушки к голове, стараясь вырваться из мертвой хватки.       — Я не уйду отсюда, пока Вы не примете моё эссе или хотя бы не укажете на ошибки, — Чимин не может позволить себе сдаться. Точно не сейчас, когда дороги назад уже нет. Еще немного — и он сломается, потому что злость утихает, отдавая бразды правления отчаянию.       — Я сказал, вышел за дверь и не переступай порог, пока свой тон не сменишь!       В дверь снова стучат уже настойчивее, и альфа рычит, явно недовольный всей этой ситуацией и тем, что не может справиться с одной наглой мышью с её отвратительным поведением.       — Нет! — стоит варану отвлечься, и, вырываясь из чужих пальцев, омега больно плюхается на мягкую попку. Пухлые губки сжимаются в тонкую линию, а остренький подбородочек начинает дрожать от резкой смены положения и резкой боли в мягком месте.       Влажные глазки бегают по всему подряд, пытаясь уцепиться хотя бы за что-то в надежде найти спасательный круг. Стол. Не придумав ничего получше, Чимин быстренько залезает под большой стол, поджимая под себя ножки.       — Пак! — это последнее, что слышит омега, когда аудитория наполняется преподавателями их университета.       Только сейчас Чимин понимает, что сам загнал себя в мышеловку. Даже без сыра. Просто из-за собственного упрямства. Боже. Ему хочется больно стукнуть себя по лбу от собственной тупости, но страх быть замеченным отцом и всем составом преподавателей сильнее.              — О, чувствую, мой сын был на сдаче, — знакомый голос бьет по ушкам, и Чимин всхлипывает, сжимаясь еще сильнее. Тоненький хвостик обвивается вокруг ног, прижатых к груди, а кругленькие ушки нервно подтягиваются на каждый вздох. Малыш уменьшается в размерах, а в голове пугающими картинками проносятся все возможные сценарии.       Вот сейчас Мин сдаст его и всё. Конец. Отец в ярости, а он, полный стыда, выползает из-под стола под насмешливые взгляды всего преподавательского состава. Предаваясь жалости к всему своему маленькому существу, Чимин не сразу обращает внимание на тяжелые шаги, приближающиеся к столу.       — Да, он только-только вышел из кабинета.       Чимин вжимается в заднюю стенку стола, которая защищает его от чужих глаз, когда профессор Мин присаживается на свое кресло. Варан аккуратно раскидывает крепкие бедра в стороны, боясь лишний раз задеть одну маленькую упрямицу. Он прекрасно понимает, как всё будет выглядеть, если Чимина увидят.       — Неужели снова не сдал? — омега как наяву видит, как отец хмурит брови, искажая лицо в неудовольствии. Его папа, как и сам Чимин, — открытая книга. Очень эмоциональный человек, и даже легкая смена настроения сразу читается на лице.       — Нет, но осталась пара моментов. Я сказал подойти ему попозже.       — О, это хорошо, — мужчина хрипло смеется, а затем переключает свое внимание на других учителей. Они неторопливо начинают обсуждать рабочие вопросы, пока Чимин сидит под столом между властно разведенных ног варана и задней стенкой дубового стола.       Всё пространство медленно забивает еще не утихший феромон мужчины, который хоть и не такой тяжелый, как раньше, но всё же дурманит сознание молодой омеги. Да, Минни далеко не невинный и у него были альфы, но профессор Мин. Другой. Малыш еще никогда не чувствовал такого подавляющего и сильного феромона, из-за которого киска сразу становится мокренькой.       Сладкое томление между ног возвращается с новой силой. Чимин влажно облизывает пухлые губы, прожигая взглядом чужую ширинку. Интересно, у варана большой? Малыш уверен, что да. Это будет самой ужасной шуткой — обделить такого мужчину подобающим размером. Всё то томление, которое притупилось из-за столь яркого приступа злости, накрывает хрупкое тельце с головой, распыляясь сильнее от тяжелого феромона.       Чимин тянет носиком, шумно вдыхая запах настоящего альфы. Мускусный, с легкой горчинкой, оседающей на языке. Он так хорошо обвалакивает гортань, забивая собой легкие. Розовый язычок вновь скользит меж губ, а слюна так и норовит заполнить собой всю глотку. У него под кожей чешется от того, как сильно он хочет вжаться носиком в чужой член. Туда, прямо к месту, где образуется узел. Туда, где самый яркий и полный аромат альфы.       Боже. Омега аккуратно меняет положение, переставляя ножки и подбирая те под свою попку. Пальчики сладко поджимаются, пока сам Чимин неспокойно ерзает. Он снова чувствует, как белье врезается в пульсирующую киску, впадая меж мокрых половых губ, и приятно давит на взвинченную бусинку.       Чужие диалоги, какие-то совершенно ненужные для него детали — всё это становится совершенно неважно, когда Чимин, не справляясь с искушением, прижимается мягкой щечкой к крепкому бедру. Он чувствует, как литые мышцы мгновенно напрягаются под слоем плотных брюк и кожи. Кажется, что температура под столом подскакивает в разы, потому что мышка не знает, на что еще может списать зудящий жар в теле.       Большая ладонь аккуратно накрывает светлую макушку, замирая, негласно давая Чимину время привыкнуть, но этого недостаточно. Ему всегда будет недостаточно. Вздрагивая от непривычно близкого контакта, мышонок сладко попискивает, лишь сильнее поджимаясь к альфе. Из-за постороннего шума его тихие сладкие звуки практически невозможно услышать всем, кроме кое-кого.       Тяжелый вздох срывается с губ. Юнги плохо, а маленькая непослушная штучка под его столом не делает лучше. Он с трудом может разобрать, о чем говорят в его же кабинете. Звуки сбиваются в один гудящий шум, из которого выделяются совсем тихие нуждающиеся звуки из-под стола.       Руки чешутся от желания грубо смять воздушные локоны и вжать наглую мордашку в свои яйца, указывая на место этой строптивой омеге, но пока только они начинают неторопливо их поглаживать, перебирая шелковистые пряди.       Надолго его не хватает, и с новым жалостливым писком альфа властно сминает воздушные локоны, вжимая мальчика в свой член. Чимин лишь сладко пыхтит, совершенно не сопротивляясь. Наоборот, омега льнет ближе и ближе, позволяя обтирать свое личико о чужой пах. Светлую головку совсем накрыла волна похоти.       Стул немного сдвигается назад, а пальцы отпускают нежные волосы, лишая приятного чувства трепета. Чимин готов плаксиво завыть от того, как резко всё оборвалось. Он сжимает губы в тонкую линию, боясь даже думать, что он настолько не нравится альфе, что даже на такое прямое предложение себя тот отстраняется. Вот же Минни, сладенький и вкусненький, готовый на все, что ему может дать альфа. Или ему стало противно от того, что он ведет себя так откровенно. Сам, как течная сука, трется об его ноги, позволяет буквально вжимать себя носом в член при всем составе преподавателей и даже собственном родителе. Ох, если бы отец знал, какая необузданная похоть цветет в головке его сыночка, придушил бы собственными руками.       Чимин снова льнет к мощному телу, немного выглядывая из-за стола, и, несмотря на распыляющийся в груди страх, поднимает глазки, а потом… Потом мир останавливается. Тяжелый взгляд прикован к нему. Он впивается в маленькое тело, готовый проглотить его целиком. Глаза опасно почернели, а на их дне бурлит такая необузданная похоть и жадность, что у малыша поджимается животик.       — Рискни, — он произносит слово одними губами, не издавая ни единого звука, но малыш отчетливо воспроизводит в памяти этот хриплый властный голос с откровенными нотками самодовольства. Как бы хорошо он звучал. Тонкие губы тянутся в опасном оскале, обнажая острые, как лезвие, клыки. По-другому Чимин не может описать эту дикую ухмылку. Чертов альфа.       Большая ладонь властно ложится на челюсть омеги, грубо сдавливая, чтобы хорошенькие губки сжались в подобие утиного клювика. Малыш только и может, что шумно сопеть, не в силах отвести взгляда от такого профессора Мина. Большой палец медленно ведет по полным губам, грубо просачиваясь в рот, надавливая на влажный язык.       Профессор отвлекается, и, пользуясь небольшой свободой, Минни начинает грязно сосать палец, как самый вкусный леденец в своей жизни. Он сосет так туго, наслаждаясь немного соленым, терпким из-за остаточного феромона вкусом чужой кожи. Ему не терпится попробовать на вкус жирный член, который буквально топорщится перед его носиком. Ах, Чимин так слаб.       Сейчас он готов быть послушным, самым-самым хорошим мальчиком для профессора, чтобы тот позволил хорошенько себя обслужить. А потом он снова готов с ним собачиться хоть до конца обучения. Лишь бы сейчас, когда Чимин такой нуждающийся и изведенный, тот позаботился о нем. Вытрахал все плохие мысли из светлой головки.       Маленький нерешительно ведет руками по стальным бедрам, наслаждаясь их упругостью. Он хочет поскорее добраться до самого вкусного, но стоит ему поднять блестящие глазки на мужчину, как тот встречает опасным взглядом. Резные глаза сужаются, окатывая Минни не хуже ведра с холодной водой. Поджимая ушки к голове, он послушно отступает, покорно укладывая ладошки на мягкие бедра. Джинсы полностью промокли, а про трусики, которые до сих пор приятно стягиваются на клиторе, он вообще молчит. Всё такое липкое и влажное, что не будь Чимин так возбужден, точно бы посчитал себя отвратительным.       Юнги грубый… Дикий, необузданный альфа, это можно понять по одному лишь взгляду. Душащему, пронизывающему всё тело, когда черные глаза впиваются в нежное тело, оставляя после себя сладкие мурашки. Альфа его не трогает, лишь придерживает челюсть, пока его палец хозяйничает в чужом рту.       Ах… Чимин тяжело дышит через нос и отчаянно жмурит глазки, не обращая даже внимания на макияж, особенно когда тяжелая подушечка пальца так властно играется с его язычком, делая его еще больше грязненьким и мокрым. Под столом жарко и душно, маленькое пространство забито двумя тяжелыми феромонами, и Чимин только диву дается, что их до сих пор не почувствовали. Бисерины пота медленно стекают по пояснице, западая в ямку между ягодиц. Слюнки тоненькими струйками стекают по подбородку, капая и пачкая плотную джинсу на бедрах малышки.       Широкая грудь тяжело вздымается, пока на белоснежной шее взбухают синие вены. Член уже не скрывает себя, призывно топорщится, туго натягивая дорогую ткань брюк, привлекая к себе внимание. Кажется, не один Чимин тут изнемогает от жара между ног и бурлящего вихря в голове.       Лишаясь пальца, Минни куксится, поднимая поплывшие глазки на мужчину и сталкиваясь с таким же невменяемым взглядом, который одним лишь резким движением показывает, что нужно маленькой мышке. Не теряя времени, пухленькие пальчики тянутся к ширинке, стягивая бегунок вниз, высвобождая альфье естество. Чимину приходится прикусить губки, чтобы не простонать от одного только вида, как тяжелая головка упруго шлепает по животу профессора, пачкая предэякулятом белоснежную рубашку, а сверху слышится довольный рокот.       Шум и споры в аудитории идут только на пользу, когда Чимин испуганно дергается, а с губ срывается задушенный писк. Массивный черный хвост туго тянется между его пышных бедер, вынуждая раздвинуть их в сторону. Малыш даже не успевает возмутиться, когда упругая конечность давит на его промежность, пачкая красивую мерцающую чешую в липкой смазке, а его грубо вжимают носиком между членом и яйцами там, где собирается самый чистый и агрессивный запах альфы. Красивые глазки закатываются, пока Чимин, дурея, жадно тянет аромат.       Хвост дразняще трется об киску, давая приятное давление на взвинченный клитор. У Чимина звездочки перед глазами от всего этого безумства, а тело сладко подрагивает от приятной истомы. Влажные липкие складочки призывно раздвигаются, давая больше возможности наглой конечности изводить мышку. Плотная кожа тягуче скользит по внешним стеночкам, заставляя ножки дрожать. Чимин неосознанно ерзает в жалких попытках задать более подходящий темп для его измучившейся девочки. Она горит и буквально истекает на гибкий хвост варана.       Бессовестный альфа словно не видит страдания маленькой мышки. Стягивая волосы потуже, он лишь грубее вжимает ту в свой член, протаскивая плюшевыми губками по всей длине. Это совершенно не больно, но так властно, что Чимин готов кончить, даже не прикасаясь к себе, просто отсасывая этой мерзкой рептилии. Наконец, когда мягкие губы достигают сочащейся головки, мышка дергается вперед, нагло захватывая ту в свой горячий рот. У него перед глазами плывет от того, как сладко та ощущается на языке. Твердая и бархатная, она влажно скользит по розовому язычку, оставляя после себя солоноватый привкус альфы.       Крепкие бедра напрягаются, а рука сильнее стягивает волосы. Мину явно не нравится, когда омега между ног начинает диктовать свои правила, но Чимину плевать. Он лишь сильнее подается вперед, самонадеянно вбирая почти всю внушающую длину альфьего естества и практически сразу понимая, почему тот не хотел давать волю омеге. От резкого проникновения по телу бегут болезненные разряды. Горло словно прокалывает нож, оно судорожно сжимается, стараясь привыкнуть к большому размеру, пока волоски на затылке встают дыбом. Болезненно проглатывая кашель, Чимин куксится. С уголков глаз стекают крупные бусинки слез. Они быстро катятся по пухленьким щекам, ведя за собой след от темных теней и делая вид Минни еще более греховным.       Грубая подушечка пальца ласково оглаживает нежную кожу, сгоняя горькие слезы. Альфа на него даже не смотрит, его взгляд бегает по чужим лицам, лишь изредка падая на малыша обеспокоенным взором. Чимин прекрасно видит, как задумчиво тот терзает губы, и улавливает, как чужие поглаживания трепетно ощущаются на коже, слишком… любовно? Ах… Снимаясь с члена, Минни с трудом успевает прикрыть ротик рукой, чтобы с губ не сорвался хриплый кашель. Рука Юнги не мешает, лишь трепетно перебирает пышные пряди, и поэтому, получая свободу, Чимин немного успокаивается.       Мягкий язычок влажно скользит по всей длине, обсасывая тот, как сладкий леденец. Проказливо играется с уздечкой, пуская по телу разряды. Чимин дразняще насаживается на головку, туго всасывая ту так сильно, словно хочет высосать из Мина душу. Перекатывая вязкие капельки семени на языке, а затем, когда альфа решится опустить свой взгляд, тот дерзко вывалит свой язык и покажет тому, что он, как самый хороший мальчик, всё проглотил. Профессора ломает, еще пара минут с маленьким дьяволом — и он сорвется. Вытащит из-под стола и посадит на свой узел. Плевать, что смотрят. Плевать, что тут куча людей, считая и родителя омеги. У Юнги глаза наливаются кровью от того, как сильно он хочет Чимина. Прямо здесь и сейчас.       Благо совещание подходит к концу. Профессора неторопливо разбредаются в сторону выхода, а Мин дробит зубы, сдерживая рев, который бурлит в грудной клетки.       — Неужели… Я думал, что они никогда не закончат, — Намджун лениво спускается по ступенькам с верхних рядов. Смотря на друга, Мин понимает, почему не смог сразу его заметить. Наверное, снова спал или переписывался со своим собольком, не подавая даже знака о своем присутствии. — Что там с Чимином? Видел его вещи. Снова не принял?       — Джун, не сейчас, — Юнги жмурится, не сдерживая порыв и тяжело выдыхая, когда малыш заглатывает слишком хорошо и глубоко. У него перед глазами взрываются звезды, и озадаченное лицо Намджуна не то, что он хочет видеть, кончая в узкую глотку. — У тебя нету дел?       — Нет? — белый медведь хмурится, бегая глазами по чужому лицу, лишь гадая, что опять творится в этой бесноватой башке. — Юн, что происходит?       — Просто уйди, Джун, — под столом одна мышка нетерпеливо ерзает, засасывая член до приятного напряжения в мышцах, а над головой нависает ничего не понимающий друг.       Как на зло решивший побеседовать, Джун не дает спокойно выдохнуть, поэтому Юн, срываясь как зверь с цепи, рычит, натягивая тугое горлышко на свой член и впечатывая кнопку носа в вьющиеся волосы на лобке. Минни сдавленно пищит и дергается, но вскоре послушно затихает, шумно сопя через носик. Его влажные глазки плотно зажмурены, пока пухлые губки громко причмокивают, пытаясь справиться с размером. Конечно, Намджун понял, поэтому тактично отвел глаза и бросил короткое:       — Я закрою дверь.       Покинул кабинет.       Мин вытягивает малыша из-под стола резко, заботливо прикрывая макушку ладонью, чтобы он случайно не стукнулся. Но это не делает лучше, когда тот нависает грузной скалой над маленьким Паком, покорно сидящим на коленях, и смотря самым греховным взглядом.       — Маленькая сука, — макияж окончательно размазался, а губки налились кровью. Волосы растрепались, а между ног мокрое месиво. — И не верится, что это наш стервозный малыш Пак, — кривя губы в ухмылке, мужчина ведет большим пальцем по алым губам, размазывая слюнки и пачкая их еще сильнее. У Чимина животик сладко поджимается от этих грубых слов, произнесённых таким хриплым рычащим голосом Юна.       Фиксируя голову, Юнги делает первый глубокий толчок, с оттяжкой, до сочного шлепка яиц об подбородочек. Как же он слаб. Хочется разрушить такого покорного и одновременно упрямого мальчишку. Поэтому Юн не церемонится, начиная грубо вбиваться в добродушно раскрытое горлышко, вспенивая свое семя с слюнками. Он даже не обращает внимания, что с уголка губ капает вязкий коктейль на пышные бедра. Альфа грозно рычит, заставляя маленького мышонка поджаться и пугливо попискивать, пуская приятные вибрации по члену.       — Блять, — Юнги сухо ругается, резким движением сбрасывая липкую челку со лба, как собака. Натренированные бедра жестко таранят натянутое горлышко, заставляя Чимина закатывать глазки на каждый особенно глубокий толчок.       Чимин не мазохист. Маленькой мышке просто очень сильно нравится чувствовать себя слабой, чтобы его грубо вжимали в член и, не спрашивая, трахали до бессвязной речи. Он слишком любит быть грязненьким. И пока что у Мина прекрасно получается. Всё смешивается в один большой поток наслаждения, накрывая хрупкое тело. Малыш сладко дрожит, шмыгая носиком на очередной толчок. Все чувства стягиваются в один тугой узелок в животике, пуская волну наслаждения в киску, которая вот-вот начнет жадно пульсировать в сладкой неге.       Мин замечает не сразу, но чуткий слух отлично улавливает влажные хлюпающие звуки, доносящиеся меж ерзающих бедер. В погоне за собственным наслаждением он чуть не упускает, когда чувствительное тельце пробивает томящая истома, а полные ляжки подрагивают, плотно прижимаясь друг к другу, давая хоть какую-то стимуляцию нуждающейся киске.       — Ну уж нет, мышонок, — подтягивая Чимина вверх, альфа небрежно скидывает ненужные бумаги со стола, укладывая разнеженное тело животиком вниз на лакированное дерево. — Ты так просто не отделаешься, — голос опасно хрипит, пока длинные пальцы завороженно обводят плавные изгибы спинки, нежно ведя подушечками по линии позвоночника, выступающих ребер и пышным бокам, останавливаясь на упругой попке, скрытой плотной джинсой.       — Нам стоит выбить всё твое блядское упрямство, да, Минни? — мышонок лишь плаксиво попискивает, смущенно кивая задурманенной головушкой. Тоненький хвостик послушно задирается, укладываясь на стол, пока кругленькие ушки прижимаются к пышным локонам. — Правильный ответ, — тонкие губы растягиваются в оскале, пока из шлевок плавно вытягивается тяжелый ремень.       Чимин кусает полные губки, всё внутри трепещет от смеси страха и возбуждения, но ему так хочется посмотреть сейчас на варана. Увидеть, как грубые пальцы хладнокровно складывают ремень вдвое, грубо сдирая с него одежду, словно сейчас не по его холеной попке этот самый ремень и пройдется. Прохладные пальцы подцепляют джинсы, рывком срывая их с молочных бедер, оставляя болтаться на уровне дрожащих коленок.       — Строптивая сучка, — рычащий голос звучит устрашающе, и, не справляясь с желанием, малыш мельком пытается заглянуть за собственное плечико, но не успевает. Ремень со свистом рассекает тяжелый воздух, даже не удосужившись стянуть крохотные трусики, резко выбивая весь воздух из легких.       Чимина придавливает к холодному дереву, пока тело обдает кипятком, а из легких словно выбили весь воздух. Ягодицы горят, рассекаемые яркой алой полосой, пульсацией растекаясь по бедрам и не только… Киска жадно сокращается, грязно спуская позорную влагу по дрожащим бедрам. Тоненькие прозрачные струйки медленно стекают на пол, собираясь под крохотными ступнями красноречивой лужицей.       — Такой гордый и упрямый, а жалко обмочился от первого же удара, — из уголков глаз бегут слезки от насмешливого тона профессора, а кнопка носа жалостливо всхлипывает, стыдливо уткнувшись в бездушный кусок древесины.       По зефирным ягодицам прилетает ещё пара ощутимых ударов тугой обработанной кожей. Она так сильно рассекает нежную кожу, ведя за собой тоненькие следы, задевая и чувствительные складочки. Мышонок переходит на совсем животные визгливые попискивания, неосознанно дергаясь вперед в попытке уйти от такой сладкой боли. Пока большая ладонь не сдавливает загривок, прижимая к столу и окольцовывая тоненькую шею.       Тяжелое рычание обдает алое ушко, когда вторая рука накрывает маленькую киску. У Чимина животик поджимается от размеров ящера, который без особых усилий может накрыть всю его промежность своей одной большой ладонью. Что же будет, когда в нем окажется член…       Длинные пальцы начинают неторопливо растирать киску через промокшую ткань, вызывая сладкие мурашки по спине и провоцируя очередную порцию вязкой смазки. Небрежно стягивая оставшийся элемент одежды, Мин раскрывает липкие складочки, протаскивая внутрь узкой дырочки большой палец. Она сразу же жадно обволакивает его, обласкивая обжигающими стеночками. Чимин выгибается до хруста позвоночнике, подаваясь назад в погоне за долгожданным удовольствием, но приятная наполненность заканчивается так же быстро, как и появилась.       — Такая жадная, — альфа звучит хрипло, хищно облизывая сухие губы. Сладкая киска выглядит так маняще, что, поддаваясь порыву, тот склоняется над ней, обдавая чувствительную промежность раскаленным дыханием. После их грязных игр в аудиторию не смогут зайти ещё долго: два тяжело давящих феромона удушат не хуже любой газовой камеры. — Такую и не удовлетворить одним пальцем.       Раздвоенный язык тягуче скользит по ароматной коже, собирая сахарную вязкость, ненасытно перекатывая ту на языке. Хочется впечатать себе в голову этот немного терпкий вкус и тягучий запах приторной сладости возбуждённой самки, который дурманит не хуже хорошего вина, поэтому Мин не останавливается. Жадно вгрызается в румяную киску. Вкусные чавкающие звуки наполняют аудиторию, пока ловкий язык умело обласкивает каждый миллиметр омежьего центра удовольствия.       Чимин неустанно ерзает в попытке не то уйти от стимуляции, не то приблизиться сильнее. Он только может предположить, сколько сук было на его месте. Сколько узких дырочек разрушил этот вредный ящер своим языком и не только. Ревность обжигает, горечью оседая на языке.       — Альфа… — ревнивую головку уже не остановить. В Чимине просыпается что-то первобытное, поэтому малыш заводит свои дрожащие пальчики назад, раскрывая липкие половые губки. Во всей красе демонстрируя свою привлекательную дырочку мужчине.       — Совсем невтерпеж, да, маленькая шлюшка? — Мин выпрямляется, возвышаясь над дразнящим малышом, заменяя ловкий язык длинными пальцами. Его челюсть поджата до выступающих на скулах желваков, а член уже болезненно ноет, изведенный тугой глоткой, но, даже несмотря на это, он не может отвести взгляд. Неопытным щенком впиваясь глазками в нежные, истерзанные грубыми ласками бедра, которые так аппетитно дрожат, провоцируя в груди дикий рокот, и киску, которая так вкусно затягивает пальцы.       Грузный член томительно трется меж влажных складочек, покорно расходящихся для него. Он туго протаскивает его внутрь до звонкого шлепка натренированных бедер с пухлой попкой, растягивая под себя упругие стеночки. Узловатые пальцы грубо сминают тонкую талию, делая ещё пару медленных, но достаточно глубоких толчков, прокатывая омегу животиком по столу. Смазки так много, что она сочно стекает по пульсирующей киске, пачкает всё вокруг и склизко хлюпает на каждый толчок, но, даже несмотря на это, крошечка канючит, плаксиво шмыгая носиком и укоризненно хлопает глазками, смотря на нерасторопного альфу. За всю учебу с Мином его и без того маленькая девочка отвыкла, довольствуясь лишь коротенькими пальчиками хозяина, поэтому сейчас, принимая этого каменного монстра, та болезненно ноет.       — Потерпи немного, мышонок, — склоняясь к Чимину, альфа шепчет это на ушко, трогательно выцеловывая поджавшиеся плечики, спускаясь ниже по прямой линии позвоночника, пуская волны искорок под кожей от легких поцелуев-бабочек. Мокрые пальцы начинают осторожно натирать пульсирующую бусинку, пока член совершает неторопливые фрикции. — Вот так… — не сразу, но немного погодя с полных губ начинают срываться тихие постанывания, а маленькое, такое жадное на удовольствие тельце под вараном начинает нетерпеливо ерзать.       — Ну же, альфа, разве ты не должен меня разрушить, — проказливо хихикая, омега нагло кружит хвостиком перед носом ящера, дразняще покусывая свои губки. — Или мне нужно снова всё делать самому? — полненькая попка умело вертится, скользко елозя на члене. С тонких губ срывается довольный стон, а перед бешеными глазами звезды пляшут от этого бесстыдного мальчишки.       — Какой же ты…       — Какой?       Чимин вертит головкой, выжидающе смотря прямо в глаза Юнги, провоцируя всех его чертей в душе бесноваться. Сука. Знает, дьявол, что хорош, что желанен и что зверь теперь на цепи в этих крохотных ручках. Будет щенком ползать в ногах, лишь бы прикоснуться к желанному. Ну уж нет. Мин не щенок, а наглой самке он покажет лично её место.       — Несносный, — усмехается альфа, подцепляя большим пальцем вязкой смазки и начиная неторопливо растирать сжавшееся колечко. Омега сладко мычит, даже не обращая внимания на посягательства варана, пока грубая подушечка одним рывком не вторгается вглубь нетронутой дырочки, отчего тот испуганно визжит, впиваясь ноготками в столешницу.       — Н... нет, альфааа, — большой палец неторопливо растирает слизкие стеночки, растягивая, пока малыш рассыпается в протяжных стонах.       Взвинченная омега снова туго брызгает, абсолютно теряясь в бесконечном потоке удовольствия с томящей смесью грубости. Каждая его дырочка импульсивно сжимается в слишком резком бурном оргазме. Мин не церемонится, начиная жестко вдалбливать член в добродушно предоставленную киску. Чимину так много все и сразу. Большой палец сменяется на пару среднего и безымянного в его попке, с помощью которых Мин натягивает малыша на член, буквально разрушая его нежную девочку.       Сильные, четкие толчки втрахивают потерянную тушку в крепкий стол. Крепкие мышцы напрягаются под тонкой белоснежной кожей, встречаясь ударами с пухленькими ягодицами, которые очаровательно покраснели от шлепков. Чимин только и может, что закатывать глазки, бессознательно вываливая вялый язычок, и плаксиво повизгивать на особенно глубокие толчки.       Всё смешивается, а перед глазами пляшут яркие звездочки, а между дрожащих ног влажное месиво. Альфа трахает долго, с оттяжкой и с полным наслаждением, как сорвавшийся с цепи зверь, так хорошо, что Чимин теряется во времени. Он даже не помнит, сколько раз сладко кончал, но джинсы, которые до сих пор безнадежно болтались на ножках, сильно промокли. Сознание возвращается, только когда малыш пугливо взвизгивает, а Мин наваливается сверху, подминая под себя.       Крупные клыки впиваются в открытый загривок, беспрекословно фиксируя. Варан переходит на мелкие толчки, изливаясь внутрь пульсирующей дырочки. Он кончает долго, не забывая уделить внимание и малышу, ласково растирая его бусинку, пока его забивает обжигающее семя.       Чимин вяло хнычет, когда волна оргазма спадает, и недовольно топает ножками по полу. Мин слишком хорош, и это бесит, поэтому малыш пыхтит, неспокойно ерзая. Ему жарко, душно и тяжело, потому что ленивый варан развалился на нем всем своим огромным телом. Правда, опасное шипение над ушком заставляет немного притихнуть, но ненадолго…       — Вставай! Эй, ты тяжелый, — Чимин весь взбрыкивается, возвращаясь к прежнему себе. Непослушному, вредному мышонку, который так взбудоражил черствое сердце варана. Его мордочка куксится, а губки обиженно надуваются, напоминая клювик. Что за невыносимый ребенок?       — Тебя только членом можно заткнуть? — альфа раздраженно ворчит скорее по привычке, чем всерьез, любовно потираясь кончиком носа об надувшуюся щечку. Позабавленный смешок сам срывается с губ, когда явно «недовольный» малыш уж больно сладко попискивает на такую банальную ласку.       — Если меня сейчас раздавишь, то член твой не пригоди…       Не давая закончить очередную порцию возмущений, Мин остервенело впивается в губки, хоть ненадолго отвлекая малыша и его глупый бубнеж. Большие ладони сгребают нежное тело, собственнически проминая в своих руках. Их языки переплетаются, пока губы в агрессивной манере сталкиваются друг с другом в борьбе за власть, не обращая внимания даже на легкие постукивания зубов и тоненькие струйки слюны, стекающие по подбородкам. Они наворотили такой беспорядок, что это кажется ужасно незначительным.       — У Вас большие проблемы, студент Пак, — отрываясь от уже полюбившихся губ, Мин довольным котом лыбится, помогая малышу присесть на стол. Наглые ручки сразу обвивают крепкую шею мужчины, притягивая к себе и шепча в самые губы перед тем, как вновь столкнуться в животном поцелуе.       — Сначала Вы достанете мне новые штаны, профессор Мин.