С брусникой

Здесь всё было хорошо. Несоответствующая его вкусу, но устраивающая Сергея музыка доносилась из-за приоткрытых дверей спальни. Что-то явно отдаленно знакомое, слышимое им в пол-уха лет так десять назад. Оттуда же комнату заполнял приятный запах скворчащих на блиннице оладьев. Олег часто с утра делал их, они ему нравились, так же как и нравились Сергею. Он ощущал себя чуть ли не в раю, под легким одеялом с раззанавешеными панорамными окнами, открывающими вид на Питер с высоты сорокового этажа. Внизу рыже-серыми пятнами отпечатывается город. Осень нынче теплая. На грани слышимости скрипнула дверь, Сергей выглянул наружу, посмотрел в сторону кухонного островка и почему-то застыл, заметив чужую спину. В голове резко возникло ощущение, что он соскучился с такой силой, словно они не заснули вчера в одном доме и не проснулись сегодня там же. Словно Олег не стоит сейчас на кухне с наушниками-вкладышами, слушая какой-то популярный в их подростковое время рок и не переворачивает деревянной лопаткой подрумянившиеся блинчики. Словно играющую в наушниках музыку Сергей слышит слишком громко. Он, кажется, даже помнит, как Олег заслушивал эту песню до дыр, когда они были ещё студентами, но не может вспомнить ни исполнителя, ни названия. В любом случае, они его уже тогда не интересовали, а сейчас и подавно. Интересовал его в условиях данного интерьера только Олег, который явно его ещё не заметил. Подавив абсолютно ребяческое желание аккуратно подойди сзади и резко положить руки на крепкие Олеговы плечи с намерением напугать, Сергей всё же просто тихо, но всё равно как можно более незаметно подошел к столу. Пожалуй, с Олегом, который уже не просто крупноватый подросток, а наемник с до зубного скрежета отточенными рефлексами, которые — Сергей понимал. — могут сработать в результате такой шутки вообще не в его пользу, так прикалываться реально не стоит. Сергею даже жалко, такой момент упущен. — С чем оладьи будешь? — Сергей вздрогнул, а потом выдохнул. Напугал. — Давай с сметаной, — он наконец отодвинул стул и сел за стол. Глупо было думать, что он сможет пройти (и уж тем более подойти вплотную) незамеченым. Если бы с Олегом такое сработало, то врядли бы тот дожил до своих лет, не померев от ножа в глотку и пули в голову. Сергей вкурсе, что Сирия никого не щадила. Даже Олега, который вроде и не сильно изменился ни внешне, ни внутренне, но что то неуловимо в нём поменялось в этих боевых точках. Зато его Олег, которого он знал почти всю свою жизнь, теперь здесь, с ним, печет оладьи на кухне в полной безопасности на одной из самых верхних квартир небоскреба. Небоскреба, который принадлежит ему, безопасность в котором тоже принадлежит ему, потому что он может позволить себе и безбедную жизнь для них двоих при том, что ещё на пару таких небоскребов хватит. Сергей улыбнулся, наблюдая за тем как горячие оладьи приземляются на тарелку, как Олег выкладывает рядом сметану. Самую обычную, какую они знали во времена студенчества. Добавляет сверху ягод, — вроде брусники, Сергей отсюда точно не видит. — и поворачивается к нему довольный, ставит тарелку с поднимающимся паром сладким и кисловато-нежным ароматом. Всё же это брусника — понимает он, хотя на тарелку так и не смотрит. Он видит Олеговы глаза — тёмные, какими он их и помнил. Вдруг он вскидывает руку и хватает удивившегося Олега за предплечье, не отпуская продолжает всматриваться в чужое лицо. В груди возникает чувство дежавю и становится как-то пусто внутри. Он вдруг вспоминает что ему снилось. Вспоминает неловкое и щемящее сердце прощание, чужое молчаливое, но висящее в воздухе обещание вернутся. Внезапное возвращение в момент сильнейшей апатии и нежелания двигаться и существовать вообще. Прямо чудо какое-то, — кисло думает теперь он. — не иначе. И тут у них всё странно-хорошо, пусть и не так, как в фантазиях, но он не жаловался, рад уже тому, что есть. А потом появляется псих, решивший выжечь весь мусор в Питере дорогущими огнеметами и маской с птичьем клювом, под которой оказываются те самые Олеговы темные глаза. — Серый, ты чего? Сергей чувствует себя так, будто Чумной Доктор только что выжиг ему внутренности. — Ты же умер, Олеж. Волков смотрит на него с недоумением. — Я видел. И свидетельство о смерти и дело, которое притащил этот Гром. Ты умер в Сирии. Его губы тряслись и он продолжал смотреть на Олега сверкаюшими бирюзовыми глазами вопрошающе. Будто требовал, — нет, просил, если не умолял. — ну скажи, что я ошибся, что это всего лишь сон, что всего этого не было, что это правда ты и ты здесь, живой. Но Олег молчал и от этого молчания в глазах плыло, а затем резко стало темно. А в следующую секунду, когда он открыл их, то было светло так, будто кто-то хотел выжечь ему сетчатку, а в голове копошились общажные тараканы. Рыжеватые такие, мерзкие и доставучие. Сергей было подумал, что они потихоньку пожирают его мозг, если бы не знал что в самом мозге нет нервных окончаний, а значит болеть так не может. Значит они пожирают что-то другое. Если бы он верил в Бога, то наверняка бы решил, что пожирают сейчас его душу и совсем скоро от него самого останется лишь пустая безжизненная оболочка, и пусть он невесело усмехнулся, но в Бога он не верил, так что оставалось только пытаться пошевелить конечностями, терпя пульсирующую головную боль везде где только можно. Была лишь одна правильная мысль — нужно что-то делать, пока не стало хуже. Рука номер раз схватилась за шероховатую поверхность, кажется, дивана. Рука номер два попыталась заслонить глаза от бьющего по зрачкам света. Ну а руки номер три, — недовольно понимает Сергей. — у него нет, так что остается только привыкать к свету и оглядется, чтобы понять что ему делать в условиях, где он оказался, дальше. А условия не так уж и отличаются от тех, где он был две секунды тому назад. Только вместо кухонного островка — кабинет. Вместо оладьев — пустые бутылки. Вместо теплой осени за панорамным окном — прохладное лето. А вместо с довольством, а затем недоумением смотрящего на него Олега — валяющийся с рассеченным лбом на полу Игорь Гром. Сергей понимает. Глубоко вдыхает, унимает дрожь в теле, но понимает. И старается принять реальность так, как она есть. Даже если ему не хочется в ней находится ни секунды. Нужно просто запретить себе думать и о тепле, исходящем даже больше изнутри и о гребанных оладьях с чертовой брусникой и магазинной сметаной. — Ну же, тряпка, помоги мне. Сергей резко поднимает голову и ему кажется, будто он смотрит в кривое, разбитое, а затем заново собранное зеркало. Птица стоит с другой стороны и смотрит на него горделиво, явно свысока, уверенный в собственной силе и превосходстве. А Сергей тем временем стоит в распахнутом, слезающем с плеча халате, еле держась на ногах, упираясь рукой номер раз о спинку дивана, в то время как рука номер два потирает глаза. — Или будешь ждать, пока наша принцесска раскроет глазки, а ты пока пожаришь яичницу с беконом или испечешь блинчиков, чтобы как проснется попить с ним чай, пообсуждать погоду и попросить не садить тебя за решетку за то, что сжег заживо пару-тройку отбросов, — отражение с другого конца комнаты насмешливо дернуло уголками губ. И он жалеет, что руки номер три у него всё ещё нет и кинуть в сторону кривого не-Сергея ничего тяжелого и стеклянного, например валяющейся у ног бутылки, он не может. От его голоса голова раскалывается только сильнее, а тараканы дожирают то, что осталось. — Я всё с-час сделаю, — шипит, сжимая переносицу, не-Птица. — Только заткнись. Птица поднимает бровь, молча наблюдая. Сергей, шатаясь, подошел к всё так же валяющемуся Грому, опустился рядом и прижал пальцы к шее, проверяя пульс. Живой, — он облегчённо выдыхает. — так будет гораздо проще. А потом хватает за локти, оттаскивает к дивану и подходит к сейфу за картиной Боттичелли, вводя код трясущимися руками с первой попытки. Двери раскрываются, являя свету темный внушающий трепет и страх в души тех самых отбросов костюм Чумного Доктора. К которому сам Сергей ощущает лишь сжимающую сердце тоску. Всё таки это был не Олег. Олегу никогда бы не пришла в голову такая поистине Разумовская идея. Поэтому и Чумным Доктором тот быть не мог, как бы Сергей не пытался себя обмануть. Птица оказывается прямо перед его лицом, таращится своими янтарными глазищами и угрожающе шипит: — Ты кто, блять, такой?! Вопрос, казалось бы, лёгкий, но застает врасплох и Сергею кажется, что он не может на него ответить. По крайней мере правильно. Поэтому он лишь в ответ буравит Птицу ответным бирюзовым взглядом, вкладывая в голос как можно больше твердости, компенсируя её отсутсвие в трясущихся конечностях: — Отойди, нам надо от него избавится как можно скорее. Птица послушно, дёрганно отшатывается, находясь в каком-то непонятном шоке. А затем до него доходит и он кивает, улыбается, злится и, судя по всему, ещё и обижается. — Значит мы ещё расщепились, вот ну просто чудесно, Серёжа, просто-блять-великолепно! — последнее Птица выплёвывает злобно. — Этот кусок вонючей ссущейся под себя половой тряпки не смог ещё раз закрыть воспоминания о своем дохлом Оле-же-ньке, поэтому решил просто разделиться, привести к нам в голову кого-то третьего, пиздец! Сергей смотрит на него как на сумашедшего, хотя очевидно сумасшедшим был сам. — Ну вот что ты так на меня смотришь, не мог знать этот идиот пароль от сейфа, а ты какого-то черта знаешь! — у Птицы чуть ли не истерика. — Знаю, — тупо смотрит он на Птицу и вдруг сам понимает, о чем тот говорит. Загадка кажется простой и сложной одновременно. Пазл в черепной коробке шевелится, стыкуется кое-как, детали ломаются в попытках встать на место, но как ни старайся всё равно отказывается складываться в единое целое, давать ответ на вопрос, который не получалось даже сформулировать. В нём в самом деле что-то изменилось на фундаментальном уровне, было выдернуто с корнем и поделено на три. Он не чувствовал пожирающей внутренние органы кровожадности, злости и жажды мести всему миру, так же как и не чувствовал сжимающей череп скулящей тревожной беспомощности, жалости и ненависти к себе одновременно. Как будто в нём стало пусто так, что можно было наконец заполнить себя внутри через следующий глубокий вдох чистым кислородом. Это чувство ему понравилось. — Я тут сам справлюсь, уходи и не ори, — говорит он Птице. Если раньше Птица был в легком шоке, то сейчас он конкретно ахуевает: — Уходить? Сам справишься?! Так я тебя и пустил, хуй знает кто ты и что планируешь наделать, нам… — Птица поправляется, недовольно хмурясь. — Мне не нужны проблемы. Сергей уже готовился закрывать уши, голос отражения скрипел наждачкой по металлу и ему казалось, что он скоро просто не выдержит и запихнет ему что нибудь в рот. — Ладно, оставайся, но заткнись, прошу тебя! Иначе и у тебя и у нас в частности начнутся проблемы, пока Гром тут лежит как пороховая бочка в крематории. Птица всё же сжалился и стал лишь немигающим взглядом пристально смотреть за каждым шагом новоиспеченного Сергея. Вот рука номер раз стаскивает с Игоря Грома верхнюю одежду, вот рука номер два натягивает на него сначала один бронированный ботинок, потом второй. Потом третий, — почему то сейчас эта мысль кажется смешной и он тихо хрюкает, всё-таки до того как вырубиться он явно перебрал. Птица до того молча наблюдавший, присвистнул и приблизился, смотря на Игоря с переполняющим его злорадством и одобрительно похлопал Сергея по спине. — Прекрасная идея, Серёжа, хочу реализацию этого пиздеца поскорее увидеть. Раздражающий скрип по голове от голоса Птицы он ощущал уже более притуплено, но от его близости Сергея все равно передернуло. Он будто физически ощущал чужие эмоции и мысли, при этом не считая их чужими, будто комок напряженных нервов не представлял из себя обособленное самостоятельное целое, а было просто отдалённой, но всё ещё соеденённой с другими структурами частью него. Скорее всего так всё и было и легче от этого не становилось ни на грамм. Он правда не хотел всё это ощущать, особенно сейчас когда мозги были в фарш. — Мы сейчас возьмём его с собой и оставим на пылающей крыше следующей нашей жертвы, — отойдя от Птицы на некоторое расстояние, Сергей натаскивает на разбитую, но всё ещё дышащую мусорскую бошку шлем с птичьем клювом. — Не жертвы, Серёж, — не соглашается Птица. — Они не жертвы, они грешники. Сергей хмыкнул. Что-то в Птице ему всё-таки нравилось. *** Об Олеге он не думает — на данный момент это его самая рабочая схема сохранения морального состояния в относительной стабильности. Он не позволяет себе страдать, оплакивать, смаковать свое (не такое уж на самом деле и) одиночество — для нормальных людей решение заранее проигрышное, но Сергей нормальным не был так что всё это даже работало. Вот он находясь в своем кабинете мониторит новости о Чумном Докторе. Отрубиться и ни о чем не думать хочется так, как, казалось, никогда прежде. Но он лишь нервно всматривался в разные каналы и трансляции, ожидая поимки лже-ЧД в лице Игоря Грома. Птица мельтешит неподалеку, всматриваясь в открытые на огромном экране окна пристальнее самого Сергея. Хочет увидеть развязку этого пиздеца. Сергей его веселья не разделяет — слишком устал и хочет чтобы проблема в лице Игоря просто поскорее изжила себя и он со спокойной душой пойдет спать, лишь бы не находиться в этой реальности дольше необходимого. Птица чувствует его мысли, а потому веселье в глазах застывает, а сам он поворачивается к Сергею со смесью осуждения и обиды. — Мы здесь имеем собственную империю, исполняем мечты и желания, надежно хранившиеся с детства, ты можешь получить себе любого мужчину какого захочешь, поехать в любую страну какую выберешь, — Птица стоит рядом и серьёзно смотрит на него сверху вниз. — Но ты продолжаешь страдать по другу детства, на которого у тебя стоял лет с четырнадцати — вот серьёзно? Оглянись вокруг — ты чуть ли не в раю на правах Бога, а всё равно цепляешься за того, кого уже нет и будет. Сдался тебе этот Олежа? Сергей сжимает зубы, на Птицу не смотрит, смотрит перед собой — на экран с изображением пылающего здания. Не думать, не думать, не думать. — Наш любимый тряпка видимо вернулся, — Птица зло скалиться. — Что, тоже сутками напролёт шевелится не будешь, пытаясь нас убить, пока я не обращусь в твоего любимого Оле-жу, лишь бы ты встал и наконец соизволил пожрать? Сергею не хотелось признавать, что Птица был прав. Птица появлялся в худшие для Сергея времена, когда он уже просто был неспособен выносить зажимающую в тиски беспомощность и отчаяние и, пусть и помогал в самом деле не существовать какое-то время, вытесняя собой, забирая контроль над телом и жизнью, легче не становилось. И, раз уж Птица всё ещё здесь, то не так уж и он был неправ касательно Сергеевских депрессивных наклонностей. Вот только теперь он не чувствовал того самого отчаяния и тоски, с которыми считал, что не смог бы справится самостоятельно. Было правда тяжело, но позволить Птице себя вытеснить он не хотел. Новое состояние внутренней тёплой, заботливой пустоты вселяло в него пусть и слабую, но всё равно уверенность, что он справится. Пусть даже сам пока и не понимал, зачем ему справляться. — Такого не будет. Я выдержу, — Сергей не понимал кого больше сейчас пытается успокоить: Птицу или себя. Хотя Птица всё равно ему не поверит. Тот хотел было что-то возразить, затеять спор, не имеющий никакого смысла, но экран новостных лент вдруг вспыхивает важным обновлением — Чумного Доктора поймали. Птица разом забывает о Сергее и довольно ухмыляется. Представление вышло просто чудесным и Гром будет упечен за решетку — о чем ещё можно мечтать. Сергей выдыхает, он бы и порадовался и даже бы закатил вечеринку для себя одного (или их двоих, если бы это было возможно), но усталость разом накинувшаяся на него после сброшенного с поимкой лже-ЧД напряжения оставила ему лишь тихое облегчение. Он прикрыл глаза, наслаждаясь внутренней пустотой и где-то на грани сознания ощущающимися удовлетворением. Изнуренное эмоциями и переживаниями сознание плывет, мысли путаются и плетутся нитями в странные картины, голова становится тяжелой и Сергей расслабляется, позволяя мареву затянуть его глубоко в себя, подальше отсюда, от восторженного Птицы и зло смотрящего на него с огромного экрана Грома. Туда, где всё было хорошо. *** Черная непроницаемая плёнка перед глазами тускнеет, мутные сюжеты стягиваются в одну линию и оставляют перед взором вполне осознанную картину: темные глаза смотрят на него обеспокоенно, его собственная рука сжимает чужое предплечье. Не чужое, — думает про себя. — Олегово предплечье, его. Олег тут, здесь, рядом — понимает он с облегчением. Внутренняя пустота заполняется мягким теплом, Сергей разжимает пальцы на напряженном предплечье, а потом смотрит на Олега так же тепло как ощущает себя рядом с ним. — Извини, что напугал, — он взял Олега за руку и сжал пальцы, улыбнувшись — Кошмар приснился, Олеж, очень страшный. Олег с пониманием выдохнул, уже привык к подобным периодически выкидываемым Серёжей вещам. Бывали и хуже, — думает он. — Надо отдыхать больше, а не забивать себя всего встречами с инвесторами, как ты последние пару дней и делаешь, — Олег смотрит на него расслабленно, успокаивающим жестом поглаживая шероховатую щеку большим пальцем. Сергей почти плавится, Олежины пальцы обжигают кожу, пробуждают желание ластиться, подставляться прикосновениям и трогать в ответ. Он тянет Олега за руку выше запясться, заставляя наклонится и опереться другой рукой о стол, пока сам нетерпеливо впивается в Олеговы губы. Олег не теряется, отвечает, сжимая своими сухими губами Серёжины, но спокойнее, медленнее, без напора и бьющего ключом желания целиком впечатся в человека напротив. Пальцы придерживают колючий подбородок, продолжая поглаживать скулу. Когда Сергей пытается проникнуть в чужой рот языком, Олег, придерживая подбородок, резко отстраняется. — Ешь оладьи, Серый, пока не остыли, — он довольно улыбается одними губами, а потом похлопав по плечу, отходит, чтобы положить порцию оладьев и себе. Сергей недовольно провожает его взглядом, пока не улавливает запах оладьев с брусникой и сметаной и тут же утыкается вниманием в тарелку, а живот тут же урчит, заставляя Олега усмехнуться «Я же говорил». — Я бы и тобой наелся, — больше из желания хоть что-то ответить говорит он, уже захватывая вилкой оладушек и обмакнув его в сметане с наслаждением отправляет в рот. — Зубы сначала почисти и щетину сбрей, потом наешься. Сергей показательно закатил глаза, а потом, делая вид что его не слышал, продолжает уничтожать оладьи. Очень вкусные, к слову.