Сицилия

*** Баки помалкивает, сидя в кресле второго пилота, но в выражении его лица, полузавешенного длинными волосами, безошибочно читается: «И почему только я всегда ведусь на твои затеи, сопляк?» Стив, управляющий джетом, глядит на друга и улыбается, — и сколько же мягкого, ласкового света в этой улыбке, как же она ободряет и поддерживает!.. Стив, пожалуй, даже снял бы ладонь со штурвала и накрыл бы ею пальцы Баки. Останавливает его только предыдущий опыт: бионика Барнса фиксирует температуру и давление, но движения души, увы, улавливать и передавать неспособна. Впрочем, Баки и без прикосновения ощущает всё, что Роджерс хотел бы выразить ему. Сквозь лобовое бронестекло заглядывает ослепительное южное солнце; но кабину джета согревает не оно, а тепло, которое исходит от Стива. По правде сказать, у Роджерса есть все основания для улыбки. Они двое летят в отпуск. Такая обыденная штука почти для любого человека. А в их случае — не сразу подберёшь слова, чтоб передать, как необъятно много всего стоит за этим простым фактом. Ещё года не прошло, как они встретились во время поединка на улицах Вашингтона, а затем дрались на падающем хеликэрриере. Шесть следующих месяцев Стив искал Баки, одновременно сражаясь с остатками «ГИДРЫ», тогда как бежавший из плена Баки приходил в этот период в себя, воскрешал свою память и смирялся с нею. Два месяца назад, вспомнив всё и осознав, кем был, что творил, он вернулся в Штаты и отдал себя в руки Капитана Америки. И с этого возвращения до конца прошлой недели каждый день был днём давящих, непрекращающихся испытаний. Восстановившаяся память Джеймса хранила много мрачных тайн «ГИДРЫ», и он не собирался скрывать ничего — ни преступлений, которые совершались с участием Зимнего Солдата, ни итогов этих преступлений, ни имён тех, кто пользовался услугами организации либо с её с помощью в то или иное время пробился на самый верх. Дознаватели, вне себя от масштабов дела, пахали не разгибая спины, оперативники бывшего Щ.И.Т.а и государственных контор забыли, когда в последний раз у них был перерыв между облавами; с Башней Мстителей, где обрели пристанище Капитан и бывший Солдат, могли выйти на связь в любое время суток, требуя дополнительных описаний, фактов, деталей, которые бы позволили схватить очередного подонка или не дать ему ускользнуть от обвинений. Барнс никогда не отказывался: по его мнению, это было справедливой ценой, какой он мог перекрыть своё прошлое. Но никому из правоохранителей, с рвением делающих свою работу, не приходило в голову поинтересоваться, как даётся экс-Зимнему каждое обращение к себе прошлому. Только Роджерс знал, что, вспоминая тот или иной эпизод, Баки ныряет в него с головой, переживает его заново во всех деталях... и во что ему обходится такое каждый раз. А между встреч с дознавателями у Барнса проходили не менее изматывающие сеансы с психологами, различные медицинские осмотры и тесты. Баки держался, разве только, когда доставало уже до самых печёнок, потом, дома позволял себе едкие, ядовитые издёвки над дотошностью исследователей. Но Стив — теперь-то он больше не оставался настолько бесчувствен и слеп, как в сорок четвёртом, в бытность среди Коммандос, — видел, как внутри у друга опять, точно как тогда, после первого плена, будто туже и туже сжимается невидимая пружина. Перед поездом было то же самое. И нынешний Роджерс намерен был не повторить своей давней ошибки: не оставить Баки в одиночку справляться со своими демонами. Когда-то Баки Барнс защищал и прикрывал Стива Роджерса, сперва сопляка, готового вопреки своим невеликим силам вызвать весь мир на бой ради торжества справедливости, затем «героического» Капитана, слегка опьянённого своей новообретённой мощью. Теперь Стив поддерживал и прикрывал Баки, вставал между ним и слишком уж настырными спецами, заставлял дать отвод тем из них, кто был предвзят или не умел вовремя остановиться, обрубал линии связи, пробуждал Баки от ночных кошмаров, заставлял его отвлечься тем, что вытаскивал в тренажёрный зал, в крытый солярий Башни, или просто давал Барнсу возможность целый вечер проваляться на диване перед гигантской плазмой, на которой прокручивался какой-нибудь старый фильм, — проваляться, втеревшись правым плечом куда-нибудь в рёбра или в подмышку Роджерсу, молча, ощущая и впитывая его живое тепло. Нет, хребты у суперсолдат крепкие, они двое перенесли бы все трудности так или иначе... Но, если бы их не было друг у друга, результат изучения дела сержанта Барнса мог бы оказаться каким угодно. Два месяца длился этот марафон, прежде чем власти и следствие наконец нехотя разжали когти, отозвав все обвинения против экс-Солдата, а медики выдали на руки Джеймсу Б. Барнсу заключение о признании его дееспособным и не опасным ни для себя, ни для окружающих. Наташа позвонила немедля, первой, как всегда, узнав известие, и шутливо предложила заглянуть к ним с бутылкой дорогого шампанского... но, едва взглянув на Стива, закончила видеовызов почти сразу же, да ещё, как оказалось потом, отвлекла Старка и Уилсона, которые собирались ввалиться к Роджерсу с поздравлениями. Шпионка, половину своих дел успешно завершившая благодаря умению правильно определить настроение собеседника, она с первого взгляда поняла, что, от копящегося день за днём нервного перенапряжения, от всех тревог, от ожидания неопределённого, несмотря на все усилия, результата, у двоих друзей в душах в этот момент не радость и торжество, а разбитость, вымотанность, усталость, почти опустошение. — Съездить бы вам куда-нибудь на отдых, ребята, — сочувственно глядя на Роджерса, протянула Романова. — Туда, где будете одни, от всего отвлечётесь и никто не дотянется. Барнс, хоть и стоял поодаль от голоэкрана, но уловил эти слова, конечно, и усмехнулся мрачновато, одной стороной губ, как над наполовину бессмысленной, наполовину жестокосердной шуткой. А вот Роджерс, как оказалось, не просто услышал Нат, но и принял совет к сведению. И занялся приготовлениями так же серьёзно, как планировал бы очередную боевую операцию. Самый непростой вопрос был — где. Слишком много условий требовалось учесть. Безопасность, во-первых. «ГИДРА», хоть и полупридушенная, ещё хлестала щупальцами и исходила ядом, да и помимо «ГИДРЫ» в мире хватало тех, кто желал бы, по той или иной причине, поквитаться с одним или с другим суперсолдатом. Оттого точка их отдыха должна была быть малообитаемой: чтоб не докучало чужое любопытство и чтоб никто посторонний не пострадал в случае неприятной необходимости боя. Канадские или сибирские леса, тихоокеанский ненаселённый атолл, вершины Тибета, болота Луизианы в этом плане представляли собой идеал. Но Стивен Роджерс и Джеймс Барнс были слишком городскими парнями, чтобы стремиться к единению с неокультуренной природой. На заданиях они без особых затруднений переносили самые спартанские условия — но в отпуске человек, как предполагается, должен не мириться с окружающими обстоятельствами, а получать от них наибольшее удовольствие. Так что вторым пунктом числился современно оснащённый и при этом надёжный дом: крыша как защита от возможной непогоды, стены как защита от возможных неприятностей, кухня с бытовой техникой и обширными запасами, гостиные и спальни для полного расслабления душой и телом... Баки сумрачно подшучивал, что если заморачиваться только тем, где наибольшая безопасность для них и от них будет сочетаться с достаточным уровнем комфорта, нужно не более как попросить Старка насыпать в солярии Башни побольше песка, подсолить бассейн и поставить в него волновую машину, создающую подобие настоящего моря. Море, да. Не на последней строке виш-листа стоял климат: о холодных краях что Стив, что Баки думали с отвращением, зато к океанским купаниям на том же Кони-Айленде, Рокэуэй- или Брайтон-Бич понавыкли с малых лет. Пляж и солнце для них были синонимом отдыха, расслабления, подобием возвращения в беззаботную лёгкость детства. Что ж, Стив, не привыкший ни отступать, ни идти на компромиссы, нашёл в конце концов место, которое соответствовало всем пожеланиям и требованиям и вроде бы не таило недостатков. Туда он сейчас и направляет джет. Под брюхом летательного аппарата проплывает западная оконечность европейского континента. Остаётся позади Гибралтар и южное побережье Испании, затем Франции, приближаются, растут и исчезают слитые в подобие песочных часов Корсика и Сардиния... Джет круче ложится на одно крыло, меняя курс, опускает нос и наконечником стрелы на излёте идёт вниз. Вот она, цель — характерный вытянутый треугольник у самого «носка» итальянского «сапога». ...Остров Сицилия: двадцать пять тысяч квадратных километров сплошных холмов, скал, горных вершин; плато и равнины составляют всего-то четырнадцать процентов от общей территории. Есть участки, где люди не появляются годами. Зато это один из самых солнечных уголков на планете. Самых зелёных. Уединённых, но приближённых ко всем благам цивилизации. ...Джет переходит в режим амфибии и садится прямо в мелкие голубые волны, медленно подплывает к берегу и утыкается в узкий, обрамлённый рыжеватыми слоистыми скалами пляж. Стив чуть потягивается, расправляя уставшие мышцы спины, и улыбается Баки снова. — Прибыли, приятель. Хватит бездельничать, — шутит он. — Надо начинать разгружаться. *** Они раздеваются прямо в кабине, сбрасывают обувь и в одних только футболках, закатанных выше колен штанах да ещё с банданами на голове, чтоб послеполуденное солнце не напекло макушку, принимаются таскать припасы из трюма джета на берег, где повыше пляжа, в трещине между скал обнаруживается узкий извилистый проход. Двадцать прыжков по пышущим жаром камням — и глазам открывается не то рощица, не то заброшенная, одичавшая плантация оливковых и апельсиновых деревьев, за ветвями которых едва виден небольшой дом с фасадом из пилёного камня и черепичной крышей. Он с виду тоже неновый совсем, приземистый, будто слегка заглубившийся в поверхность скалы, а тыловой стороной попросту в неё врос. Что-то есть в нём от сумрачного дикого средневековья: не то отсутствие любых архитектурных изысков, не то стены в руку толщиной, не то окна, крошечные, будто бойницы. Но стоит оказаться внутри, как тело окутывает благословенная прохлада: толстые стены и маленькие окна служат своеобразным естественным охладителем. Приходится сделать несколько ходок с грузом, — хоть в планах у прибывших провести тут всего неделю, припасов, по вбитой жизнью привычке, они навезли на месяц. Они сперва сваливают кофры, ящики и коробки посреди просторного холла, а затем принимаются распределять их по окружающим помещениям: так, чтоб продукты и арсенал были всегда в ближайшем доступе, но не путались под ногами. И обнаруживается, что дом как нельзя лучше для этого приспособлен. Будто, уже даже и приступив к его возведению, архитектор никак не мог до конца решить, что должно у него получиться, просто лишённое особых изысков сельское жилище или миниатюрная крепость. Баки беззвучно хмыкает, углядев, что в доме три выхода — главная дверь, лазейка в густую зелёную поросль через расширенное, но снаружи замаскированное фальшстенкой окно и потайной ход в подвале; он прищёлкивает языком и качает головой, осматривая одну из комнат, которая, хоть и пустует сейчас, не может быть ничем, кроме оружейного склада, и вскидывает бровь, когда обнаруживает винтовую лестницу, что ведёт в не заметный со стороны наблюдательный пункт на крыше. — В интересное местечко ты приволок нас, сопляк. Стив спокойно пожимает плечами. — Самое безопасное, какое можно найти. Бывший Зимний Солдат не привык верить просто словам, без тщательно проведённой разведки, но тут разведка подтверждает, что Роджерс прав. Ещё на подлёте, пока Стив пилотировал снижение и посадку, Барнс со всем усердием обследовал район их будущего пребывания при помощи сверхчувствительных приборов джета. Никого и ничего не обнаружилось: ближайший посёлок в нескольких десятках миль, скалы, море кругом полностью безлюдны. Дом не виден ни с воды, ни с воздуха, если точно не знать, что он есть, и не отыщешь нипочём. Да, будто этого мало, природные условия вокруг исключают появление случайных гостей: скалы вокруг стоят сплошной стеной, и карабкаться по ним под силу лишь таким, как Роджерс и Барнс, суперсолдатам, ну, или мутантам каким-нибудь; а под гладкой с виду поверхностью волн крошечной бухточки полно высоких, прихотливо рассредоточенных рифов. Если кому понадобится попасть сюда, придётся либо соскальзывать по канатам с вертолёта, либо десантироваться с моря на плоскодонках, скутерах или судне на воздушной подушке. Идеальная цитадель. И её защитные свойства ещё дополнительно усилены системами дальнего обнаружения и оповещения джета, который, в режиме невидимости, так и остаётся лежать носом на прибрежном песке. Барнс не спрашивает, но Стив, пока они вдвоём распределяют амуницию и забивают продуктами шкафы и гигантский, басовито урчащий холодильник на кухне, без расспросов принимается неторопливо делиться тем, что ему известно: дом построен лет двадцать назад для некого местного «дона» (Сицилия, не следует забывать, это ведь исконная родина мафии). Для чего — да на всякий случай, как загородное место отдыха (Баки усмехается: «Понятно: дача под Сочи!..»), или как убежище, если дела у «семьи» пойдут настолько скверно, что её главе придётся скрываться от преследования. А после смерти «дона», что удивительно, совершенно естественной, от возраста, «дача» осталась заброшенной, слишком уж неудобно сюда добираться. — Ты-то откуда узнал, что тут такое есть? — не удерживается Барнс. Стив с лёгкой улыбкой покачивает головой. — Да так... Кое-кто во время войны ещё научил меня, что можно выяснить много разного-интересного, просто держа уши открытыми. Не помнишь, кто это был, а, Бак? Баки усмехается: да, действительно, это он столько раз твердил Стиву, что использовать резко улучшившийся после сыворотки слух — это не «подслушивать сплетни под дверью», а знать, кто чем на самом деле дышит вокруг, ведь «владея информацией, владеешь миром». — Так этот кто-то, стало быть, был прав? Пригодилась наука? — Как минимум, в этот раз, — смеётся Стив, обводя рукой вокруг. Закончив с обустройством, они быстро принимают душ и, полураздетые, в каплях воды, быстро сохнущих на коже под лёгким ветерком, поднимаются на крышу. Не боятся, что их обнаружат, ни с моря или суши, ни хотя бы и со спутника: всё тот же незаменимый джет создаёт надёжный купол-обманку. Притом даже Тони Старк, у которого одолжили «аэротакси», не в состоянии засечь местоположение своей же техники. Стив вытянул из него обещание не искать их и не подсматривать за ними, правда, в обмен на непреложное условие раз в сутки выходить на связь и сообщать, что у них («У тебя, Кэп!» — «У нас с Баки, Тони.») всё в порядке. Роджерс и Барнс стоят на крыше бок о бок и обозревают окрестности: серебристо-зелёную шелковистую шерсть олив и изумрудные зеркальца-листья апельсиновых деревьев, амфитеатр рыжих скал, конус заросшей лесом горы чуть поодаль; широкие кроны шелестят под ветром, но эти звуки не могут заглушить немолчного шороха волн, лениво накатывающихся на близкий песчаный берег. — Не слишком тихо, Бак? На Кони-Айленде куда как шумнее. — Если мне понадобится забить чем-то уши, включу себе проигрыватель, — бурчит Баки. Стив смеётся и легонько хлопает его по спине. — Есть хочешь? Пошли, сготовим что-нибудь на скорую руку. — Банку тушёнки вскроем. — Ну, нет! — Стив изображает возмущение. — Мы всё-таки на отдыхе, а не в полевом лагере. Барнс отводит с лица прядь разворошённых бризом влажных волос. — Да неужели?.. Смотри, придётся ж возиться со стряпнёй каждый день. Это вот недостаток жизни дикарём, а не на каком-нибудь цивилизованном курорте. — Ничего, мне полезно. Слишком нас избаловала возможность в любой момент заказать доставку, а уж Башня Старка, с её-то кухней, и вовсе зло! Глядишь, так вообще забуду, что умею готовить. Баки усмехается. — Ты забудешь, пожалуй... Ладно, если что, яичница на завтрак с меня. — Мм, во рту сразу привкус старого Бруклина. Или где ты там кормил нас яичницей по-барнсовски в последний раз? Баки не отвечает, молча отворачивая голову. Австрия, январь сорок пятого, вот где это было. Стив, чуть прикусив губу, разворачивается назад к лестнице. На кухне он деловито оглядывается, открывает шкафы, выставляет продукты на рабочий стол, зажигает духовку, чтоб разогрелась. — Знаешь, пока мы стояли там на крыше, у меня появились кое-какие планы, — признаётся он, принимаясь резать мясо на доске. — Изучим, что тут есть кругом, что скажешь? Купаться лучше бы, когда жарче всего... пожалуй, есть смысл понырять к рифам, наверняка там прячется какая-нибудь забавная живность. А с утра, когда попрохладней, полазить по скалам. А ещё, как думаешь, не подняться ли нам на ту гору, оглядеть остров с высоты? Не из джета, а вот так, вживую, что ли. — Может быть, — коротко говорит Барнс. — Тебе долго тут? Стив смотрит на него чуть растерянно. — Полчаса, наверное. Проголодался, уже невтерпёж? — Да нет, нормально. Пройдусь пока, идёт? — Конечно. Бак, ну что ты, правда... Мы в отпуске, и ты свободен, можешь делать всё, что захочешь. Барнс выходит из кухни неслышно, — вот это одна из тех вещей, к которым за прошедшие месяцы Стив привыкает с самым большим трудом. Баки появляется и исчезает, не издавая ни единого звука... как будто его на самом деле нет, как будто он и вправду призрак. В такие моменты Стиву хочется ухватить Баки обеими руками, чтоб ощутить его, убедиться, что он здесь, не мерещится, что он снова живой, настоящий. Но Роджерс чаще всего сдерживается... не уверенный, нужно ли это другу. Тот потянется к Стиву сам, если только пожелает. Стив уходит в готовку на незнакомой плите и незнакомой утвари и не следит за временем. Только когда всё уже почти завершено, он внезапно понимает, что Баки по-прежнему рядом нет. Сердце Роджерса ёкает. Баки, супер, бывший Зимний имеет внутренний хронометр, он просто не может ошибиться с отсчётом. Полчаса прошло, Баки должен был давно появиться. Где его носит? Что могло произойти? Стив отключает нагрев и, подхватив оружие, торопливо выскакивает из дома. Куда отправился Баки, не стоит особо гадать: «пойти пройтись» в нынешнем его лексиконе означает произвести персональную разведку, отсмотреть периметр, выявить все особенности местности. Но уголок, в котором спрятан дом, совсем небольшой, обойти его по внешней линии недолго. Разве только Баки решил сделать большой круг, не ограничился только пляжем и рощей, а полез повыше, на скальную стену... Скалы. Высота. — Баки! — кричит Стив и бежит всё быстрее, не зная, в нужном ли направлении. — Баки! Бак!.. Он летит между рядами олив по одичавшей плантации... и замирает на месте так же резко, как сорвался в бег. Баки обнаруживается впереди, совсем близко, под одним из деревьев. Стив идёт, глядя в обращённую к нему спину Баки, а ещё на ходу зачем-то всё пытается понять, отчего таким неестественным кажется это дерево: с ним ведь совершенно точно что-то не так. Старые оливы вообще выглядят пугающе — стволы у них чем толще, тем более узловатые, перекрученные, покрытые наростами, и их безобразие нисколько не становится меньше по контрасту с кружевом широко раскинутых серебристых ветвей, на которых вызревают драгоценные плоды. Но тут крона выглядит так, будто её варварски обкорнали с одной стороны, под основание обрубили часть сучьев топором, да и ниже тоже хорошо попало. Стив тихо подходит ближе и вдруг понимает, что это была за «обработка». Из толстого ствола оливы на высоте полутора человеческих ростов торчит хвостовик старого, до дыр изъеденного временем неразорвавшегося снаряда. Глаз военного сразу достраивает картину. Стив теперь видит прореху в ряду деревьев и слабый след углубления-воронки в земле... По плантации когда-то, давным-давно ударили корабельным малым калибром. Несколько снарядов хлестнули по скалам там, где теперь стоит дом, именно они обвалили вниз массу камня и сделали невозможным никакой доступ по суше... Потом взрывом под корень снесло одну оливу и изуродовало соседнюю; а следующий боеприпас ударил в уже раненное дерево, но детонатор в нём отчего-то не сработал. Роджерс сжимает кулаки, аж ногти впиваются в ладони. Как он мог так оплошать? О чём только думал? Отпуск... отдых... каникулы... куда там. Сицилия, это же Сицилия! Именно сюда во время Второй Мировой высаживались англо-американские войска, начиная наступление против нацистской оккупации южной Италии. Этот остров — место жесточайших, кровопролитнейших боёв. Хотя высадка проходила не на этой стороне побережья, проходящий мимо военный корабль просто сделал несколько выстрелов по уголку, показавшемуся командиру чем-то подозрительным, автограф войны остался и тут. Да, Сицилия не входит в боевые биографии Капитана с сержантом, сто седьмой и будущие Коммандос сражались на итальянском севере, но разве есть разница, в конце концов?.. Баки стоит неподвижно, притискиваясь к оливе всем телом, вжавшись лбом в бугристые наплывы коры. Стиву вдруг приходит в голову, что тот чувствует себя сродни этому старому дереву с утраченными ветвями, со спящим убойным железом в нутре. — Баки, — снова неловко окликает Стив. Барнс, помедлив ещё секунду-другую, оборачивается к нему. На лице у него красные пятна, грудь тяжело колеблется. Для них двоих всё было совсем недавно: для Стива с сорок пятого истекло всего-то два года, для Баки, по примерному счёту, не больше пяти. Это только земной шар под ними провернулся с тех пор на семь десятилетий вперёд. Но ход времени невозможно отрицать: старая олива победила тяжко ранивший её снаряд. За минувшие годы живое дерево обволокло, поглотило его так, что снаружи не осталось почти ничего, только несколько дюймов хвостовика и осыпающееся ржаво-чёрной окалиной тупое донце. — Баки... — выдавливает из себя Стив, не зная, что ещё сказать. Барнс ещё раз глубоко втягивает в грудь воздух, и улыбается с влажноватым блеском в глазах, и, протянув руку, прихватывает Стива за затылок, чуть наклоняет его голову и тычется лбом в его лоб. Они стоят так под длиннолистными, тихо шелестящими ветвями, прижавшись друг к другу и к очень старому дереву... Токи жизни проходят сквозь них от оливы, прогретой земли, солнца сквозь сень зелени, ветра с моря, — и приходит медленное освобождение от того, что было, осознание его завершения. Они не свободны и никогда не будут, они люди войны и так и останутся ими. Но, с кем бы и когда бы им ни пришлось сражаться впоследствии, это будет другая война. А та, прошлая, сегодня наконец для них закончена. Стив знает, что будет дальше. И горячий песок пляжа под спиной, и лениво-расслабленно впитываемые взглядом рассветы и закаты, и сытная еда у вечернего костра на берегу, и азартное, взапуски, карабканье на гору, и увлечённое ныряние к рифам, и весёлые крики, плеск и брызганье в прибрежных волнах, и альбом, заполненный набросками окрестных видов и портретами Баки, небрежно, с ироничной улыбкой позирующего Стиву или даже не подозревающего, что его рисуют... Но в какой-то из дней они наденут наномаски, которые тоже есть у них в багаже, и неузнанными, безымянными отправятся на другую сторону острова, пройдутся вместе вдоль побережья, вдоль памятных знаков, отмечающих места высадки союзников, первых боёв и первых потерь. А после, когда отпуск будет заканчиваться, в самом его финале, — Стив тоже не сомневается, что будет именно так, — Баки скажет, что перед возвращением назад в Штаты они двое завернут в Северную Италию. То поле под Аццано едва ли отмечено хоть как-нибудь, может быть, оно засеяно или застроено; как бы ни использовалось, оно наверняка изменилось, стало почти неузнаваемым... Но Баки тем не менее найдёт его безошибочно. И двое солдат постоят там какое-то время плечом к плечу, молча, — ничего не забыв из пройденных испытаний, но прощаясь, прощая и отпуская ушедшее прошлое навсегда.