За гранью отчаяния

      Что на самом деле самое ужасное в том, чтобы постоянно возвращаться назад? В том, чтобы вновь и вновь воскресать?       Я думал об этом очень долго. Но лишь к третьему десятку «оборотов» нашёл ответ на этот вопрос. Совершенно случайно — так же, как случается всё самое важное в моей жизни. Я смотрел, как они умирают, и говорил им двигаться дальше. У нас есть цель, и её необходимо достичь. Тогда мы сумеем всё исправить. Нет времени на самобичевание и сожаления.       Она посмотрела на меня так, как не смотрела ни разу за эти столетия — десятки различных проживаний этой жизни. Она посмотрела на меня так, как не смотрел ещё никто. С её следующими словами я нашёл ответ на тот вопрос, что когда-то давно так сильно мучил меня.       — Иногда кажется, что ты совершенно бесчувственный. Ты точно человек? Если мы все умрём, проронишь ли ты хоть одну слезу? Ты хотя бы считаешь нас своими товарищами, Гарри?       Я не понял, что именно заставило её задать подобные вопросы. Это было совершенно искреннее недоумение — непозволительная глупость для моего опыта. Зато это же недоумение заставило меня осознать следующее: воскресая раз за разом, снова и снова возвращаясь назад и зная, что все вокруг воскреснут тоже, я потерял способность ценить как свою, так и чужие жизни. Вот, что было самым страшным. Здесь больше ничто не было ценным для меня: ни я сам, ни те, ради кого я когда-то пошёл на смерть (и продолжал идти на неё каждый раз, словно по заблаговременно установленной программе, инстинктивно или по инерции, даже не раздумывая).

***

      — Всё закончилось! Мы победили! — слёзы шли невольно и бесконтрольно. Слёзы облегчения, слёзы счастья.       Многих они потеряли на этой битве — Снейп, Люпин, Тонкс… Фред. Но многих ведь и спасли. Всех. Всех, кто ещё был жив — а таковых определённо было подавляющее большинство, слава Мерлину. Они справились с этим. Вместе. Выстояли. Положили конец тирании Волдеморта.       — Всё будет хорошо, ребята, — хрипло шептал Гарри, как можно крепче сжимая в своих объятиях Рона и Гермиону. — Всё будет хорошо. Мы выжили, и это главное.

***

      Наблюдать смерть своих родителей — мама… папа… — имея в голове гораздо больше осознанности, чем должно быть у младенца — что ж, это, можно сказать, уникальный опыт. Незабываемый. Особенно учитывая, что он — Гарри — знал, что произойдёт. Знал, когда и из-за кого. И всё равно он не смог ничего с этим сделать. Детская магия не откликалась на осознанные позывы, до отвращения мелкие ручки и ножки отказывались двигаться так, как он того хотел. Даже когда он пытался поговорить, объяснить ситуацию словами, это выходило ему боком. Сперва — просто не получалось. Говорить, оказывается, чертовски сложно. Но затем… О, от последнего вводило в отчаяние до невероятной степени. Затем его слова просто не воспринимали всерьёз.       Итак. Во вторую жизнь Гарри Поттера, Лили и Джеймс Поттер погибли просто потому, что не воспринимали всерьёз слова своего годовалого сына.       Он смеялся. Ему действительно было смешно. Он смеялся так громко, чтобы смех сумел перекрыть боль в его сердце и стук капающих о деревянный пол слёз. Его собственных. А затем и слёз Северуса Снейпа.       Он хотел сказать «прости».       Хотел сказать: «я правда пытался».       Но ему было лишь полтора года. Он стоял в манеже, размазывая слёзы и сопли по своим щекам. И смеялся. Он не мог ничего.       Но это пока.       Жизнь дала ему второй шанс. Драккл знает, за что, но она это сделала. И Гарри уже провалил свою первую попытку «исправить». Больше он подобного не допустит.       1998 год. Битва за Хогвартс.       Дым застилал глаза. Казалось, его было в разы больше, чем в прошлый раз. Повсюду была кровь. Её было так много, что в какой-то момент Гарри подумал, не притащили ли сюда близнецы пару десятков коробок, забитых банками с красной краской. Впрочем, он тут же откинул эту глупую мысль прочь — даже близнецы Уизли были не настолько отбитыми, чтобы шутить на войне.       Его окружала кровь. Она была везде, куда бы ни перевёл он свой взгляд. Кровь, пот, лучи заклятий, крики — всё сливалось в один оглушительный гул. Гарри бежал сквозь разрушающиеся прямо на глазах стены, сжимая в руке бузинную палочку.       — Гарри! — кто-то схватил его за плечо.       Вырваться. Быстрее. Враг не стал бы звать его «Гарри», но бдительность важнее всего.       Он обернулся — всё в порядке. Это был Рон. Просто Рон, его родной и самый лучший друг, с разбитой губой и самым диким взглядом.       — Где Сам-Знаешь-Кто? — спросил тот, так и не привыкнув говорить проклятое имя вслух.       — В Большом зале! — Гарри выдохнул. — Он ждёт меня. Один на один.       — Ты идиот! — стоящая рядом, как всегда следующая за ними по пятам, безмерно верная и надёжная Гермиона вцепилась в его рукав. — Он убьёт тебя!       — Ну, это явно будет не первый раз, — Гарри усмехнулся.       Они не понимали. Не могли понять. И никто не смог бы. Но это было не важно.       Потому что он должен был это сделать. И, в конце концов, он уже знал — «Авада» от Лорда не убьёт его, как не убила и в прошлый раз.       Как жаль… Тогда Гарри ещё не знал, насколько же он ошибался.

***

      С четвёртой жизни он начал вести записи. Поттер прекрасно понимал, что не сможет «забрать с собой» свои ежедневники. Но так было проще. Это позволяло структурировать собственные мысли и воспоминания. Позволяло оставлять кошмары там, на бумаге. Позволяло, пожалуй… Не сходить с ума. В смысле, не делать этого слишком быстро.       Как только Гарри наловчился писать в своей пятой жизни, он выкрал забытую записную книжку и начал заполнять её. Пока — почти так же, как и в прошлый раз. Это были обрывки мыслей, рваные и сухие факты — чаще всего. Целые эпопеи — совсем редко.       «Я снова здесь. В чулане под лестницей. Опять…»       «Сегодня мне приснились близнецы. Я задаюсь вопросом, почему Грейбэк выбрал их. Может быть в тот раз мне… Может я был… Отстранённее от Рона с Гермионой, чем думал? Это было… Больно. Но иначе оказалось не легче.       Сегодня мне приснились близнецы и Грейбэк, празднующий победу над их развороченными телами. Сегодня мне кажется, что не осталось на свете ничего, чего я боялся бы больше, чем снова ошибиться.»       «На самом деле… Мне так… Страшно…»       «Сегодня снова увидел их. Рон. Гермиона. Они совсем такие же, как в тот первый раз. Пожалуй, я постараюсь вернуть между нами всё, как было.»       «Я не могу дышать. Я не могу дышать. Я не могу не могу немогунемогунемогуне могу ды»       «…Дамблдор смотрит на меня иначе. Кажется, он что-то подозревает.»       «Я попытался спасти Сириуса раньше. Не вышло.»       «…Почему ничего не меняется?»       «Мне приснился Сириус. На самом деле, это не так уж и плохо, что здесь всё произошло так же, как в первой жизни. Это было лучше, чем в третьей или четвёртой. Может быть, если я просто постараюсь повторить первую жизнь, я… Смогу?»       «Я так устал. Почему… Почему у меня не получается?»

***

      «1 сентября 1991 года. И смех, и грех. Да. Я снова здесь. Опять.       На этот раз всё будет иначе.       Я не позволю Волдеморту воскреснуть. Даже если мне придётся Даже если мне придётся убить? убить Квиррелла до того, как тот успеет найти камень.       Я не убийца.       Но если это спасёт их…»       Решимость — великая сила. Желание чего-то достичь, завязанное на самих жизнях, — сила и вовсе непобедимая. К поступлению в Хогвартс он уже был сильнее, чем теоретически мог бы к такому возрасту. Он постарался в прошлых жизнях. В конце концов это была уже седьмая. У Поттера было предостаточно времени для того, чтобы получить так много полезной информации, как это вообще возможно. Итак, да. Это был первый год его учёбы в Хогвартсе. А ещё — у него были решимость, отчаянное желание и силы.       Ноябрь 91-го года был таким же проморзглым, каким он его помнил.       В прошлом он всегда ждал, пока Квиррелл украдёт философский камень. Теперь Гарри задавался вопросом «зачем?». Теперь он не совсем понимал собственную логику. В какой-то раз он хотел соблюсти все повороты судьбы из первого «раунда», в иной — боялся сделать хуже («куда уж хуже» — спрашивал он себя, не думая тогда о том, что всегда бывает, куда хуже). Сейчас, честно сказать, Поттер считал иначе. Думается, никогда «до» ему просто не доставало решимости. Он боялся переступить невидимую грань. Боялся не «сделать хуже», а «стать хуже».       Как лицемерно с его стороны.       В этот раз он решил действовать первым.       — Профессор, — голос Поттера звучал почти что неестественно спокойно. Не было причин для переживаний или страхов. Не было причин для вообще каких-либо эмоций.       Квиррелл обернулся. Отчего-то на одно мгновение в его глазах мелькнуло что-то смутно знакомое. Кажется… Страх?       — М-мистер П-Поттер? Что вы…       — Я знаю, кто скрывается под вашим тюрбаном.       — О ч-чём… Ч-что з-за шутки, м-мистер…       Лишь миг тишины и ночной уют Запретного леса наконец нарушил тот самый хриплый смех. Смех уже не Квиррелла — Его.       — Очень проницательно, — прошипел голос, ни на день не покидающий безумных снов Мальчика-Который-Снова-Выжил.       Гарри не дрогнул.       — Я не дам тебе вернуться.       — Мальчик… Смешно. Ты думаешь, что сможешь остановить меня?       — Да.       И тогда Гарри сделал то, чего не делал ни в одной из прошлых жизней.       — Авада Кедавра!       Падение тела отнюдь не нарушило лесного покоя. Казалось, оно и вовсе было беззвучным. А может быть дело было в оглушительном токе крови, что слышал Гарри, замерев на истоптанных листьях.       Вернувшись в комнату, он первым делом взялся за новую запись. Это был ритуал. Это было спасение.       «Он мёртв.       Я сделал это.       Мои руки дрожат.       Я только что убил человека.       Но он был всего лишь сосудом.       Почему мне так плохо?       Это было необходимо.       Я не должен сожалеть.              Он выглядел так испуганно.»       В этой жизни кабинет директора всё ещё казался Поттеру тёплым. Даже несмотря на то, что от самого Альбуса Дамблдора он чувствовал лишь холод.       — Ты убил профессора Квиррелла, — это не было вопросом. Директор, конечно же, знал. И Гарри знал, что тот знает. А потому…       — Да.       — Почему?       Поттер поднял глаза, впервые за эту жизнь словив прямой взгляд Дамблдора. Голубые глаза за стёклами-половинками отчего-то уже не казались сверкающими.       — Вы знаете, почему.       Директор не отвечал. Он любил вести себя подобным образом — просто смотреть на сидящего перед ним долгие, долгие минуты, почти вечность — как ощущалось под подобным-то взглядом. Он смотрел и невольно пробуждал во всяком желание покаяться во всех смертных грехах, молить о прощении и втором шансе, о великодушии и милосердии.       Гарри Поттеру было не о чём молить. Не о чём и ни к чему.       — Ты изменился, — наконец произнёс Дамблдор.       — Нет. Я просто перестал притворяться, что есть другой способ.       Вновь встретив взгляд своего прежде трепетно любимого наставника, Гарри неожиданно понял — Альбус Дамблдор его боялся. Поттер больше не был героем в его глазах. Он стал угрозой.       Готовясь к последнему бою, Гарри, по обыкновению, вернулся к рукописи:       «Я почти всё исправил.       Крестражи уничтожены — сегодня же Волдеморт будет мёртв.       Сириус жив.       Это хорошо. Вот только…       Сегодня Гермиона назвала меня монстром.       Рон не смотрит мне в глаза.       Я сделал это ради них.       Почему они не понимают?       Я не жалею.       Но…       Возможно, было бы проще, если бы я мог.»

***

      Последняя запись перед началом очередного цикла:       «Я ошибался.       Убийство Квиррелла не принесло мне — нам всем — ничего, кроме бессмысленного раскола между мной и теми, кого я так хотел спасти.       В этот раз я попробую иначе.       Я снова буду тем героем, которым они так хотят меня видеть. Просто умнее. И сильнее. Но всё ещё чистым знамением Света.       Даже если это не сработает.       Даже если мне придётся снова смотреть, как они умирают.       Я должен попробовать.»       В прошлых жизнях Гарри либо позволял Сириусу умереть в страхе нарушить ход событий, либо убивал Беллатрикс до её рокового заклинания. Теперь он решил был «правильным», верно? Значит, он должен был спасти его «чистым» способом — без убийств (мысль просто не идти в Отдел Тайн не была рабочей — Гарри уже проверял; так менялся ход, но не менялась суть).       Он ворвался в Отдел Тайн раньше времени, оглушил Беллатрикс и крикнул, вытаскивая Сириуса за руку:       — Беги!       — Но она ещё—       — НЕ СЕЙЧАС!       Они смогли. Они вырвались. Кажется, победа.       Ему позволили верить в это ровно неделю. Именно столько понадобилось Беллатрикс, чтобы найти и поймать их — их, как Сириуса и пришедшего ему на подмогу Люпина.       Она убила их. С удовольствием, с наслаждением. Гарри видел тела. Это даже близко нельзя было назвать быстрой смертью — о нет, она была долгой, очень долгой. Он знал.       Гарри стоял над их телами, подброшенными как насмешка, и понимал:       «Если бы я всё же убил её тогда, в Министерстве… Они были бы живы».       Запись после похорон:       «Я пытался.       Я действительно пытался.       Но мир не становится добрее лишь от того, что я играю по его правилам.       Сириус мёртв.       Ремус мёртв.       А Беллатрикс смеётся.       Я ненавижу её       Я ненавижу себя       В следующий раз я не остановлюсь на оглушении.»       Он не знал, как это произошло. Тем не менее…       — Ты думал, я не пойму? — тихо шипел Тёмный Лорд, прижимая палочку к его горлу посреди Запретного леса. — Ты возвращаешься снова и снова… Но никогда не побеждаешь. Ничтожество.       Гарри хотел ответить. В конце концов, как минимум в своей самой первой жизни он победил Волдеморта. Да и потом… Пусть было хуже, но… Однако он не успел сказать ничего — так и застыл с приоткрытым для новой фразы ртом.       Проклятый, проклятый зелёный свет.       Перед смертью он видел лишь трупы друзей — снова. Они проиграли из-за его нерешительности.       Первым, что он напишет, проснувшись вновь, станет:       «Милосердие — это роскошь, которую я не могу себе позволить.       В следующий раз я буду эффективен.       Даже если они назовут меня монстром.       Лучше монстр, чем ничтожество.»

***

      Десятая жизнь ознаменовалась чем-то кардинально новым для него.       — Где пророчество, мальчишка? — смех Беллатрикс звенел, как разбитое стекло.       Гарри не ответил. Он уже знал, что Сириус не захвачен, что тот придёт позже лишь для того, чтобы «спасти» крестника.       Но, честно говоря, Поттер просто так устал терять его.       — Круцио, — прошептал он.       Беллатрикс рухнула оземь, как подкошенная, как сломанная жестоким ребёнком кукла. Она упала с глухим стуком, скорчившись на ледяном мраморном полу. Гарри смотрел, как она скребёт ногтями по этому мрамору и не издаёт ни звука — очевидно, женщина выработала некоторую толерантность к данному заклятию. Что вполне логично, учитывая, кто её хозяин.       Гарри Поттер впервые с первой жизни ощутил удовлетворение.       Возможно, зло вполне можно побеждать злом. Это имеет смысл. В конце концов, всё ради общего блага.

***

      Четырнадцатая жизнь не особенно отличалась от тринадцатой или пятнадцатой. Гарри уже давно не помнил, каким был когда-то в прошлом. Теперь всё, что было в нём — расчёт и безупречная, методичная жестокость. Никакой ярости, никакой ненависти, никакого удовольствия. Только стремление к цели и необходимая для её достижения доля жестокости.       Подвал заброшенного дома в Годриковой Впадине как нельзя лучше подходил для всех его целей. Гарри начал оптимально использовать все возможные ресурсы ещё с пять жизней назад — в том числе тот дом, который прежде решался разве что навестить, словно бы не принадлежит он ему.       — Темпус, — бросил он безразлично.       В воздухе загорелось «3:17». Они немного задерживались. Что ж, не беда.       Раньше этот подвал выглядел иначе. Он довольно неплохо сохранился со времен проживания тут Лили и Джеймса. Сейчас же Гарри приспособил это помещение под свои нужды. Давно уже. За это время стены успели пропахнуть плесенью и мочёной кожей. На полу навеки застыли старые бурые пятна — попросту въелись в надёжный камень — он и не помнил, когда оставил такой след впервые.             Гарри сидел на стуле, склонившись над связанным мужчиной. Это был Августус Руквуд — Пожиратель, знающий местонахождение очередного крестража. Частенько Риддл был достаточно хитёр — каким-то образом, — чтобы перепрятать свои «сокровища», словно бы чуял, словно бы из жизни в жизнь сохранял воспоминания с того раза, когда умудрился узнать о перерождениях Поттера.       Руквуд уже отдыхал без мизинца: тот был крайне аккуратно отрезан «Диффиндо» 47 минут назад — идеальный разрез. Ну. И без нескольких ногтей заодно.       — Повтори, — сказал Гарри. Голос его был ровным, словно бы у хирурга, склонённого над операционным столом.       — Иди… к чёрту…       Гарри кивнул. А затем без лишних слов взял чужую руку, прижигая рану «Ферула Игнис». По помещению разошёлся уже приевшийся запах горелой плоти. Руквуд не кричал — Поттер временно заморозил его голосовые связки. Так было проще.       — Где крестраж? — повторил Гарри свой вопрос, вновь снимая проклятие временного онемения — уже не Силенцио, нечто куда более совершенное. Идеальное для пыток.       И всё же в ответ Поттеру досталось лишь молчание.       Тогда Гарри уже не кивал — только на миг задумчиво прикрыл глаза, будто бы где-то в голове помечал очередной пункт воображаемой «галочкой». Затем он достал пузырёк с прозрачной жидкостью — его собственная разработка, его гордость, как ответ всем убеждениям Северуса Снейпа. Почти как «Веритасерум», только вместо повышенной честности вызывает гиперчувствительность нервов — да, было бы проще дать пленнику, собственно, саму сыворотку правды, да вот только у всех сотрудников Отдела Тайн (одним из которых и был Руквуд) был на неё клятый иммунитет. Проблемные ребята.       — Это не яд, не беспокойся, — спокойно пояснил Поттер. — Просто кое-что, что позволит нам ускорить процесс.       Гарри ловко раздвинул веки Руквуда и мигом после капнул чётко отмеренное количество вещества на чужой глаз.       Пленник задёргался в попытках воспротивиться, но у него, разумеется, ничего не выходило — даже лишний звук издать.       — Сейчас ты почувствуешь каждую каплю крови в своих венах. Каждый удар твоего сердца будет казаться тебе чем-то большим, чем сердечный приступ. И когда я коснусь тебя…       Выждав пару секунд в тишине, Гарри не сделал ничего особенного — лишь ровно провёл пальцем по чужой оголённой груди.       Руквуд выгнулся так яро, как никогда прежде. Его колотило, прошибало судорогой. Распахнутые в ужасе глаза наливались кровью. Да. Куда эффективнее, чем Круцио.       — Где. Крестраж? — вновь повторил Поттер, сделав очередной взмах палочкой сразу после того, как риск нечеловеческого воя боли остался позади.       Тишина. Если бы Руквуд вновь отказался говорить — Гарри бы не удивился. В конце концов, большая часть главного состава Пожирателей — крепкие ребята. Всегда такими были. Поэтому он припас немало способов убедить пленника в необходимости откровенного разговора.       Поттер обдумывал, стоит ли использовать именно следующий по плану способ. Или, быть может, перескочить на парочку вперёд? Для надёжности.       Вдруг Руквуд кивнул — наконец-то он был согласен говорить. Это хорошо. Потому что Гарри, честно говоря, уже устал.       Он нейтрализовал зелье парой ловких движений — естественно, противоядие им тоже было создано. Можно было бы и не тратиться так, однако ему нужна была чёткая речь, чего можно было бы не ожидать, если бы каждое движение пленника продолжало бы причинять ему неземную боль.       — В… в Руквуд-мэноре… За зеркалом в кабинете…       Гарри встал.       — Спасибо, — безразлично ответил он. — Авада Кедавра.       Этот ядовито-зелёный свет уже давно не пробуждал в нём никаких эмоций. Не важно, исходил ли он от его собственной палочки или же от палочки врага. Смерть давно — целую вечность назад — перестала его пугать. Теперь для Гарри Поттера смерть собственная стала лишь сигналом к смене плана, а смерть чужая… Что ж? Лес рубят — щепки летят.       Гарри потратил ещё минуту на то, чтобы хорошо протереть руки. Те, конечно, и так были чистыми, но это больше психологическое — пытки ему были отнюдь не в наслаждение. Наконец можно было направляться к выходу.       На пороге он вдруг остановился — вспомнил:       — А, да. Эванеско.       Труп исчез, словно бы и не было здесь ничего. Как удобна была магия.       Он не проверял, правду ли сказал Руквуд — ему это едва ли было важно. Мало кто умудрялся лгать при таком уровне воздействия. Однако даже если ему сообщили ложь — что ж, он просто вернётся и начнёт сначала.

***

      Он не был ни героем, ни мстителем; он не мессия — он стратег. И если для победы нужно было сжечь половину волшебного мира — он сделает это без сожалений.              Запись перед поступлением в Хогвартс:       «Цель: ликвидация Волдеморта до 1995 года.       Методы: любые.       Ограничения: нет.       Жертвы: приемлемы.       Мораль: неактуальна.       Начало операции завтра.»       Он больше не писал дневник — теперь это стало отчётом. Систематичность и только. Контроль, отслеживание и планирование.       В его словах больше не было места даже жалким оттенкам чувств. На страницах его записных книжек уже не появлялись жалобы, признания или записи о кошмарах. Всё это было несущественно. У него была цель — и он к ней шёл.       Так, Гарри не ждал, пока Квиррелл найдёт Волдеморта.       Он пробрался в волшебный мир в нужный день и поджёг Кабанью голову ночью 31 октября, убедившись, что его цель находится в заданном месте.       Позже сообщат, что среди погибших был сгоревший заживо Квиррелл, неясно как оказавшийся внутри и непонятно, отчего не сбежавший, Фенрир Грейбэк, а также трое случайных посетителей. У одного из них буквально на днях был праздник по поводу рождения дочери. Мило.       Гарри даже не проверял, выжил ли кто-то. Ему было достаточно убедиться, что Квиррелл мёртв.              В этот раз он не сближался с Роном и Гермионой. Вместо этого:       — Подсадил Драко Малфоя на зелье зависимости в целях шантажа Малфоя-старшего.       — Несколькими манипуляциями заставил Северуса Снейпа следовать его требованиям.       — Убил Питера Петтигрю в первую же неделю после попадания того в газету и оставил тело.       Результат его удовлетворил:       — Сириус был оправдан.       — Снейп работал на него.       — Дамблдор вновь начал его подозревать, но Гарри подбросил ему фальшивое пророчество, чтобы отвлечь.              Гарри также не ждал битвы в Министерстве. Он:       1. Нашёл все крестражи за два года, в качестве вспомогательного инструмента используя уже отработанные методы пыток и тёмные заклятия.       2. Подставил вернувшегося благодаря Гиббону Волдеморта — заманил его в ловушку под видом «переговоров» (тот, конечно, не собирался ни о чём договариваться, но с чего-то взял, что сам Гарри этого безусловно хочет, а потому появится и станет простой целью).       3. Взорвал всё здание, обозначенное как место встречи, с помощью сотни бочек пороха драконьей крови.       После выполнения плана погибли:       — Волдеморт.       — Двадцать семь случайных волшебников (включая нескольких детей — и это неплохо, они были лишними свидетелями).       Гарри даже не моргнул. Просто статистика.       После победы Дамблдор вызвал его на очередную беседу.       — Ты стал тем, с кем боролся, — сказал тогда старый директор.       — Нет, — безразлично ответил ему Гарри. — Я стал тем, кто победил.       Он убил Дамблдора тем же вечером — «на всякий случай».

***

      В следующих жизнях он разрабатывал различные варианты победы, пытаясь выявить наиболее оптимальный. В один из подобных экспериментов Дамблдор вновь вызвал его к себе.       — Ты изменился, Гарри, — старик уже давно смотрел на него без привычной когда-то в прошлом теплоты. Это было даже лучше. Меньше проблем.       — Я стал эффективнее.       — Ты начал играть по их правилам, — скорбно покачал тот головой.       — Их правила побеждают, — не убеждение, не попытка чего-то добиться. Просто сухая констатация факта.       Директор вновь замолчал. Его любимые паузы, направленные на пробуждение чувств у собеседника, давно перестали работать на Гарри Поттере.       — А что, если я скажу тебе, что есть другой путь?       Гарри издал сухой смешок.       — Я пробовал. Больше, чем вы могли бы сосчитать. Это не работает.       «Добра» никогда не существовало в реальности. «Свет» всегда был только физическим явлением, не наделённым моралью или принципами. Гарри не волновали заблуждения народа. Его волновал только результат.

***

      — Ты хотя бы считаешь нас своими товарищами, Гарри? — с лёгкой дрожью в голосе спросила его Грейнджер.       Он смотрел на неё несколько мгновений, ничем не отвечая на заданный ею вопрос. Абсурдный вопрос. Он смотрел на неё и видел страх. Видел преданность. Что было самым ужасным в том, чтобы бесконечно возвращаться к началу? Перестать ощущать ценность жизней? Что ж...       В этот момент Гарри осознал, что эта мысль ужасна лишь с точки зрения морали. А мораль он давно оставил позади.       — Вы — необходимые инструменты, — ответил он ей. — Как и я.