Пайнс

Мэйбл вынимает наушник из левого уха и оборачивается. С заднего сидения на нее косится пара недовольных карих глаз. — Ты в курсе, что наушники ничерта не подключены? — Что, прости? Я не расслышала, музыка слишком громкая, — она улыбается своей улыбкой, той самой, которой улыбалась еще вчера перед тем, как натянуть на себя бельё, и ему приходится спрятать глаза в ладонь на пару секунд, чтобы отогнать навязчивый образ и краску с лица. Ей-богу, совсем мальчишка. — Выключи эту конфузию, не позорься и не позорь меня, — шипит он, набравшись духу взглянуть на нее снова. — Я что-то не припомню твоего лица. Мы что, знакомы, может? Мэйбл поворачивается уже корпусом, перегнувшись через спинку сидения, чтобы хорошенько разглядеть наглеца, которому хватило смелости сделать ей замечание и не провалиться на месте тотчас. — Да выключи уже! — Ты чего такой напряженный, а? Музычка что надо, а если тебе не нравится, то ты, конечно, можешь сойти и ковылять пешком километров… — Сука, как ты… — Эй, — с соседнего сидения поднимается белокурая голова со смазливой физиономией впридачу, — Чего тебе надо от нее? — Ты еще что за хрен? — Диппер, кажется, окончательно теряет терпение и перестраивается на волну безумия и разбоя. — Это мой парень. Диппи, знакомься, Эндрю. Он, вроде бы, из Сен-Дени, — последнее предложение, словно особой важности заметку, Мэйбл проговаривает без пяти минут томным шепотом, переполненным скверно затаенным восторгом. — Эндрю, это Диппер. Мой брат, — томный восторг сменяется ехидным мурлыканьем, и Диппер в очередной раз удивляется тому, как широк спектр ее интонаций. — Поздравляю вас обоих. А теперь, сестра, — слово было процежено с особым презрением, — мать твою, заткнись и заткни все источники звука в радиусе метра, — он переводит взгляд слегка вбок и губы передергивает улыбка, — включая Эндрю. Первый день в новой школе успешно оправдал все ожидания Пайнса, что немудрено, ибо он ожидал какого угодно дерьма в необъятном количестве. С утра ванная была занята сначала отцом, который совсем не торопился на работу, будто специально тянущий время, затем матерью, устроившей там ежедневную генеральную уборку, затем, раумеется, Мейбл, как обычно занимающей ванную строго после ежедневной генеральной уборки любимой мамочки. Так что Дипперу пришлось выбирать между вломиться к ней под риском в очередной раз застать обнаженной и выставив себя на посмешище, либо выставить себя на посмешище чуть попозже, явившись перед новыми одноклассниками грязным и неотесанным троглодитом. Разумеется, он выбрал второе. Вся тонкость в том, что во вселенной, в которой он существует, действуют свои законы и существует определенная иерархия морального унижения. Мейбл и все с ней связанное занимают почетное второе место в этой иерархии — сразу после Пасифики. Пасифика Элизабет Нордвест. Из пацифичного в этой дряни только первое имя и… голубые глаза, когда слезы кажутся невозможно тяжелыми, чтобы удержаться на краю ресниц. Диппер знает точно, по какой траектории и с какой скоростью их нужно выцеловывать с ее лица. По правде говоря, за все ее семнадцать лет жизни Диппер единственный, кто разгадал эту формулу. Все это к тому, что было бы наиболее благоразумной политикой держать его ближе к себе и своим солоноватым щекам, холить и беречь как зеницу ока. Так обычно поступают люди, которые знают о том, что существующее благо нужно ценить и преумножать. Но так не поступают девушки семнадцати лет с фамилией Нордвест. И вот он, слегка пораскинув по поводу своей иерархии, пришел к тому, что будущим одноклассникам лучше сразу привыкнуть к нему грязному, угрюмому и катострофически недоброжелательному на случай, если кому-то из них вдруг соберется в голову идейка выйти с ним на контакт. Мейбл, напротив, по неизвестной причине была полна энергии и особо чуткой язвительности. Она с удивитетльной точностью считывала степень досады на лице своей жертвы, и если каким-то образом одной фразы не хватиало, чтобы досадить надлежащим образом, вторая и третья всегда были наготове — выточенные, раскаленные.