Незнакомец.

***

1

Шаги по снегу отдавались сухим хрустом. Тяжёлое дыхание образовало в холодном воздухе горячий пар, что в скором времени испарялся и исчезал прочь. Одинокий мужчина шёл по безлюдной улице спящего ночью города. В далеке, подмигивая, горел один единственный фонарь, что слабо освещал пустую дорогу. Идущий мужчина выглядел как бледный человек лет двадцати пяти, с чёрными как смоль волосами и пустыми глазами, в которых казалось можно утонуть, будто бы они были бездной. Нескончаемой и безнадёжной бездной, в которой нет ни света, ни чувств, лишь бескромешная тьма. Его бледное лицо, было даже немного похожим на больное, но вытянутое и не вызывающее неприязни. Ровный нос и ели видные губы, хотя они не были тонкими, даже наоборот. Это было так иронично... Он схватился за грудь и резко остановился. Сердце кровью обливалось, оно вновь зажило у него и расцвело словно давно завянувший бутон цветка. В сердце вдохнула любовь вторую жизнь, крася то новыми неизведанными красками сильной любви. Болезненной любви, что постепенно убивала мужчину. Приятное чувство — умираешь, но хочешь почувствовать вновь. Он приобрёл зависимость. Сильную. Каждый день, и каждую тёмную ночь, сквозь тёмные заснеженные проспекты, хрипло дыша, тот шёл через холод лишь к одному дому. Лишь к одному заветному и желанному дому, никакой другой он видеть больше не хотел. Дорога его была недолгой, но для него словно тысяча миль, пройденные только чтобы увидеть его лицо. Любовь у мужчина была больная и пугающая. Каждую ночь, он пробирался на крышу голубого домика, относительно небольшого и немножко старого. Взбирался по скрипучим плитам и бренно смотрел в окно второго этажа, в поисках своего любимого. Только чтобы увидеть лицо мальчика лет двенадцати, в потрёпанной домашней пижаме, с слегка запутанными голубыми волосами, укрывающегося тёплым одеялом. С его приоткрытой губы, текла тоненькая нить слюны, неторопливо стекая на подушку. Мужчина рад был примечать каждую черту лица мальчика: от каждой родинки, до каждого волоска. Любоваться трепетно дрожащими ресницами. Такими же голубыми как волосы и такими же запутанными. Иногда думать: «какой бы могла быть на ощупь его кожа? А какая она у него внизу? А в зоне паха? А какие на ощупь его бёдра?...» Так хотелось прикоснуться к нежно малиновым, ещё совсем молодым мальчишеским губам. Пригладить, лечь рядом и обнять, пожирать его и наслаждаться вкусом его сладкой крови. Вспороть его впалый живот, попробовать на вкус органы. Выколоть глазные яблоки... Мысли, были сладки как мёд. Бледное лицо мужчины искривлялось в слабой ухмылке, незамысловатой, с виду простой, но таящей в себе множество желаний. По телу пробежался приятный до жути озноб. Внизу становилось так туго, а держать своё сердечко в руках он уже был не в силах. Эрекция давала о себе знать, было трудно сдержаться. Мужчина после любвовния мальчиком, слезал с крыши и шёл к себе домой нервным шагом. На ватных ногах вываливался в дом и обесилено сваливался на кровать. С бёдер быстро слезало нижнее бельё. Руки брались помогать снять пленное возбуждение снизу. Дыхание становилось таким сбитым, таким не ровным и прерывистым, только при маленькой фантазии о детском теле под ним. О том что он бы мог хотя бы притронутся к нему и насытится... Наесться спустя столько лет мучительного голода, что не давал совершенно никакого покоя. Влажные фантазии опьяняли разум, делая его совершенно размякшим и несообразительным, но уступал место фантазиям, что не отпускали мужчину. Наконец-то кончить, под воображаемый стон мальчика было лучшим ощущением, но ещё более лучшим было бы почувствовать его рядом. Под собой и таким же смущённым. Таким же... Беспомощным и избитым. Чтоб по его губе стекала кровь и стекала дальше по шее, а потом на белоснежную подушку, пачкая её в слезах и крови мальчика.

***

2

Над городом плыли хмурые тучи, сквозь которые не проникал ни один луч солнца. Одномастые, совершенно одинаковые облака, не вызывающие никакого интереса. Холодный зимний воздух проскакивал по скрипящим ржавым калиткам и качал сухие ветки деревьев. Гамбол нехотя скинул с себя одеяло и на ватных ногах поплёлся в ванную. Мальчик встал только из желания справить нужду, ведь иначе он пролежал бы в постели ещё долго. Ноги нехотя ковыляли по синему ковролину, крошки с которого так и наровили прилипнуть к пятке. Гамбол дёрнул ручку ванной комнаты и зашёл внутрь, непонятно зачем запираясь. Вместо обычной оживлённости, в голубом домике царила гробовая тишина, прерываемая тихим тиканьем настенных часов и непрерываемым гудением холодильника. Обычно такие столь незначительные звуки не слышно, однако когда в доме стало так одиноко и так уныло, начинаешь замечать такие вещи. Мальчик справив свою нужду, нажал на слив бочка. Звук сливающейся воды, был непривычно громким, в царящей дома тишине. Пытаемый скукой, это заметил, но не придал особого внимания, после чего он перепрыгнул через многочисленные лужи на кафельном полу и приблизился к раковине. — «Может быть иногда полезно, находится в уединении...» — Замысловато подумал он, набирая из крана в ладошки холодную воду. Гамбол ополоснул лицо прохладной водой. Привести сознание в порядок она не смогла. Мальчик поднял голову и посмотрел на своё немножко заспанное лицо в зеркало. В зеркале был мальчик лет двенадцати, всё с такими же запутанными волосами цвета утреннего неба и заспанными глазами, в которых таилась чернильная ночь... Его кожа стала значительно бледней с наступлением зимы. Под глазами отчётливо были видны очертания тёмных мешков. В целом то, у Гамбола было круглое детское лицо, которому он не придавал какого-либо большого значения. Мальчик тянется за зубной щёткой, после чего берёт зубную пасту. Даже такие вещи немного другие, когда дома никого нет. Обычно, дома царила энергичная и весёлая атмосфера. Пока Гамбол быстро мыл зубы, к нему уже долбились Дарвин с Анаис, а снизу был слышен шум пузатого телевизора. Дома было оживлённо и никогда не было времени просто стоять и вдуплять в зеркало стоящее напротив... Теперь же, дома и вправду никого нет. Гамбол продолжал молча сдерживать в руках щётку и пасту, застыв и смотря на них. В последнее время стало немножко тяжко. Странное ледяное ощущение заселилось в сердце, будто бы кто-то вот-вот и схватит мальчишку, убьёт, не даст увидеть света. Он постоянно слышал хриплое дыхание за окном, странное постукивание. Холодок проходился по спине, пуская тревожные мурашки и насколько бы в комнате не было тепло, Гамбол ощущал холод, будто бы стены его комнаты покрыл иней. Пропало ощущение безопасности и теплоты, на замену пришла лишь холодная зима и постоянные беспричинные слёзы. Бессонные ночи стали для Гамбола чем-то обычным, он смотрел в окно и слышал скребение, будто бы моримая морозом кошка скреблась внутрь его дома, прерывистое дыхание кого-то другого снаружи не прекращалось, пока не наступал день. Мальчик жил уже не в своём доме, лежал на чужой кровати, выходя гулять оказывался в совершенно незнакомом месте. Дома была лишь сварливая Джо, что постоянно кряхтела что-то под нос и смотрела телевизор. Обычно приносящий телевизор радость, стал чем-то скучным и обычным. Не родителей, не Дарвина с Анаис. Никого кроме этой сварливой бабушки и унылого дождя стучащего по крыше дома. Обычные вещи больше не приносили радости, а лишь быстро наскучивали. Будто бы кто-то взял мир и выжал из него краски, оставив лишь пепел радостных дней в виде отрывков воспоминаний... Родители уехали на отпуск куда-то, с Анаис и Дарвином, а Гамбола оставили дома а качестве наказания. Почему? Всё относительно просто. Гамбол уронил дорогостоящую вазу, так ещё после этого и оправдывался, скатив вину на Дарвина. Такая ложь никому не понравилась и она была очевидной, что не нужно было напрягаться чтобы понять что голубовласый врёт. Его брат на него задержал обиду и не говорил весь день, а ровно через ещё одну неделю, каждый день которой становился всё более напряжённым, ещё раз поссорившись с Гамболом — все уехали, оставив мальчишку с бабулей Джо Джо. Порой, когда дома становится тихо, а твоё сердце больше не треплет от радости, начинаешь задумываться о ценности вещах и о своих действиях. Мальчик не следил за своим языком, не подумав, бросал жестокие фразы, которые сильно обидели дорогих ему людей. Он даже не подумал о том, что кто-то может из-за него страдать. Только лишь тогда, когда теряешь счастье, начинаешь задумываться о его ценности. Когда в жизни всё хорошо, даже не думаешь, что за неделю всё так изменится. Так кардинально и резко, судьба совершенно не предупреждала о своих действиях, а ставила перед фактом произошедшего. Гамбол до сих пор жалел о сказанных Дарвину словах. Он видел его слёзы, но всё равно эгоистично был уверен в том что он прав, закрывая уши на мнение других, но родных как никак людей. Хотелось прямо сейчас полететь за границу и извиниться перед братом, лежать перед ним коленях и умолять простить. В первые дни уезда семьи чувство вины не отпускало мальчишку, он был готов провалиться под землю от настолько огромного груза. Сказанное и раздумья, слова семьи — всё стало одним запутанным клубком в голове, что распутать не выходило совершенно никак. Рано или поздно, Гамбол смирился. Не стал пытаться что-то распутать или сделать другим. Как самый настоящий слабак и трус — он сдался. Но, иногда полезней сдаться, чем пытаться вернуть неизбежное, ещё больше путаясь в себе и своих чувствах. Руки не осознано начали выполнять то, что делают каждое утро, оказавшись у раковины. На потрёпанную щетину щётки легла горошинка трёхцветной пасты, после чего та отправилась в рот. Методичные и забившиеся в голову движения руками, словно зарубка на многолетнем дереве, и ополаскивание рта под конец, что стало совершенно неоспоримым действием. Всё как обычно, но только в этот раз без спешки и без смеха. Только затвердевшее как камень лицо и опущенные от отчаяния руки. После также не осознано, Гамбол зашёл в их с Дарвином и Анаис комнату. Он аккуратно открыл дверь и увидел перед собой уже привычной пустующую комнату. С юного тела спала пижама, скатываясь на холодный ковролин, что будто бы покрылся инеем. Изгибы тела мальчика были и вправду привлекательными, аккуратными и совершенно не тронутыми. Привлекательные бёдра, что были сейчас как никогда доступны. Мальчишка остался в лишь одних трусах, ощущая естественный холод. Кто-то тяжело дышит за стеклом. Хрипло, немного прерывисто. Он скребётся в стекло вновь и вновь, жадно облизывается. Гамбол почувствовал взгляд на своей спине и резко оглянулся. Тот судорожно схватился за грудь, не отводя глаз, осматривая всё за стеклом. Никого. Лишь такие же хмурые облака, сквозь которые не проступает ни единого луча и намокшая от вчерашнего снега крыша, на которой остались кусочки слякоти. Мальчик сильно дрожа скатился на пол, сдерживая свитер в сжатом, до белых костяшек, кулаке. Он истерично заплакал, вновь и громко, рыдая в пустой комнате. Только его горестное рыдание слышалось здесь, абсолютно никакого звука. Гамбол подогнул свои колени к лицу, утыкаясь в них и быстро шепча что-то под нос. Он определённо сходил с ума, в абсолютном одиночестве. Он никак не мог успокоиться. Пожирающий взгляд сверлил его, протыкая насквозь его девственное тело. Намокшие пряди голубых волос прилегли к бледному заплаканному лицу. Дрожащая нижняя губа поджалась. С неё потекла алая кровь, что вскоре оставила видимый след на ковролине.

***

3

В коридоре не зажён свет, лишь мучающий туманный просвет, что слабо освещал коридор и не давал утонуть в бескромешной тьме стенам дома. Всё также нехотя ковыляя, мальчик спускается вниз. Его родной дом, с которым связано уйма хороших воспоминаний, теперь стал совершенно чужим, не его домом. Теперь это место приносило лишь страдание. Внизу лишь доносились отголоски фраз из какой-то нудной старческой передачи. Спустившись ниже, мальчик увидел сидящую на диване бабульку, что внимательно взирала в экран телевизора, не отрывая взгляда и даже не обращая внимания на спустившегося ребёнка. Обычно, она сильно заботилась о внуках, не давала им и поскользнуться, но теперь, она будто бы окаменела. Её руки едва ли дотягивались до плиты, чтобы что-то приготовить внуку. Она даже не хотела говорить ним. — Бабуль, дома есть что-нибудь поесть? — Спустившись по лестнице, без особого энтузиазма спросил Гамбол. — Поешь вчерашний суп. — Сухо отрезала сварливая бабулька, продолжая смотреть в экран, не отрывая взгляда. Мальчишка недовольно скорчился, при вспоминании отвратительного супа. В зале было светло благодаря зажжённой лампочке. Она висела на потолке и угрозливо помигивала, грозясь прекратить свою работу. В зале было светло, но этот свет не доходил до кухни. В доме было слишком чисто, бабулька перфекционистка не терпит беспорядка. Непривычно. Обычно дома царил хаус и разруха. Валялись на полу упаковки от крекеров. Злая Николь отчитывала Ричарда за беспорядок, а тот лежа на диване лишь в одних трусах, что-то сонно бормотал про пирожки во сне. Забавная стояла картина... Но сейчас дома было тревожно чисто и не души... Гамбол что-то недовольно фыркнул под нос, после чего прошёл на слабо освещённую кухню и открыл гудящий холодильник. Его встретила унылая пустота, завязшие огурцы, прокисший апельсиновый сок и кастрюля с супом. Мальчик боязливо приоткрыл крышку и встретился с плывущем в кастрюльке жиром и отвратительным запахом тухлости... Тот сразу закрыл крышку и заперел холодильник, ещё десять секунд клемаясь от рвотного запаха. В голове мальчишки пронеслось короткое: «Я уж лучше поголодаю...», и он также нехотя ковыляя на ногах, поднялся на верх. Зайдя в комнату, Гамбол лицезрел вполне обычный её вид. Почти идеально чистый, исключая расправленную постель. Джо Джо не терпела беспорядков в доме и пробралась даже в детскую комнату и расставила здесь всё по полочкам. Хоть и обычно здесь царит бардак, но очень приятный и пробивающий на ностальгию. Теперь же, лишь непритронутая чистота окружала Гамбола. Он лениво заправил постель, оставляя покрывало криво свисать с края кровати и плюхнулся на матрас. Матрас с жалобным скрипом прогнулся под ним, удерживая тело подростка на себе. Мальчик лежала на кровати, молча смотря а древесные перегородки второго этажа кровати. Впереди целый день в одиночестве. — «Точно, сегодня же бабуля Джо уйдёт с Луи на свидание.» — Подумал Гамбол, всё также бесцельно смотря в никуда. В голове слишком было пусто, для более больших размышлений. В последнее время Гамбол чувствовал себя всё хуже, а способность мыслить ему в последний промежуток была не нужна. Зимние каникулы. Скоро Рождество, не так представлял его мальчишка — постоянный голод, сжирающее изнутри одиночество, бессонные ночи полные животного страха и холод. Будто бы во всём доме не работало отопление, но во сколько вещей не заворачивайся, не помогает. Мороз изнутри разрушает Гамбола, казалось его органы и другие внутренности вырвали из тела и засунули обратно... Но, заморозив их где нибудь в морозильнике. Органы буквально молили о помощи, было больно, слово бы даже сам организм ему стал чужой и изменял ему. Причём всё тело болело так, будто бы его мучали месяцами, хотя на теле не было ни следа. Мальчик и сам не заметил, как по его щекам скатилось нечто горячее и мокрое. Слёзы от боли и одиночества. Он всё также продолжал смотреть в никуда и сложа руки бездвижно лежать на кровати, будто бы умер. Даже его дыхание было тихое, едва заметное, едва слышаемое, словно не осязаемое, это просто служило фактом того, что он жив. Обычно тёплый свитер стал холоднее льда, с щёк ушел румянец и загар, оставив их неестественно белыми. Тело было неподвижно, будто бы приковано к кровати железными оковами. Словно бы Гамбол умирал, или уже умер. Глаза медленно закатились вверх. К горлу подступил вязкий ком, что не уходя стоял в горле, в полости рта было сухо. В агонии боли мальчишка задыхался. Он совершенно не двигался, лишь тихо кряхтел, он умолял о помощи про себя, но его неподвижный язык не проронил ни звука, лишь мычание. Хнык. — М-Мамочка... Папочка... — Хрипло шептал мальчик, уже не чувствуя под собой матраса.