Сердце леса

Пьяный говор наемников — это первое, что ты слышишь еще только на подходе к таверне. Их голоса чуть приглушенные, просачиваются сквозь узкую щель между полом и тяжелой дубовой дверью и сливаются с тишиной улицы, растворяются в теплом шорохе ветра, превращаясь в отдаленное воркование. То ли дело войти внутрь: в первое мгновение на контрасте всегда кажется, что слишком громко, шумно, запах эля приятными сладко-фруктовыми нотками щекочет нос, тяжелая подошва старых сапог гулко бухает о протертые доски, говор слегка примолкает на мгновение, и по коже ползут десятки любопытных глаз. Кто пожаловал? Впрочем, этот интерес пропадает уже через пару секунд, и пьяные речи снова льются рекой, монеты звенькают о барную стойку, кружки стукаются, эль — разливается. Ножки стула ворчливо карябают пол, сидушка поскрипывает под весом развязно плюхнувшегося на него тела, плащ шуршит, расходясь полами в стороны. Чонгук небрежно отбрасывает с глаз капюшон, встряхивая головой. Слитным движением заправляет челку за ухо, чтобы она тут же вновь рассыпалась по лбу. Упрямая потому что, но с этим получается свыкнуться. С неприятным видом человека напротив — не очень. С людьми в целом работать не очень приятно, и желания у них алчные, и требования высокие, а плата всегда маленькая. Честно говоря, Чонгук все еще считает, что зря пришел, но скука все же делает свое дело, как и слава, что бежит впереди самого мага. Тот только и успевает смахивать пыль с плаща да принимать новые заказы. Умелый же все-таки, могущественный. Так еще и не тёмный, конечно люди побегут к нему со всех уголков страны с требованием выполнить просьбу, ну правда малюсенькую. Человек напротив неприятный: клочками отросшая борода, кривая, будто обрубленная, отпиленная тупым ножом и выпуклый шрам на щеке. Можно подумать, что его подрала кошка, но те ведь такие большие не оставляют, а на сражения с существами могущественнее это создание будто бы и не способно. Светлые глаза — будто жидкие и смотрят сально, грязно, до противных мурашек по коже, даже высокомерно, рассеченная бровь с подсохшей корочкой запекшейся крови чуть выгибается вместо приветствия, но это не удивляет. Так все реагируют, кто Чонгука впервые видит, тот все-таки страшно красив, и об этом думается с невероятным удовольствием. Грязная рубаха свисает на худых плечах человека, а толстые узловатые пальцы накручивают на фалангу указательного шнурочек от мешочка. Мешочек вот поопрятнее будет: бархатный такой, набитый, еще и позвенькивает заманчиво. Чонгук невольно усмехается. Надо же, не успел прийти, а его уже деньгами манят. — Джэхван, — представляется грязный человек, протягивает ладонь, и Чонгук сдерживает порыв поморщиться, мельком оглядывая отросшие ногти с забившимися под них комочками грязи. Руками, значит, работает. И что ему надо? Плодородия? — Мое имя вам известно, — улыбка выходит где-то на грани между учтивостью и усмешкой. А человек сводит брови к переносице и убирает руку, неловко кашлянув. И пусть не хмурится, Чонгук никому руки не пожимает, дело вовсе не в нем. Ну, только если чуть-чуть. — Так какая у вас ко мне просьба? — Чонгук будто бы даже заинтересованно склоняет голову вбок, укладывая локти на стол. Браслеты звенят, сталкиваясь бусинами и скатываясь чуть ниже по запястью, и человек, что, впрочем, неудивительно, проявляет свою алчность одним только жадным, скользнувшим по украшениям взглядом. О да, Чонгук знает, что они дорого выглядят. Даром что просто безделушки. Для человека — безделушки, которые, впрочем, и убить способны. Но об этом никому знать не обязательно. — Мы лес рубим, — человек отмирает, силой уводит взгляд от заманчивых бусин, снова сдвигает брови, — хотим территорию для посева расширить. Год уже как пытаемся, да все безуспешно, — фыркает. — Люди в этом лесу теряются, пропадают на целые сутки, а выходят все покалеченные. Я вот, — дерганно тыкает пальцем в щеку, — разорвал ее о ветвь. Просто в лицо мне выскочила будто из ниоткуда. Мы едва гектар смогли вырубить, — устало, — только берешь топор в руки, и тебя будто манит внутрь, вглубь, в самую чащу, а там напасть какая-то страшная. Проклятый лес. Ну конечно проклятый. Чонгук фыркает. У людей все, что не поддается их рукам и уничтожению — проклятое. — Нимфа у леса, значит, есть, — безразлично пожимает плечами, — дриада. Вот и защищается как может. Джэхван морщится. И чем ему дриады не угодили? Прелестные создания, хрупкие, чудовищно красивые, Чонгук даже видел их пару раз, не очаровался, конечно, но он и не человек, чтобы попадать под их влияние. Однако они все равно настолько красивы, чтобы даже повидавший, казалось бы, все на свете маг не смог не признать, что ничего прекраснее в жизни не видел. — Да плевать, — человек брезгливо отмахивается. — Нужно избавиться от обитающего там духа или снять проклятие, — да боже, он что, жопой слушает? Нет там никакого проклятия. — Мы щедро заплатим, — и снова бренчит своим мешочком. Чонгук придирчиво оглядывает его, оценивая. На вид там монет так сто. Не то чтобы это было прям щедро, но об этом пока, наверное, стоит умолчать. Вдруг спугнет? — А зачем вам целый лес-то вырубать? — выгибает бровь. — Гектара не хватит? — Да мы и не хотели изначально прям весь вырубать, — человек пожимает плечами, — но он-то зачарованный оказался. Люди там теряются. Опасно, а вдруг ребенок забредет? У нас с другой стороны у поселения тоже лес есть, так что во втором по сути нужды нет, поэтому и решили под посевы территорию пустить. Да и дома новые построим, как раз древесина нужна. Ясно, пугливые и алчные людишки как всегда. Чонгук сдерживает порыв закатить глаза. — Дриады безобидные, если не обижать лес, — уточняет, — если вы больше ничего рубить не будете, никто там не потеряется. Наоборот помогать найти выход будет. Ну серьезно, в чем резон аж целый лес вырубать? — Не нужны нам дриады в лесу, — и да, людишки все еще пугливые, — она мне щеку разорвала, — гневится даже, посмотрите на него. — Вдруг ей что-то в голову взбредет, и она наших детей решит на удобрения пустить? При всем уважении… вряд ли у дриады получится. Вряд ли Чонгуку удастся вообще донести эту мысль до человека. Но да ладно. Дриада так дриада. — Так что, сможете справиться с проклятием? Да не проклятие это… Чонгук прикрывает глаза, чтобы ненароком не закатить их. Мешочек с монетами снова звенит, напоминая о себе, и хочется усмехнуться. У людей все так просто, аж грустно становится. Неужели деньги настолько важны? Неужто решат любую проблему? У Чонгука так-то впервые заказывают убийство. Не порчу там или проклятие. Убийство. Дриады убийство. Звучит даже интересно. — Смогу-смогу, — не закатить глаза все-таки не получается. — Только оплата, — сверкает белоснежной улыбкой, протягивая ладонь, — вперед.

***

— И куда ты? У Хосока нет манер, и за три сотни лет ты вполне привыкаешь к тому, что ему буквально ничего не стоит пройти сквозь любую стену, засунуть свой любопытный нос в любую щель, чтобы выведать грязные секретики каждого. Оттого и Чонгук даже не вздрагивает, только лишь в очередной раз молча указывает на дверь, как бы намекая, что вполне себе можно пользоваться и ею. — Так куда? И как только прознать успел? Чонгук хмыкает своему отражению в зеркале. На тумбе валяется бархатный мешочек, золотые шнурочки завязаны в крепкий узел, монеты пересчитаны, опробованы на зуб. Удивительно, что люди не попытались обмануть. Видимо, очень уж им лес вырубить нужно. Жаль, что Чонгук не отличается благородством, да? — В лес, — поправляет воротник рубахи. — Убийство дриады заказали. Хосок присвистывает. Стучит ботинками по полу, шелестит плащом, и через мгновение уже стаскивает звякнувший мешочек, взвешивая его в ладони. Чонгук цокает языком. — Реально убивать будешь? — Нет, — фыркает, — пойду посмотрю, что там за лес такой и дриада, потом подумаю, что можно сделать, чтобы людей отвадить. Станет он убивать дриаду, ага, делать ему, что ли, нечего? Они же совсем беззащитные и хрупкие, это как цветок затоптать. Чонгук никогда не был настолько жестоким и равнодушным к чужим жизням, во-первых. А во-вторых, они же буквально хранители природы, если просто бездумно их убивать, во что вообще превратится их мир? И почему люди такие?.. — М-м, — Хосок нагло развязывает шнурочки, бренчит монетами, одну пробует на зуб и довольно улыбается, — а что за лес-то? — Ближе к востоку, — взгляд на мгновение обращается к карте, — вырубить его уже год пытаются, а дриада сопротивляется. — А-а. Обычно, когда Хосок говорит «а-а», это означает, что сейчас он обязательно выдаст все слухи, которые ему удалось собрать, пока он нагло и бесцеремонно влезал своей мордой в чужие стены. — Умирающая, что ль? Кто? Дриада? Хосок закатывает глаза на непонимающий взгляд Чонгука и запрыгивает жопой на комод, постукивая по его корпусу пятками. Пару раз подкидывает мешочек в руках, прислушивается к перезвону монет и ему же довольно улыбается. — Ну ходят о твоей этой дриаде слухи в узких кругах, — говорит как-то совсем расплывчато. — Молоденькая же совсем, лет сто ей, наверное, еще даже сил и опыта не набралась, а ее уже люди сжить пытаются. Вот все и вздыхают, мол, жалко, еще одна умирающая дриада. Ага, вздыхают, что жалко, а пойти помочь не может никто. Не то чтобы Чонгук удивлен, просто досадный факт, который он уже давно знает и сейчас лишний раз вспомнил о нем. — Ну, — пожимает плечами, — значит, я помогу. Хосок что-то невнятно бубнит. Возможно, что-то о том, что Чонгуку не стоит встревать в конфликт с людьми. Те хоть и безобидные, но весьма изобретательные, и мало ли что придет им в голову, если они захотят отомстить обманувшему и кинувшему их на деньги магу? — Ты бы осторожнее был, — какое-то плутовское у него предостережение, — легенду, что ли, не знаешь? — Какую легенду? — Ну, — Хосок беззаботно пожимает плечами, — что умирающие дриады заставляют цвести одинокие сердца. А можно еще более завуалированно? Чонгук вызывающе выгибает бровь. Во-первых, он не одинок. Во-вторых, называть «умирающей» дриаду, у которой еще целый лес в распоряжении, тоже как-то… Даже если дриада молодая. — Не неси чушь, — отворачивается. Ему еще лететь и лететь надо, путь вот вообще не близкий и сил занимает прилично, а потом еще пешком через лес пробираться. К сердцу-то только своими ногами выйти можно, сверху не увидишь. Зачарованный потому, только вот Чонгуку эта зачарованность даром не сдалась, а от мысли, что придется петлять между деревьями в поисках дриады вообще не предвкушет. И Хосок еще тут со своими байками, и что ему надо? — Видал я как-то твою дриаду, — прилетает загадочное в спину, — могу только удачи пожелать, — и завершающий смешок, — сердце ты свое все равно безвозвратно потеряешь. Обалденное наставление. Спасибо, Хосок. Правда. От души.

***

Лес перед Чонгуком простирается действительно огромный. Роскошный даже, и унылые, еще не выкорчеванные пеньки срубленных деревьев немного мозолят глаза. Листва под ногами, смешивается, сплетается с травой, изрядно притоптанной, пожелтевшей ровно до линии леса. Покинутая трава — грязная, люди потому что ходили, и Чонгук долей разочарования думает о том, что ходит по тем же местам. Жители деревни ему улыбаются, одна сердобольная женщина даже пытается пихнуть ему в руки кувшин молока, глиняные узоры на котором явно были пожраны чем-то жадным и беспощадным — временем, наверное. Даже совестно становится на короткое мгновение. Обманывать, вроде как, нехорошо, о чем эта же женщина говорит своим явно в чем-то провинившимся детям. — Но мы не врем! — любимая отмазка. Чонгук понимающе усмехается, косит взгляд на будто даже волнующийся лес, темнеющий такой, даже тропинок никаких нет, одна сплошная лесополоса как самое красноречивое заявление от дриады: вам тут не рады. Идите прочь. Покрепче сжимает в руке кувшин и с легким отвращением чувствует, как по пальцу стекает капля молока. — Фея и правда хорошая! — заверяет какой-то мальчишка. — Не надо ее убивать! Пожалуйста, дядя-маг! — и дергает еще за край плаща, Чонгук аж оступается, пролив немного молока, а женщина охает. — Нечего всяким феям в лесу ошиваться, — по ее лицу проходит неприятная рябь, та самая, что появляется в секунды слабости, страха перед существами более сильными, а потом ее макушка мелькает перед самым носом. — Простите их, они совсем несмышленые. Добро от зла не отличают. Чонгук задумчиво смотрит на тронутые легкой сединой и собранные в тугой пучок на затылке пряди. Еще каких-то лет двадцать, и ее жизнь подойдет к своему логическому завершению, если смерть не настигнет ее раньше. Через десять лет ее, возможно, будут звать мудрой, ведь годы дали свое, но только из мудрых тут только ее сердобольные дети и Чонгук, а женщина — просто добрая. Добрая, но все равно жаждет причинить зло, вот ведь парадокс. И что Чонгуку с молоком этим делать? В общем-то чувство стыда у него пропадает довольно быстро. Поселение, и правда совсем новое, с недостроенными хижинами и совсем уж молодыми жителями, остается за спиной, где-то в просветах причудливо изогнутых деревьев. Под ногами земля устлана травой и тесно сплетающимися с ней опавшими с деревьев листьями. А дриада действительно гостям не рада. Чонгук не то чтобы расстраивается, скорее, наоборот не удивляется, когда, ничуть не страшась, шагает меж сосен, углубляясь в самую чащу, а ветви все норовят треснуть по лицу да побольнее. Острые сучки хватаются за плащ, и тот жалобно трещит, натягивает нити, почти рвет. Кроны густо склоняются, отказываясь пропускать не то что Чонгука — даже солнце, и этот факт внезапно веселит. Какая строптивая дриада. Даже трава будто обвивается вокруг стоп в попытке свалить, остановить, и Чонгуку приходится терпеливо ждать, когда та угомонится и отпустит тиски. Нет, можно, конечно, порвать, но это будут крайние меры, а у дриад в принципе сил не настолько много, чтобы гонять по лесу вечно и держать в ловушках часами. Это только человек испугается и драпанет обратно, а Чонгук-то не человек. А еще ему не занимать терпения, так что у дриады в любом случае нет шансов, и она, судя по тому, как агрессивно скрипят стволы качающихся на ветру деревьев, сама прекрасно это понимает. И, возможно, немного напугана. Возможно, Чонгук не должен испытывать предвкушение, но он не может не. Улыбка сама просится на губы, довольная такая, даже шкодливая, а мимо лица вновь опасно пролетает ветка и свистит ветром в ушах. Едва успел увернуться. — А если бы в глаз? — не может не возмутиться. Они у Чонгука красивые, черные, как драгоценные камни, и лишиться их ну просто нельзя. Как же он дам будет очаровывать без очей-то своих прекрасных? Дриада, впрочем, отвечает ему ударом гораздо более сильным: хлещет по плечам, что даже больно, вообще-то. Но это просто защита, Чонгук все понимает. Напоминает девиц, которые в пылу ссоры, когда уже заканчиваются аргументы, осыпают мелкими ударами ладошек. Больно, хлестко и гневно. Да, дриада точно строптивая. И лес все-таки красивый. Ухоженный. Трава мягкая, почти шелковистая, крупные листья практически полностью закрывают небо над головой, и солнце едва пробивается сквозь них золотистыми лучами, рисует узоры по земле. Та мягко шелестит опавшей листвой под подошвой, шепчет возвращаться в деревушку от греха подальше, а птицы щебечут где-то в кронах, прячась от наглого гостя, ворчливо воркуют, будто старые бабки на лавке перед домиком. И чего приперся, да? Свататься небось? Чонгук, к сожалению, пришел убивать. Лес, к счастью, не бесконечный, и вечно водить за нос мага все равно у дриады не получится, так что рано или поздно плотные сплетения ветвей все равно расходятся, являют самое сердце, что всегда бережно прячут хранители лесов. Чонгук, по ощущениям, искал его дня два, оттого и так торопливо ступает на открывшуюся взгляду поляну, довольно жмурится, вытаскивая из волос сучки деревьев, оглядывается, вот. Хочется напиться у ручья, но почему-то есть ощущение, что он выплеснется гейзером ему в лицо, так что остается только любоваться переливами кристально чистой воды, наслаждаться слабым журчанием и пытаться найти уже свою дриаду. Она-то наверняка примчится защищать сердце. Тяжелый дуб раскинулся посреди поляны и как будто даже сияет, тянется так высоко, по ощущениям, почти к самому небу, чтобы коснуться ветвями облаков и свалить на землю гнев богов за то, что посмели обидеть дриаду. Ствол широкий настолько, что понадобилось бы целое поселение Чонгуков, чтобы обнять его. Толстый, мощный, он ворчливо скрипит и будто бы даже вздыхает, зашуршав всей листвой разом. Вряд ли простому человеку хватило бы сил свалить такое величие. Но совести бы хватило на него позариться, это точно. Чонгук ступает ближе, высоко задрав голову, и ветви будто тянутся к нему от самой кроны, оторвать хотят, мол, не подходи, чужак. Кора такая плотная, бугристая, местами поросла плотным слоем мягкого мха, и тот щекочет кожу, проминаясь, приятно обволакивает, и в середину ладони будто действительно загнанно стучится пульс. Боится? Конечно боится. Чонгук мимолетно улыбается этой мысли. Магия приятным холодком струится по венам, утекает в кончики пальцев, но не успевает сорваться, когда до слуха доносится хлесткое низкое: — Не трогать. И Чонгук моментально удивленно оборачивается. Возможно, все-таки и правда безвозвратно теряет свое сердце. Дриады всегда считались существами очаровательными, хрупкими, нежными, но сильными, когда речь заходила о защите леса. Пробраться к сердцу леса опытной дриады всегда сложно, а пробраться к сердцу дриады в принципе — задача почти невыполнимая. Зато они в сердца забираются как по щелчку пальцев: одного взора хватает, чтобы потерять голову. С ними сложно контактировать, их даже просто увидеть так-то почти невозможно, а эта, видимо, и правда совсем неопытная, раз так бездумно вышла даже не к человеку — магу. Да и человеческая речь им вообще незнакома, и общаются они на языке шелеста листвы, так что Чонгук недоуменно моргает, пытаясь понять, послышалось ему или нет? Видится ли ему это или нет? А дриада держится поодаль, будто не решаясь ступить ближе, хохлится, сощуривается, поджимает губы. Ходит поверье, что человек, увидевший дриаду вживую, обращается в камень, а коснувшийся — и вовсе умирает. Что ж, тогда Чонгук не против умереть. Сердце в груди колотится так сильно, что отдает стуком в ушах, что слабеют ноги, немеют руки. Даже губы немеют, а глаза все магнитятся-магнитятся, не в силах оторваться. Жадно рассматривают, и Чонгуку кажется, что его на мгновение даже ослепляет, но он все равно не жмурится. Тело как будто не свое. Возможно, это самое прекрасное создание, что ему вообще доведется увидеть в жизни: худые плечи прячутся за тонкой тесьмой большой, явно не по размеру рубахи, и в голове где-то совсем далеко, у края черепной коробки, вспыхивает вопрос, мол, откуда у него вообще одежда, но- Но дриада, парень, то самое проклятие, что Чонгук, скорее, считает очарованием леса, слишком красив, чтобы раздумывать над тем, откуда у него одежда. Прямые светлые-светлые волосы переливаются на солнце, мягко рассыпаясь в попытках укрыть от чужака темный взор, чуть колышутся от совсем слабого дуновения ветра, а глаза большие, цвета любимого детского лакомства, карамельные. Взгляд тягучий, заманивающий, обрамленный линией густых, длинных, чуть изогнутых ресниц, и те чуть дрожат, когда полные, красиво очерченные губы распахиваются, шепчут что-то незнакомое, шелестящее. Чонгук чувствует, как его ногу обвивает лоза, и невольно тихо посмеивается. Ну что за детские фокусы? — Уходи, — снова подает голос дриада, и он у него тоже тягучий, низкий, хриплый, будто с непривычки. Он не идет эхом, теряясь между стволов, а будто заливается теплой карамелью в уши до глупого желания зажмуриться и прижаться им к груди дриады, чтобы слушать-слушать-слушать. У Чонгука дрожь по коже. Дриада осторожная. Ее шаг совсем бесшумный, тихий, движения аккуратные, грациозные, но совсем скромные. Будто она здесь не королева леса, защищающая его от нападок людей, а совсем наоборот — сокровище, что охраняет большой, ветвистый фырчащий дракон, свернувшись корнями на своей кучке золота. Это золото такое тоненькое, хрупкое, дунешь — рассыплется, но его — вопреки — не сдувает, когда та, поддавшись любопытству, делает еще шаг, и еще, а дуб сердито ворчит за спиной, раскачивая ветви, предупреждающими потоками ветра бьет в лицо, разметая светлые пряди. Чонгук невольно улыбается. Мягко так, осторожно, чтобы не спугнуть. Позволяет лозе уже сомкнуть свои ручки вокруг голени, расслабляется. Иди ближе, ну. Я не укушу. — Уходи. Дриада чуть повышает голос. Хмурит темные брови, взметает предупреждающе руку. Угрожает. Получается у нее хорошо, и даже дрожь идет по коже, когда весь оставшийся за ее спиной лес свистит и гудит, будто сейчас каждое деревце вынет свои увязшие в земле ноги, встряхнет ветвистой головой и, грузно переступая с корня на корень, двинется к Чонгуку. Бежать как-то не хочется. В теле отчего-то такая абсурдная легкость, даже радость, совсем сладкое предвкушение, оседающее карамельной сладостью на кончике языка. Такое испытывают, когда хлопаешь ладонью по стойке, и хозяин таверны с кивком достает натертый влажной тряпкой стакан, когда девушка вяжет на запястье свой платок тебе, а не соседу из деревушки напротив, а тут просто дриада угрожающе шуршит листвой, и Чонгук мысленно сдается в плен. На деле же- — Не могу, — любопытно склоняет голову к плечу. У дриады забавно распахиваются глаза, будто бы та и не ожидала, что Чонгуку знакома человеческая речь. Они у нее действительно большие, почти невинные, словно не они приказывали ветвям хлестать Чонгука по лицу. — Не трогать лес. Теперь требует. Досадно требует, чуть отступив назад. Расставляет руки в стороны, чуть заведя за спину, и в них ловит успокаивающий шепот листвы. Чонгук ее, очевидно, нервирует. И она говорит тоже забавно. И правда, откуда вообще речь человеческую знает? И с чего взяла, что Чонгук лес пришел уничтожать? Вот те раз. — Не трогать так не трогать, — беззаботно соглашается. Чуть склоняется, любопытно вытянув шею, будто это поможет ему стать ближе. — Как тебя зовут? Дриада осторожно ступает ближе. И еще. Трава мягко шуршит под ее голыми ступнями, расходится, приминается, а вокруг щиколотки Чонгука только сильнее обвивается лоза. Чуть щекочет кожу, опасно перетягивает, до широкой улыбки на губах перетягивает. Как же ему все-таки не доверяют. Еще его огибают, идя спиной, будто стоит только отвести взгляд, и маг кинется сжигать лес заживо, начнет харкаться пламенем, вырывать с корнем деревья. Последнее Чонгук бы голыми руками не смог, поэтому он свои голые руки опускает по швам и следует взглядом за дриадой, крутится вокруг своей оси, а потом сталкивается с ней почти носом к носу и в последний момент ловит свое ускользающее дыхание за хвост. — Я, — та стоит, смело защищая собой сердце леса, даром что то шире ее раза в три, кладет ладонь себе на грудь, — убей. Что? Чонгук вскидывает брови, невольно скользя взглядом по ладоням дриады: пальцы длинные, тонкие, совсем как веточки, так цепляются за ткань рубахи, что почти белеют, а ведь и не скажешь, что боится до ужаса. И нет ни сбитого дыхания, ни глубокого размеренного — никакого нет, и Чонгук даже не сразу вспоминает, что существо перед ним — волшебное. Что только выглядит как человек, что ни сердца у него, ни легких, ничего нет, а коснешься его — чистая магия. Возможно, оттого и такой красивый, что магия. Она сама по себе всегда прекрасна. — Я тебя не понимаю, — выдыхает. Дриада хмурится, плотнее прижимаясь к дубу за своей спиной. — Меня, — тихо исправляется, — убей. Лес не трогать. А-а. Чонгук чуть отстраняется, чтобы заглянуть в раскосые, угрожающе сощуренные глаза. Вот оно как. Дуб как будто грозно даже шуршит кроной, и дриада мотает на это зловещее шуршание головой, крепко зажмурившись. — Нет, меня убей, — кажется, даже не к Чонгуку обращается, — меня. Я защищу. Какая прелесть. Смешок невольно слетает с губ, даже тихо, но на него все равно моментально реагируют, еще крепче вжавшись к кору и вздрогнув. Боится? Правильно боится, Чонгук не человек, ему что лес вырубить, что дриаду убить, легче, чем пальцами щелкнуть. И дриада, вероятно, это чувствует. Понимает. И все равно ведь защищает. Дергается, будто от удара, схватившись ладонью за предплечье. Снова дергается. Низко стонет, внезапно сползая на землю. Чонгук недоуменно хмурится. Что происходит? — Не трогай, — дриада вскидывает полный ужаса взгляд, срываясь на шепот, — не трогать, лес не надо, меня надо, лес нет, не трогать, ему больно, — какой-то набор бессмысленных отрывистых фраз, — я чувствую. Больно ему. Мне тоже, когда ему больно. Не трогать лес. — Эй-эй, — Чонгук присаживается рядом, и дриада шарахается от него, расставляя руки в стороны, дуб собой закрывает, сердце защищает, — ты чего? А оно, сердце-то, необъятное, огромное, мощное, и как одна дриада его защитит-то? — Не трогай, — вздрагивает голосом, — за что? Лес не надо. Меня, пожалуйста. Глаза наполняются слезами и дрожат на полной ужаса радужке. Боится. Ужасно боится, и все равно защищает. Как же глупо. — Я не трогаю, — Чонгук вскидывает ладони, говорит мягко, даже ласково, — видишь? Не бойся. Дриада мотает головой, сухо всхлипывая. Низко стонет, будто действительно от боли. Снова дергается. — Твои люди, — злостно, — трогают. Его люди? Чонгук удивленно выгибает брови. Какие еще его люди? В смысле трогают? Очередной низкий болезненной стон отзывается уколом где-то в области сердца. — Это не мои люди, — выдыхает, протягивая ладонь, и от нее ожидаемо шарахаются, — тише, не бойся, — хрена с два его послушают. Лоза вот теперь по голени ползет, даже щекотно немного. Боится, а все равно нападает. Безбашенный. — Все хорошо, — понижает тон голоса, стараясь звучать дружелюбно. Вряд ли, конечно, его сейчас послушают, но попытаться хотя бы стоит. — Я тебе не наврежу. Дриада ему вообще не отвечает. Обхватывает себя ладонями, что-то шепчет себе под нос, беззвучно плачет. Лес тоже как будто стонет, весь обратившись в шелест, поскрипывания. Лоза до боли стискивает кожу, и Чонгук морщится, сдержав в себе порыв просто вырваться. Еще больше же напугает. Слух улавливает странный стук, где-то совсем далеко, будто с самой окраины леса. Такой знакомый, будто… будто- Люди — от догадки хочется вспыхнуть пламенем, но вряд ли дриада обрадуется такой перспективе — жадные и алчные люди орудуют топорами. — Спокойно, — то ли себе говорит, то ли дриаде, но последняя его не слушает, вся обратившись, видимо, в лес в попытках уберечь его. — Отпусти меня, — мягко просит. Чтобы обратить на себя внимание, приходится коснуться плеча, и, если честно, Чонгук даже выдыхает облегченно, когда это прикосновение ощущается просто всплеском маны, дрожью, а не буквально смертью. Мало ли, а вдруг поверья не лгут? — Тш-ш, — прикрывает глаза, переводя дух, — не трону я ни тебя, ни лес, — примиряюще, — пусти, — чуть шевелит ногой, — иначе я не смогу помочь. Нет, он, конечно, может сам выбраться, но- — Пусти, — настойчиво повторяет, — иначе мне придется просто оторвать лозу с корнем, и вам снова будет больно. Я помогу. Дриада глядит на него хмуро, недоверчиво, пока пытается закрыть своей спиной сердце леса, и его слова вот вообще не становятся неожиданностью: — Не верю. — Знаю, — Чонгук закатывает глаза, — но придется довериться, иначе, пока ты защищаешь от меня тут сердце, твой лес потихоньку вырубят. Лучше я уйду отсюда, верно? И тебе спокойнее будет. И черт его знает, что именно из слов Чонгука показалось дриаде наиболее убедительным аргументом, но лоза действительно тихо шелестит, отпуская ногу, уползает в чащу, обвивается вокруг дерева, будто даже подозрительно наблюдает. А потом дриада снова молча дергается, тихо зашипев, и как будто медлить уже нельзя. И как она целый гектар-то выдержала? Возможно, Чонгук сейчас всех просто переубивает.

***

Спугнуть людей было даже легче, чем казалось изначально. Но те в принципе по натуре своей пугливые, трусливые, так что Чонгук не особо удивился, когда те, только завидев мелькающие черные тени между стволов, побросали свои топоры и с визгами унеслись в деревню. Теперь, вероятно, их не переубедить в том, что лес не проклят, да? Ну и ладно, все равно так и планировал поступить. Чонгук, возможно, немного переусердствовал, когда сгущал тени, но угрызений совести от этого не чувствует, только бесится, что обратно идти приходится, и деревья вот ни хрена не расходятся перед ним, хотя он их буквально только что спас! И бьют по лицу больно вообще-то, вот же строптивая дриада. Дрожала как осиновая веточка, явно же чувствовала огромную разницу в силе, а теперь снова нападает так, будто она тут хозяйка положения. Отчаянная. Хозяйка положения находится в том же положении, и у Чонгука, если честно, снова ощущение, что он плутал два дня, пока вновь вышел к сердцу леса. И если он не устал, то вот прелестное создание напротив — явно устало. Ну конечно, он же все деревья против мага обратил, каждой травинкой за подошву цеплялся. Даже рубаху умудрился порвать, и вот что теперь делать? Понять и простить — шепчет совесть, когда Чонгук присаживается на корточки, а дриада вскидывает полный ужаса взгляд и снова пытается закрыть собой дерево. Ну серьезно? Чонгук же только что доказал, что не причинит вреда, и зачем так его опасаться? — Не трогай, — о, снова старая шарманка. — Не буду, — примирительно. — У меня нет цели вредить лесу, я же тебе помог, прогнал тех людей, — пытается поймать взгляд, — стал бы я это делать, если бы хотел навредить? Дриада молчит. Кусает губы, хмурясь себе под ноги, взгляд не поднимает. Дерево что-то нашершивает ему, поскрипывает, и хочется верить, что что-то хорошее, а не подсказывает способы, как быстро избавиться от Чонгука. Вряд ли у них, конечно, получится, но все равно приятного будет мало. — Зачем тогда, — спустя пару минут молчания дриада наконец подает голос. Подозрительно щурится, вскидывая взгляд, проводит ладонями по траве, то ли себя успокаивая, то ли ее, — сюда пришел? — Помочь. — Почему? Чонгук улыбается. Усаживается на траву, скрестив ноги, щурится солнечным лучам. К его руке забавно ползет лиана, и, возможно, стоит сделать вид, что он не заметил. Может, так прелестному созданию напротив будет спокойнее? — А должна быть причина? — склоняет голову вбок. — Вы не делать просто так. Интересное заявление. — Мы? Она сейчас о всех живых существах в целом или?.. — Которые не полностью люди. Типа магические существа?.. А люди, значит, не опасны, что ли? Это даже оскорбительно звучит, но Чонгук старается не обижаться. — Прости, — улыбается уголками губ. — Не то чтобы я мог выбирать, кем быть. Но я не лгу. Эти слова как будто даже немного успокаивают взвинченного хранителя леса. Тот опускает напряженные плечи, рассматривает с меньшей опаской. Бусины на запястьях ему очень даже нравятся: тот даже голову чуть наклонил, чтобы рассмотреть поближе, задумчиво нахмурился. И вот его люди хотели убить? Не то чтобы Чонгук удивлен, скорее, просто негодует. Ему и так едва хватило терпения, чтобы не зачитать наглецу из таверны лекцию о том, кто такие дриады и какую ценность они несут для леса. Лес с дриадой — это считай кладезь целебных трав, это живые растения, не болеющие, это буквально путеводитель, который выведет любого заплутавшего, это- Это просто красота в ее физическом обличии, и сама возможность дриаду увидеть — почти манна небесная. Чонгук не то чтобы горел желанием увидеть воочию, тем более что ему уже доводилось с ними контактировать, но те, если честно, были не настолько… Даже слово не подобрать, и сердце подскакивает к горлу, так сильно бьется, что приходится зажмуриться и силой его сглотнуть. И все-таки, как эта дриада только говорить научилась? — Аконит, — внезапно выдает она, и Чонгук вздрагивает, выплывая из своих мыслей. Следит за направлением взгляда, а там действительно застывшей в крупной бусине из смолы лепесток аконита на нитке, завязанной вокруг запястья. — Аконит, — соглашается. Диалог, конечно, получается нереально увлекательный, но, главное, что дриада, кажется, удовлетворяется ответом Чонгука, кивает даже, довольно улыбнувшись. — Тэхён, — и выдает, внезапно вскинув взгляд. Прищуренный такой, немного опасающийся. Сдувает со лба волосы, вжимаясь в дерево за спиной, и то шуршит ему в ответ как будто даже успокаивающе. Чонгук хочет думать, что успокаивающе. Да и лоза в траве притихла, к рукам больше не примеряется. — А я Чонгук, — улыбается уголками губ. Тэхён шевелит губами, беззвучно проговаривая имя, и перебирает пальцами траву. Красивый. Чонгук даже не уверен, ему дриада кажется таковой просто из-за своей природы или просто потому что, ну, это действительно так? Нет, все дриады по своей природе красивые, но те, кого ему приходилось повстречать не были такими… Аж голова кружится, может, его отравили чем? — Как буря. Гром, — Тэхён вскидывает голову к небу, — Чонгук, — и повторяет имя, будто имитирует то самое грозное громыхание. Ага, а Тэхён как мурчание кошки, но Чонгук не уверен в том, что Тэхён знает, кто такие кошки. — Бури опасны, — Чонгук выдыхает, тихо посмеиваясь, — а я… скорее морской прибой. Тэхён его внимательно слушает. Снова легко прищуривается, ловит каждое слово, и хочется верить, что хотя бы половину понимает. Двигается ближе, заглядывая в глаза, но потом, будто опомнившись, снова прижимается к стволу спиной. Все еще древо свое защищает? Нет, ну прелесть. — Не бойся меня, — Чонгук примиряюще улыбается, — я тебе не наврежу.

***

Самое тяжелое — это попытаться объяснить своему болезненно стучащему в груди сердцу, что срываться в лес посреди ночи — идея не лучшая. Что в этот лес лучше вообще больше не ходить, потому что дриаде точно не нужна компания Чонгука, а Чонгук… возможно, все-таки одинок. Это осознание не жрет его, разрывая острыми зубами плоть, не капает по капле на макушку, доводя до исступления, оно просто есть. Оно есть, как и осознание того, что легенды — хрень полная, в сердце не растут цветы, оно даже не распускается, а наоборот только сжимается-сжимается-сжимается. Есть, как и осознание того, что Чонгук очаровался, как юный мальчишка, хотя юный здесь далеко не он. Чонгук очаровался, теперь немного не спит по ночам и наполняет комнату ароматом успокаивающих трав, но те совсем не успокаивают. Месяц за окном улыбается ему хитрой улыбкой, обнажая белые зубы, черное небо загадочно сгущается над кровлей, и по ней цокают острые кошачьи коготки. Чонгук прислушивается к этому цоканью, а потом цокает языком сам, потому что перед глазами снова лес, плотная стена деревьев, обнимающий свой дуб Тэхён и его перепуганный взгляд. Вот же глупая дриада, а если бы Чонгук действительно пришел бы с плохими намерениями? А если кто-то придет? — А если ты выпьешь травы забвения и перестанешь пялиться на карту? — Хосок скорее издевается, чем реально возмущается. Пускает в потолок сизые кольца дыма, задумчиво рассматривает их, а потом взмахивает рукой, и вот Чонгук уже хмуро глядит на дымчатый силуэт Тэхёна. Тэхён дымчато смотрит на него в ответ, а потом разворачивается и бежит в противоположном направлении. Врезается в карту, рассыпаясь на струйки дыма, а те в свою очередь огибают сердечком темнеющее пятно леса. — Я даже не знал, что он говорить умеет, — продолжает свой никому не нужный диалог Хосок. — Вообще случайно на него в лесу напоролся лет так пятьдесят назад. Тогда еще даже поселения-то и не было. Я просто искал для Юнги какую-то особую мяту — он не стал признаваться, что кошачью — которая растет исключительно в этом лесу, — тычет кончиком сигары в направлении карты. — А твой Тэхён, кажется, настолько увлекся болтовней с сосенкой, что не сразу заметил, что я слишком близко к нему подошел, а, когда опомнился, та-а-ак, — взмахивает руками, красноречиво обводя пальцами это эмоциональное «так», — драпанул, ты бы видел — прыскает со смеху, — только пятки и сверкали. Чонгук закатывает глаза. — Ой, а еще рубашки и брюк у него тогда не было, так что… Швыряет в него какую-то первую попавшуюся под руки книгу. Книга, впрочем, замирает прямо напротив лица Хосока, к сожалению, не расквасив ему нос, а потом осторожненько левитирует на полку, где ей и самое место. После чего диван скрипит от поднимающейся с него жопы, стучит подошва об пол, тихо шипит вдавливаемая в пепельницу сигара. Чонгук наблюдает за всеми этими передвижениями с пасмурным лицом. — В общем, заказ у меня для тебя есть, — голос Хосока не сулит ничего хорошего. — Раз уж ты и так готов мчаться через весь континент к своей дриаде, то тебе не будет сложно набрать для меня немного, — возится в своей бездонной сумке, продолжая уже больше бубнить, чем требовать, — вот сего прекрасного растения? — а потом достает какой-то пожранный временем пучок травы и, не дожидаясь ответа Чонгука, швыряет ему. Чонгук ловит по инерции. Сдвигает брови к переносице. Вообще-то он тут пытается всеми силами сдерживать желание поселиться в восточном лесу и не пугать дриаду, а этот придурок- — И даже не надо будет придумывать повод, чтобы наведаться к Тэхёну. А этот придурок зубасто улыбается и совсем не испытывает мук совести. Ну еще бы ему испытывать муки совести — об этом устало думает Чонгук, раздвигая лезущие в лицо ветви перед собой — он-то не потерял, как какой-то мальчишка, голову от дриады, которая толком даже не разговаривает. А еще прячется от Чонгука по всему лесу, снова к сердцу не пускает. Не то чтобы он стремился сейчас к нему, но Чонгук, если честно, вообще понятия не имеет, где искать эту дурацкую траву, а еще и в принципе не имеет желания этим заниматься. Другое дело искать Тэхёна, но тот ведь выйдет, только если к сердцу приблизиться, а Чонгук не хочет, чтобы было вот так. Он, если честно, сам не понимает, чего хочет. Конкретно сейчас, наверное, просто отдохнуть, оттого и жопа приваливается к устланной листьями траве, плечи устало разминаются, с губ срывается полуоблегченный вздох, глаза обреченно возводятся к небу. Возможно, он умрет тут, пытаясь отыскать среди одинаковых что на вид, что на звук, что на запах, деревьев свою дриаду, которая упрямо не хочет показываться на глаза. Вряд ли он вообще понимает, что Чонгук так-то именно ее и ищет. Смыкает веки. Теперь тяжело вздыхает. Нет, ну серьезно, угораздило же его вляпаться. Сердце отдал, хоть приходи к Тэхёну и требуй обратно. Как знал, что не надо было с людьми связываться. Был бы у него шанс, все равно ничего бы не поменял. В груди еще такое предвкушение, легкое совсем, воздушное. О таком еще говорят «окрыляющее», но у Чонгука за спиной далеко не крылья, а лишь твердая кора дерева, а летать он и без крыльев умеет. Полконтитнета так-то пролетел, чтобы в одном конкретном лесу заблудиться. Под ногами только реки и долины и мелькали, красивые, наверное, и каждая со своими хранителями, а Чонгуку одного особого подавай. На губы просится улыбка, тоже легкая такая, даже усмешка, скорее, над собой усмешка. Он, великий маг, голову тут теряет, дни готов на пеньках просиживать, а Тэхён даже носа не показывает. Это не упрек, если что. Чонгук вообще не может себе в принципе представить ситуацию, когда дриада по собственной воле выходит к нему из недр своего роскошного леса. Возможно, Чонгуку даже удается задремать. Не в том плане, что он прям стремился, но- Но тут так умиротворенно, спокойно, над головой тихо перешептывается листва, кроны деревьев укрывают от особо назойливых лучей солнца, трава под ладонью мягкая, приятная, как самая пышная перина, спи — не хочу. Чонгук не то чтобы спит — скорее, кемарит, а потом больше даже чувствует движение рядом, чем слышит его, и моментально распахивает глаза, поднимая голову. Тэхён, в это мгновение будто бы тянувшийся ближе, отскакивает метра на три разом, а потом и вовсе скрывается за ближайшим стволом. Как там говорил Хосок? Только пятки и сверкали? — Подожди! — Чонгук распугивает птиц и, наверное, еще больше пугает Тэхёна. Но тот хотя бы тормозит. Тормозит за стволом чуть подальше и выглядывает из-за него одним своим настороженным глазом. Господи, да ладно? Получилось? — Я- Вскакивает на ноги, и Тэхёна сметает еще за пару стволов подальше. — Не бойся, — примирительно вскидывает руки, — я не наврежу, говорил же. Правда не наврежу, не убегай, пожалуйста. Дриада все так и стоит в метрах пяти, держится руками за дерево, либо дерево держит, а то оно так опасно поскрипывает и покачивается, будто вот-вот рухнет. На Чонгука, наверное, рухнет. И вот что делать? Руки держать в одном положении тяжело, но стоит только начать их отпускать, как Тэхён даже лицо свое прячет. Стоит за тонкой сосенкой и, вероятно, думает, что его не видно. Чонгук почти досадно стонет, снова взметая ладони вверх. Ладно, если надо, неделю так простоит. — Ну же, — с улыбкой, — ты же знаешь, что я не лгу, — хрена с два Тэхён вообще что-то знает, но попытаться стоит. — Тэхён, — пробует позвать по имени, и на него даже любопытно выглядывают из-за дерева, — я не собираюсь вредить ни тебе, ни лесу, — примирительно. Дриада чуть больше выглядывает из-за ствола. — Во-от, отлично, — на выдохе, — посмотри на меня, я разве похож на того, кто может кого-то обидеть? Тэхён коротко кивает. Чонгук прикрывает глаза, кусая улыбку. Ну класс. Он еще и на злодея похож. У него, похоже, нет шансов. — Присмотрись внимательнее, — советует, — морской прибой, помнишь? Не буря, — ну а вдруг прокатит? Не прокатило. Тэхён все так и стоит, нервно сжимая в пальцах ствол дерева, и внимательно следит за каждым не то что движением — вздохом Чонгука. Стоит сделать более глубокий — шарахается. — Я- Окей, план «Б». — Я хотел травы в лесу собрать. Можно? Вообще дриады не запрещают людям брать то, что дает им лес до тех пор, пока они живут с ним в гармонии, но… может, так Чонгук заслужит хотя бы капельку доверия? И снова короткий кивок головы. — О- — прокашливается, — отлично. А ты… не можешь подсказать, где она растет? Я не смогу сам найти. Господи, просто прекрати так бояться. Ну Чонгук же правда не похож на злодея даже близко. Вряд ли, конечно, дриада вообще имеет представление о том, как должны выглядеть злодеи. Хотя… Джэхвана же она видела. Сама ему ветвями щеку распорола… — Какая? Что какая? Тэхён осторожно ступает чуть ближе. Буквально на пару стволов. Вытягивает шею, разглядывая Чонгука, потом еще сумку его. — Трава, — поясняет, — какая? О. А. — Она в сумке, — Чонгук очень хочет опустить руки, — мне надо ее достать. Ты только не убегай, хорошо? Окей, возможно, с Тэхёном у него теперь получится общаться только посредством кивков. Мышцы отзываются благодарным покалыванием, стоит только опустить ладони, остаточно болят и, вероятно, умоляют больше не ввязываться в такие авантюры, но Чонгук их мольбам вряд ли внемлет. Его сейчас вообще больше Тэхён интересует, а тот стоит так же поодаль, издалека разглядывает, хмурится, а потом — ну конечно же — шарахается в сторону, стоит протянуть ему пучок травы. Чонгук даже никак это не комментирует. Только улыбается уголками губ. Вот же пугливый, и как он тут сто лет-то один выживал? Так и замирает с протянутой рукой, что тут же отзывается ноющей болью, пока еще не готовая к очередным испытаниям. Окей, остается надеяться, что они тут не до наступления зимы. Благо, в этот раз Тэхён не изводит его, без уговоров ступает ближе и забирает пучок так быстро, что Чонгук даже моргнуть не успевает, а тот уже снова отскакивает назад. Разглядывает теперь стоит, перебирает в пальцах. — Тебе ядовитая. Говорит, вот. Чонгук ни черта не понимает, что он говорит. — Мне? Тэхён так устало вздыхает, что Чонгук чувствует себя тупым. — Опасно пить. Тебе ядовитая. И что там за траву, прости господи, заваривает себе в настойки Юнги?.. Ядовитая?! — Это, — легко качает головой, — не мне. — Другим тоже ядовитая. — Нет, — Чонгук замолкает, подбирая слова, — это для бакэ-неко. Ему не ядовитая. Ну, наверное. Тэхён склоняет голову к плечу. — С ушами? Чонгук почти мученически стонет. У всех, блин, есть уши, что он вообще имел в виду? Есть ли у травы уши? Так это и не к Чонгуку вопросы, но у того пучка их точно не было. — Какими ушами? — На голове. Ну обалдеть теперь. А у Чонгука они что, на жопе? — Не сбоку, — Тэхён указывает на свои уши, — на голове, — а потом ведет ладонью по макушке, — наверху! — говорит чуть громче и даже вроде светлеет. Радуется, что слово вспомнил? Господи. Чонгук прячет лицо в ладонях, чтобы не напугать дриаду ещё и своей сумасшедшей улыбкой. Уши наверху. Надо будет рассказать Юнги про то, как его кошачье достояние описывали. — Да, — кивает, — с ушами наверху. Бакэ-нэко. Ему трава. Тэхён забавно шевелит губами, шепотом повторяя про себя причудливое название вида очередного магического существа, и это настолько мило, что сердце снова просится выйти из горла, а Чонгук снова его сглатывает. — Пошли. И это все, что говорит Тэхён. А потом отворачивается и идет. Куда-то, блин, идет, и Чонгуку вот интересно: а если он его нагонит, то Тэхён снова шарахнется? Наверное, шарахнется, оттого и идти приходится, немного отставая. И вот почему он снова его так боится? Вроде же нормально в тот раз разговаривали. Тэхёну вон даже бусины его понравились! Чонгук почему-то с завистью глядит на собственные браслеты, потом почти наступает в лисью нору, ойкает, а Тэхён подлетает на месте от испуга. Кажется, даже волосы на его голове пушатся. Ну прелесть. Перед дриадой почтительно расступаются ветви, а потом пытаются хлестнуть по лицу Чонгуку, но тот уворачивается хорошо, опыт уже имеется, поэтому даже не жалуется. В целом в спину Тэхёну смотреть тоже хорошо, всяко лучше, чем не смотреть никуда вообще, оттого он и не жалуется. Улыбается только, когда дриада осторожно оглядывается, хотя ведь точно чувствует, что Чонгук идет за ним. Опасается, видимо. Мельком оглаживает стволы деревьев, проходя мимо, а те даже мило поскрипывают в ответ. Одна совсем крошечная сосенка и вовсе гнется, тянется, что Тэхёну приходится неловко затормозить и чуть пригнуться, чтобы ему мягко мазанула иголками по щекам. А можно Чонгук этой сосенкой станет? Ему вот на голову желуди приземляются будто даже осуждающе, но деревья же не умеют читать мысли, да? Вряд ли. Хочется в это верить. Потом еще Чонгуку под ноги попадается крапива, и тот благодарит судьбу, что всегда носит сапоги в отличие от Тэхёна, что идет вообще босой и вот вряд ли хоть один камешек попался ему на пути. Лес действительно его любит, и даже будто раскрывает свои объятия, расходится стволами, а потом взору предстает совсем крошечная полянка, и Тэхён замирает у самого ее края. К Чонгуку поворачивается. — Не рви с корнем, — просит. — А тебе больно не будет? — потому что, если будет, то Юнги останется без своих трав, и вот Чонгуку ни капли не будет стыдно. Впрочем, Тэхён отрицательно мотает головой. — Не для плохого рвешь, — поясняет, указывая рукой на заросли нужной травы, — тогда не больно. Чонгук серьезно кивает. Проходит мимо и едва сдерживает улыбку от того, как Тэхён весь вытягивается по струнке, но хотя бы не шарахается. — А ты, — присаживается на корточки, чуть прищурившись. Ну и причудливые же Юнги травы нужны. Голубоватые какие-то и пахнут странно. А Чонгук точно не умрет, если дотронется? — можешь остаться? Глядит на Тэхёна из-под челки, а тот так удивленно распахивает глаза, что на губы снова просится улыбка. Порвутся же однажды такими темпами. — Зачем? — Я боюсь, что не найду дорогу назад, — ну и еще хочу провести с тобой немного времени, но если отвечу так, ты, вероятно, прямо в воздухе растворишься. Тэхён смотрит под ноги, одергивая рукава рубашки до самых кончиков пальцев. — Лес выпустит. Серьезно? То есть как впускать, так нет, а как выпускать, так вали отсюда, Чонгук? И вообще… Им разве- — Разве не ты лесом управляешь? Дриада забавно склоняет голову вбок, кажется, озадаченная этим вопросом. Потом еще оглядывается на поскрипывающую сосну за спиной. Хмурится. — Я его чувствую, — чуть морщит кончик носа. — Могу управлять, когда ему опасно. Когда лесу опасно управлять самим собой? Ладно, это шутка, конечно. Чонгук дергает уголками губ. — Значит, это не ты меня по лицу ветками хлестал в первую встречу? Тэхён смущенно передергивает плечами, еще больше нахмурившись. — Я. И ведь не боится признаваться, взгляд вскидывает даже вызывающе, и это почти выстрел в самое сердце. Чонгук шутливо хватается за него, чуть дернувшись назад: — И за что? Впрочем, его представление сердце самого Тэхёна не особо трогает. Тот только следит за дернувшейся к груди рукой Чонгука, будто проверяя, а вдруг там и правда дыра? Перебирает пальцами воздух, отчего трава вдруг шуршит, привлекает к себе внимание, зазывает. Займись делом, Чонгук, короче. — Ты к сердцу идти хотел. Опасно сердцу, если к нему хочешь идти, — протягивает руку, и ветвь ближайшего дерева буквально тянется к ней, будто в рукопожатии. — Я всегда могу управлять, — лист обвивается вокруг указательного пальца, а Тэхён ему улыбается, — точнее хотеть, чтобы лес сделал. Но лес не сделает, если сам не хочет. Мы чувствуем друг друга. Связаны. Он часть я-, — хмурит брови, — меня, — и тут же исправляется, — я часть леса. Если сильно опасно, я защищаю, лес подчиняется. М-м. Интересно получается. — А сегодня ты меня не пускал? Чонгук не обидится, если Тэхён, конечно, но дриаде знать о этом не обязательно. Вдруг ей станет совестно, что он такому добросовестному магу траву собрать не дал? Люди в такие моменты всегда чувствуют что-то подобное, но Чонгук вечно забывает, что Тэхён лишь выглядит как человек. И жесты у него тоже совсем человеческие: мотает головой, хмуря брови. Ведет какой-то кривой круг в воздухе, на деревья указывает. — Ты лесу не нравишься. Да Чонгук уже понял. Не закатить глаза не получается, а трава будто даже избегает пальцев, стебель не поддается, не отрывается, а с корнем рвать категорически нельзя. Так, у него где-то точно был нож- — Почему? — интересуется как бы между делом, а Тэхён, судя по звукам, копошится в траве за его спиной. Та шелестит и все воркует-воркует. Чонгук уверен: обернется — а та тянет к нему свои тонюсенькие стебельки в попытках обнять и укрыть. Кто тут кого охраняет еще. — Ты нечеловек. Серьезно? А то, что люди собираются этот лес вырубить, это ничего? То есть так это работает? Это даже обидно. — Не понимаю. Тэхён за его спиной вздыхает. — Человек понятный, — и говорит еще как с маленьким ребенком, — даже когда вред приносить, понятный. Ему дерево надо, поэтому он вред несет. Или еда, и тогда он за животными идет. Человек не понимает, что значит, когда он так делает мне и лесу, а ты понимаешь. Все, как ты, понимают, поэтому опасно, когда у них нет цели, а они приходят. То есть, если переводить на человеческий, люди от того, что не знают, как правильно обращаться с лесом, причиняют вред, а магические существа знают и наносят его исключительно намеренно? И оттого, когда приходят без определенной цели, опасны? Что за бред? Чонгук даже не уверен, что он правильно понял. Вот же черт. — В любой расе есть те, кто захочет навредить тем, кто слабее, просто так, — не соглашается, — и те, кто хочет защищать просто так. Ну или из каких-то светлых чувств, но Тэхёну об этом не стоит говорить, да? Тот сидит на земле за спиной, даже не шарахается, стоит только Чонгуку обернуться. Подставляет лицо лучам солнца, разглядывает листву над головой, и взгляд у него кажется печальным. Грустным. Ветер играется с прядями волос, а на макушку плавно опускается чуть пожелтевший лист, и Тэхён этому слабо улыбается. Чуть поворачивает голову к Чонгуку, смотрит. Грустно смотрит, но внимательно. Сердце будто сжимают в тиски. — Собрал? Уточняет. — Если я еще раз приду, — Чонгук подпирает ладонью подбородок, упершись локтем в колено, — ты не будешь от меня убегать? Тэхён непонимающе моргает. — Зачем? Вот и Чонгуку интересно, зачем дриаде от него убегать? — Просто так. — Не надо просто так, — хмурится, — ты сильный. Это страшно. Отлично. Чонгука вообще-то обычно не боятся, пока он сам того не захочет. У него вообще-то лицо вон какое красивое, а Тэхён на лицо и не смотрит. Нет ему дела до таких простых людских мерок оценок человека, когда напротив стоит существо достаточно могущественное, чтобы разом стереть весь его лес с лица земли. Возможно, к деревьям Чонгук еще никогда никого не ревновал. — Я же сказал, — с улыбкой, — что не наврежу. Лес, по ощущениям, выскрипывает над головой угрожающее «мало ли что ты сказал». Никакого доверия среди этих деревьев. Чонгук цокает языком, сдувая со лба мешающуюся прядь. — Ты сильный, — повторяет с нажимом Тэхён. Железный аргумент, да. — Да, сильный, — и ничуть этого не стыдится, гордится даже, — и могу помочь тебе защитить лес. Дриада непонимающе хлопает на него глазами. — От людей, — приходится уточнить, — не позволю больше вырубать деревья. Теперь дриада глядит вниз. Будто даже игнорирует слова Чонгука, только проводит кончиками пальцев по лепесткам каких-то желтоватых цветочков. Грустно хмурит брови. — Я защищу, — качает головой, — не надо ты. За это платить не смогу. И вот ведь прекрасно знает, что в мире людей мало кто действительно делает что-то просто так. За все требуется своя плата, это даже не только у людей есть, а просто закон такой. Карма — та же плата, просто Тэхён, наверное, даже и слова такого не знает, оттого и не думает о той. И что делать Чонгуку, который хочет помочь просто? Без всяких для или за. Не надо чтобы Тэхён ему платил. Даже неприятно думать об этом. — Не надо платить, — Чонгук закатывает глаза, — говорю же, просто так. Тэхён ему не верит — по глазам видно. Недоверчиво щурится, сжимаясь в плечах, даже отползает подальше, а потом на поляну выпрыгивает заяц, и дальше отползать уже не получается. Он бьется носиком в протянутый кончик указательного пальца, подставляет уши. Среди людей ходят слухи о прекрасных феях и нимфах, но они не знают, что эти легенды и вполовину не описывают красоту Тэхёна. — Не надо, — все же подает голос дриада, — я защищу, — повторяется. — А если не получится? Дриада грустнеет еще больше. — Значит, так надо. — Это тебе лес сказал? Мотает головой. — Людям тоже нужно, — медленно проговаривает, — это мой с ними спор, — что-то мало это похоже на спор, но Чонгук отчего-то даже радуется, что Тэхён не знает слова «война», — и если я проиграл, значит, так надо. Я должен защищать. Не ты. Глупая дриада. — Они же уже его вырубают, — Чонгук выдыхает, — тебе же больно. — Лесу больнее, — возражает, — я потерплю. Упрямая дриада. — А лес что думает по этому поводу? Тэхён грустнеет еще больше. Совсем отворачивается, а потом и вовсе машет ладонью, за собой зовет. Выводит к поселению по неведомо откуда взявшимся тропинками, все так же собирает нежные прикосновения листьев, что потом неизменно отлетают пощечинами Чонгуку в лицо. Глупая дриада, и понимает ведь все: и что он не сможет один, и что лес пытаются уничтожить, и что будет больно, но помощь принимать отказывается. Боится, что Чонгук навредит больше? Но Чонгук же не навредит. Он, блин, даже выдохнуть не так боится, еще больше, чем Тэхён боится, а тот снова подлетает на хруст ветви за спиной и опасливо оборачивается. Сам, блин, как заяц. И, когда полоса деревьев редеет настолько, что вдалеке уже виднеются крыши домов, неловко замирает, чуть поворачивая голову к Чонгуку. Ждет, когда они поравняются. — Тебе туда, — и пальцем еще тычет, — лес пустит. — Я еще приду, — Чонгук предупреждает с мягкой улыбкой, — не убегай. Тэхён широко распахивает глаза, а потом еще резко качает головой из стороны в сторону, принимаясь бормотать, вероятно, что-то похожее на более длинную версию короткого «нет». — И не пугайся. Я не наврежу.

***

Эту фразу ему приходится повторять еще следующие два дня, потому что Тэхён — дриада недоверчивая, в лес кого попало не пускает, а всяких Чонгуков и подавно. Точнее в лес не пускает сам лес, но Тэхён, вроде как, с ним в этом солидарен. Нет, серьезно, когда Чонгук четвертый раз пробирался сквозь плотную листву и с натянутой улыбкой уворачивался от норовящей выколоть глаз ветки, было вообще не прикольно. Хотелось даже немного выть, что его, такого дружелюбного и терпеливого, так старательно пытаются выгнать, но все возмущения так и оставались на кончике языка, когда взору наконец открывалась поляна и неизменно охраняющий свое драгоценное древо Тэхён. Чонгук уже понял, что искать его просто в лесу — бесполезно, оттого теперь и прет как бык к самому сердцу, а его дриада не защищать не может, вот и показывает свой прекрасный лик. А еще всегда вскидывает взгляд, почти щетинится, угрожающе шурша листвой, а успокаивается только через долгие пять минут, которые пилит напряженным взглядом и очень пытается уличить во лжи. Зато больше не убегает. Хотя вряд ли бы он от сердца драпанул. Самое дорогое же. А Чонгук вообще-то не лжет. Ему, во-первых, не хочется идти против законов природы. Мало ли как его накажут за убийство дриады? Во-вторых, помогать людям он изначально вовсе и не планировал. В-третьих, Тэхён его покорил еще заочно, когда Чонгук только впервые продирался через лес и восхищался упрямством дриады. А она ведь пугливая настолько, что, кажется, коснешься ее, и та от ужаса растворится. И все равно упертая. Ее можно силками от сердца леса отрывать, та все равно не дастся. Ей лес главное защитить, вот она и охраняет каждый раз, Чонгука близко не подпускает, хмурится, если тот двигается ближе, чем положено, и шебуршит лозой. А у Чонгука от этого щемит в области сердца. — Не приходи, — еще и просит каждый раз, брови хмурит, но это не выглядит грозно. Не когда он сидит обняв колени у широкого дуба и щурится сквозь падающие на лоб светлые пряди, а рубашка почти закрывает кончики пальцев. И где он все-таки ее достал? — Буду, — обещает Чонгук. Двигается ближе, а Тэхён, судя по резко дернувшемся кадыку, давит в себе порыв отскочить. О, Чонгук уверен, будь у того побольше сил, он бы вместе с деревом под мышкой на другой конец света умотал. — Вот, держи, — снимает с ладони браслет, тот самый, что еще давно понравился, сам протягивает, беззлобно посмеивается над попыткой дриады моментально слиться с корой дуба, — тебе же он понравился. Тэхён любопытно ведет носом в сторону украшения, почти даже придвигается, но для этого нужно отлипнуть от дерева, что сметает, видимо, мимолетное наваждение, и через мгновение дриада уже отрицательно качает головой. Ну вот и что с ним делать? Чонгук смеется. Кладет браслет на землю, чуть отходит. Окей, будет как мышку сыром приманивать. — Бери, — кивает, — вижу же, что понравился. Тэхён держится ровно две минуты, которые Чонгук от нечего делать отсчитывает по секундам. После — осторожно отстраняется от дерева, но взгляд не сводит, так что приходится даже перестать дышать, чтобы несчастный браслет уже оказался в руках нового хозяина. Ему браслет, кажется, даже очень нравится. Рассматривает так, на солнце подставляет, чтобы прозрачная бусина засветилась. Чуть хмурится, когда пробует ее на зуб. А она же, блин, не алмазная! Чонгук успевает только раскрыть рот и нервно дернуться. Твою ж- — Тэхён- Тэхён вынимает бусину изо рта, кажется, удовлетворив свое любопытство. Косит взгляд на Чонгука, потом снова на браслет. — Спасибо, — будто даже нехотя благодарит. Ну вот, дриада еще и неблагодарная оказалась. У Чонгука сейчас щеки от улыбки лопнут. — Носи на здоровье. Дриада недовольно глядит исподлобья, головой качает. — Аконит ядовитый. Так… фигурально с ним лучше не выражаться. — Иногда используется в некоторых лекарствах, — все равно возражает со знанием дела. — Борец, — Тэхён кивает. И что это могло бы значить? Чонгук беспомощно хлопает глазами, но ни лес, ни трава, ни небо ответов на вопросы ему не дают. — Значение, — поясняет великодушно последний, кажется, заметив смятение Чонгука, — лекари говорят: «Борец». А. Ага. Честно говоря, у Чонгука много вопросов, типа- Как минимум, откуда Тэхён это знает? И все-таки кто научил его говорить?.. — Тебе подходит, — выдыхает. — Я не борец, — кажется, дриада в корне с ним не согласна, — я защитник. Да уж. Чонгук посмеивается, пару раз кивнув головой. Защитник, каких еще поискать надо. Так воинственно от Чонгука деревья еще никто не защищал. Не то чтобы он вообще пытался на них нападать, но это вот вообще никого не волнует. Хосок как-то посоветовал все-таки напасть, но у него просто советы — говно, и слушать их Чонгук точно не будет. Интересно, а Тэхён, если Чонгук все-таки позарится на это священное дерево, его просто заживо есть начнет, или как? Тот, благо, пока никого есть не собирается, только браслет завязать на руке пытается. Получается, судя по хмурым бровям, не очень. — Помочь? — Я не смогу платить, — абсолютно спокойно отзывается. Как будто знал, что спросят. — Кто вообще платит за то, чтобы ему завязали браслет? — Чонгук справедливо возмущается. Тэхён только тогда переводит на него свой внимательный взгляд. Косит на браслет. Потом снова на Чонгука. Уточняет еще: — Нет? — Нет, — на выдохе. И — вау — тут происходит что-то невероятное, по мнению, Чонгука, и, судя по безразличному лицу Тэхёна, что-то абсолютно обыденное. А если быть точнее — дриада реально протягивает ему свое запястье. Даже не шарахается, когда Чонгук, реально, блин, задержав дыхание, двигается ближе. Только наблюдает остро так, внимательно. Ощущение, что если он сейчас не так моргнет, то хрена с два Тэхён еще когда-нибудь подпустит к себе настолько близко. Дурацкие завязки еще и скользят между пальцев, но Чонгук — маг упертый, оттого и справляется с задачей на ура, поправляет еще браслет на руке, опускает свои, тяжело выдохнув. Ему как будто до святого дотронуться дали. А Тэхён точно сейчас не растворится? Тэхён вроде не растворяется, только сгибает руку в локте, рассматривает украшение, поглаживая свободной ладонью ствол дерева за спиной. То что-то прям вообще расскрипелось, явно что-то недовольное выговаривает. Дурацкое дерево. Чонгук все равно еще раз придет. Каждый раз будет приходить, не удивляться тому, что его встречают ощетинившимся взглядом у дуба, чтобы потом просто разом охренеть. И даже не от Тэхёна — от леса. Леса, который впервые не завешивает всю дорогу листвой и вполне себе спокойно впускает, даже не заставляет блуждать по три часа вокруг да около. А Тэхён в отличие от деревьев, любезно пустивших его внутрь, традициям не изменяет. Сидит у своего дуба, даже не обращает внимания на Чонгука, когда тот ступает ближе, только напрягается, что заметно по чуть съежившейся линии плеч, вжатой в них голове. Храбрится. Перебирает какие-то цветы, и Чонгук присаживается рядом, разглядывает. Клеверы это — узнает — обычные белые. И зачем они Тэхёну? — Клеверы, — тот еще и поясняет, видимо, почувствовав взгляд Чонгука. Поднимает свой, протягивая цветок. Прикрывает один глаз, отмахиваясь от упавшей челки, и тихо добавляет, — думай обо мне. Чонгук сдерживает порыв закашляться. Стебель во внезапно влажных пальцах скользит, а Тэхён смотрит, почти не моргая, реакцию, кажется, считывает, даже голову наклонил к плечу. С этого ракурса, видимо, виднее. — Я и так. Теперь дриада улыбается. Странно улыбается, хитро как будто. — Дети принесли, — кивает на цветы, — думай обо мне, — повторяет, — значение. Они сказали. Это типа он сейчас так над Чонгуком поиздевался? Думай обо мне, ага. Да кто так о значении цветов говорит вообще? Вот же хитрая дриада, сидит все самые потаенные секреты выведывает! — Они тебя говорить научили? — цепляется. Ну кто-то же должен был? Если не дети, то кто? Тэхён молчит. Он часто так делает, и Чонгуку понадобилось два дня, чтобы понять, что тот просто проговаривает про себя слова, чтобы вникнуть в смысл, который доходит не сразу. Это его черта становится особенно очаровательной в те моменты, когда дриада еще и беззвучно шевелит губами, хмурясь в попытке ухватить значение слов. — Они, — соглашается в итоге, — и сказали, ты влюблен, поэтому ходить много. Поднимает взгляд. — Ты влюблен? Если честно, Чонгук не уверен в том, что Тэхён вообще знает, что значит «влюблен». Не может же он так спокойно и бесстрашно об этом спрашивать, если понимает смысл своего вопроса? Нет, да точно не может. Чонгук нервно посмеивается. Протягивает руку, зажав несчастный клевер между большим и указательным пальцем. Тэхён жмется от него спиной в дерево и жмурится, и это даже не удивляет. — Не дергайся, — просит. Ставит на кон все вообще-то в это мгновение, но руки аж чешутся, а Тэхён от него вроде больше не убегает. Привык, видимо. Ну, относительно привык. Боже, хорошо, что он не умеет сливаться с воздухом. И вообще! За все это время маг ни разу не дал усомниться в себе и своих намерениях, чтобы от него так шарахались. Хотя там сразу было понятно, что это дриада из рода упрямых. Колючих, упрямых и ужасно милых, когда вот так распахивают глаза, машинально прижимая ухо к плечу. Чонгук тут же убирает руку, довольно разглядывая затерявшийся в волосах цветок. Тэхёну подходит. — Думай обо мне, — хмыкает. И он вовсе не о значении цветка. Тэхён хмурит брови. Пытается отползти подальше, а дальше-то не получается, поэтому отползти приходится все-таки Чонгуку. Сесть чуть поодаль, подпереть подбородок ладонями, улыбнуться. Тэхён прячет кончики пальцев в рубашке. — Откуда у тебя одежда? Ну можно он уже утолит свое любопытство, пожалуйста? — Дети, — дриада практически шелестит, — сказали без нее нехорошо ходить. Какие нынче воспитанные и обеспеченные дети пошли. Чонгук усмехается. — Как давно они к тебе ходят? Дриада покачивает головой, беззвучно шевеля губами и загибая пальцы. Чонгуку в это мгновение щекочет ладони трава, но это даже кажется ласковым прикосновением. Не крапивой же почесали. — Четыре, — Тэхён вспоминает слово. Вероятно, ему не часто приходится считать. — Четыре чего? — Чонгук выгибает брови. — Который длинный, — дриада беспомощно разводит руки в стороны, — самый длинный. Много дней. Ясно, четыре года. Чонгук удовлетворенно кивает. — А как часто ходят? Тэхён молча показывает ему два пальца. Потом три. Потом хмурится. — Или, — добавляет, — в короткую. Хосок вот вечно шутит, что Чонгук в лес ребусы разгадывать приходит, а это ведь не шутки ни черта. Возможно, взгляд у него реально беспомощный. Тэхён аж вздыхает. Показывает два пальца. Взгляд еще на них скашивает. — Два, — Чонгук озвучивает. — Два, — довольный кивок, — или, — и показывает три пальца, — в короткую. Окей два или три раза, это понятно. А в короткую это типа?.. — Почему ты не помнишь два и три, — Тэхён тут же шепотом повторяет «три», — но помнишь «четыре»? Но сначала это, да. — Четыре долгих, — великолепное объяснение, — девочке. Она приходит с сестрой. Старшей. И мальчик еще. Чонгук хмурится, со вздохом трет лоб ладонью. Тэхён действительно очарователен в своем незнании некоторых человеческих слов. Еще более очарователен, когда, забываясь, заменяет незнакомые выражения характерным шелестом, и это звучит так необычно, что у Чонгука дрожь по коже каждый раз. Не за чем дриаде знать язык человека, когда есть лес, который сам может ей все рассказать, но Чонгук все равно каждый раз благодарит этих деревенских детишек, что научили его дриаду словам. Без этого было бы как-то совсем грустно. Да и сейчас даже интересно, действительно будто загадки разгадывает. А он в этом очень хорош, оттого и догадывается каждый раз: — Года? Четыре года? Тэхён грустно кивает. И чем ему четыре года-то не угодили? Хороший возраст, вся жизнь еще впереди! — А коротких, — Чонгук чуть двигается ближе, любопытно склоняя голову вбок, — ты про неделю? Или месяц? Он длиннее недели. — Неделю, — соглашается Тэхён, — не помню слово, — будто даже виновато. — Мало говорю. — То, что ты говоришь, это уже чудо. Ну, и сам Тэхён в принципе чудо. — Так все делают, — расстроенно, — а я нет. Мог бы нормально, сказал бы людям, как правильно с лесом. О да, если бы он сказал людям, как правильно, то, вероятно, разочаровался бы в них окончательно. Это Чонгуку некуда уже, а Тэхён вот такой дурной, защищать пытается, своими силами пытается. Поговорить хочет. — Они боятся в лес, — делится, — только дети не боятся. Да дети вообще по жизни — создания безбашенные, еще б они Тэхёна боялись. Тем более что Тэхён, ну честно, вот вообще не угрожающе выглядит. — Я могу приходить к тебе, чтобы ты больше говорил, — не то чтобы Чонгук перестанет приходить и не то чтобы Чонгук не приходил до этого, но- Ну это же такой шанс! Его вот вообще упускать нельзя. — Не смогу платить. — Мне поболтать не с кем, — и даже ответ находится, — считай разговор с тобой — уже плата. Тэхён воспринимает его слова совершенно иначе. Внезапно чуть подается вперед, заглядывая в глаза, чуть шире распахивает их, а те — снова грустные. Чонгук ненавидит, когда они грустные. Когда Тэхён один, то тоже грустит? — Ты одинок? — тот внезапно спрашивает. Внезапный вывод. Чонгук даже почти не испытывает угрызений совести от своего обмана, когда печально хмурит брови, смиренно кивая. Нет, ну в каком-то смысле он действительно одинок, но не настолько же, чтобы прям страдать от этого. Тэхёну пока об этом знать не обязательно. — Тогда ладно, — точно не надо, — приходи.

***

— Приходить, чтобы говорить с Тэхёном, — озвучивает Хосок, и звучит он так, будто дальше будет несмешная шутка, — язык не отсохнет просто говорить? Чонгук вот даже не обращает внимания, серьезно. Пусть издевается сколько хочет, Чонгук выше обид, а еще жутко влюблен и читает нереально интересную книгу. В домашней библиотеке как раз нашелся какой-то старый фолиант с почти рассыпающимися страничками, и там есть буквально все о значениях растений. Кажется, это прабабкин: она любила покопаться в цветах. Браслет с аконитом, вроде как, от нее наследство. У Чонгука просто этого наследства… все не запомнишь. — Эй, умник, я с тобой разговариваю. — А я теперь только с Тэхёном, — безразлично отзывается, — ужа-асно одинок, понимаешь? — поднимает взгляд. — Так что, будь добр, воспользуйся стеной, выйди отсюда. И желательно застрянь в ней. Хосок ржет ему под локоть, но на это не обращается внимания. Чонгуку фиолетово. Ему так фиолетово, как и горсти смородины в ладони, что он нарвал по пути в лес, пока бессовестно сбегал от своего надоедливого друга. Ягоды, очевидно, для Тэхёна, хотя Чонгук даже не уверен в том, что Тэхён ест. И что он не начнет есть, например, Чонгука за то, что тот бессовестно оборвал встретившиеся на пути ягоды. Тот, к счастью, не убивает. Снова вот вообще не обращает внимания, даже не оборачивается, хотя точно ведь знает, что Чонгук пришел. Копается у ручья, ладони, кажется, мочит. Мычит что-то, когда маг подсаживается рядом. Удивительно, что даже не кинулся защищать свое драгоценное древо. Прогресс, да? Сердце сладко сжимается. — Тэхён, — чтобы тот обратил внимание, приходится позвать. Дриада тут же оборачивается, вопросительно вскинув брови. Потом переводит взгляд на горстку ягод в ладони. Хмурится. — Смородина, — кажется, вспоминает название. — Твой хмурый взгляд убьет меня, — Чонгук смеется. Тэхён тут же прекращает хмурится, забавно округляя глаза. Недоверчиво глядит исподлобья, а у Чонгука ладони чешутся его коснуться. Ну что за напасть? — Взгляд нет, — качает головой, — не бывает. Ну, на него, вероятно, просто никогда не смотрели так, как он смотрит на остальных… Но об этом Чонгук молчит, только лишь широко улыбается, заботливо поясняя. — Значение растения, — кивает на ягоды в ладони, — «твой хмурый взгляд убьет меня». — «Ты всем нравишься», — Тэхён удивленно моргает, — такое значение. И вот все он знает… Чонгук прикусывает кончик языка, сдерживая смешок. — У него два значения, — сдается. — Тебе оба подходят. — Я не убивать, — дриада моментально протестует, — это ты убивать, а я нет. Чего? — Да когда я кого-то убивал? — возмущается. — Я твой лес спас! — Мои… Тэхён хмурится, замолкает и принимается шептать слова, и Чонгук лишь улыбается, терпеливо ожидая. — Нерв. Клетка, — тот поднимает виноватый взгляд, — клетки нервов? — скорее предполагает. — Ты правда их убиваешь? Ясно, к нему снова приходили дети. Чонгук смеется, прикрывая лицо ладонью. Плечи дрожат, а Тэхён так беспомощно на него смотрит, что даже шутить жалко становится. Ну и как можно хотеть навредить ему? Чонгук был бы самым злейшим существом на планете, если бы действительно пошел с огнем на этот лес и его очаровательного хранителя. — Нет, — качает головой, — они шутят. — Шутят? — Пытаются тебя насмешить. Дриада ежится, недовольно отворачиваясь. Опускает ладонь в воду, перебирая мелкие камешки. Вечно вот ему надо что-то в руках поворошить. Нервничает, что ли? — Смерть — это не смешно. — Не смешно, — трудно не согласиться. Жаль люди не всегда это понимают. Для них зачастую смерть — это не смешно, когда она касается близких, родных, важных, а другие — это ничего, их убивать можно, а что уж говорить обо всех остальных существах? Они же не люди, с чего их жалеть? — Ты ешь ягоды? Но не Тэхёну об этом говорить. Тэхён и так все прекрасно понимает, он, наверное, даже более миролюбивый, чем Чонгук. Ну, если никто не пытается позариться на его лес, конечно же. — Могу съесть, — кивает, — но нет смысл. Как люди не ем. Вкус чувствую. Ну хотя бы так. Чонгук осторожно, под предельно внимательным взглядом дриады, цепляет его ладонь и пересыпает смородину. Удивительно, что Тэхён даже не дергается, только хмурится, но это даже привычно. Потом еще рассматривает их вблизи, будто бы они могут быть отравленными. Будто бы не почувствовал, когда Чонгук их собирал. — Зачем? Ну конечно он поинтересуется. Это же Тэхён, он вообще каждое действие Чонгука ставит под сомнение. И почему он просто не может смириться с тем, что маг проявляет свое внимание? Как может проявляет. А Тэхён это вообще… понимает? — Чтобы хмурился меньше. Ну конечно же Тэхён хмурится. Он всегда так делает, когда что-то не понимает, и это нормальная реакция. Ненормально то, что у Чонгука на любую реакцию Тэхёна щемит сердце. Может, он просто действительно попал под чары? Какие-нибудь дриадовские там. А Тэхён — хитрец, который сейчас плетет вокруг Чонгука паутину, оплетает взглядами, позже — запястье пальцами, когда Чонгук хочет отойти подальше, чтобы не мешать. Не нервировать. Руку правда тут же одергивает, будто сам испугался того, что сделал. Прячет ее за спину, вскидывает взгляд. Чонгук терпеливо ждет, только улыбается уголками губ, считает лучи солнца, гуляющие в светлых прядях. — Почему ты одинок? Оу. Это мило? Наверное. Тэхён нетерпеливо покусывает губы, настойчивее заглядывая в глаза, даже придвигается немного. Переживает? Можно, да, пожалуйста? Не прикрыть глаза от удовольствия не получается. — Я одинок не в том смысле, в котором ты подумал, — на выдохе, — у меня есть друзья… просто, — морщится, — с ними лучше не разговаривать. — Почему? Закономерный вопрос. — Ну они, — разводит руки в стороны, — м-м, — и как подобрать слова так, чтобы Тэхён понял-то? — немного ненормальные. Когда долго с ними разговариваю, кажется, будто схожу с ума. — Зачем? Что зачем?.. — Зачем схожу с ума? — Да, — и кивает еще для убедительности, видимо. — На него разве можно зайти? И спрашивает еще так невинно, что даже смеяться грешно. Чонгук кусает улыбку, отворачиваясь. Прячет лицо в ладони. — Лишиться разума. Тэхён округляет глаза. — Потерять рассудок, — чуть более беспомощно предлагает Чонгук. Тэхён хлопает ресницами. — Свихнуться, сбрендить, чокнуться, спятить. С каждым словом дриада становится все мрачнее и мрачнее, а на последнем и вовсе отворачивается, неловко передернув плечами. Принимается есть ягоды, но делает это так недовольно, что тяжело сдерживать улыбку. — Не знаю такие слова, — фыркает еще. Чонгук смеется, и дриада вообще отходит подальше, с наигранной увлеченностью принимаясь разглядывать листочки у какого-то кустика, смородину жует, вот. Обиделся, что ли? — Тэхён, — даже не отзывается, — Тэ, — мягче, — ну прости, — с улыбкой. — Нет ничего постыдного в том, что ты не знаешь некоторые слова. Я помогу, эй, — легко касается кончиками пальцев локтя дриады, а тот вздрагивает, но хотя бы не пытается отскочить за километр, — не стесняйся этого. Обычно такие, как ты, вообще говорить не умеют. Вот теперь-то Тэхён поворачивается. И его следующий вопрос настолько очевиден, что Чонгук еле сдерживается, чтобы не ответить раньше, чем… — Почему? …Тэхён все-таки спросит. — Обычно вы вообще людям не показываетесь. Некому учить их разговаривать. — Почему? Дети хорошие. Нет, просто ты безрассудный, а дети вот рассказали о тебе родителям, и теперь обеспокоенные родители хотят тебя сжить со свету. Чонгук кусает эти слова на кончике языка, щурясь солнцу над головой. Ослепляет, но на него смотреть даже как будто проще, чем на Тэхёна. — Скажем так, — цокает языком, — не все дети ходят в лес, и не все магические существа жалуют людей. Это ты особенный. — Особенный? Еще одно новое слово в копилку. — Не такой как все, исключительный, — Чонгук кивает на сердце леса за спиной Тэхёна, — такой, как твое дерево для тебя. Тэхён переводит взгляд на дерево, и что-то в его взгляде неумолимо меняется: карамель тает, теплеет, весь Тэхён смягчается, тепло улыбаясь. Возможно, действительно понимает, что же такое этот «особенный», чувствует. А потом переводит этот свой теплый и карамельный на Чонгука, улыбается еще шире, и это ощущается так, будто солнце коснулось кожи. — Спасибо, — кивает. — Ты тоже, — и запинается, снова дерганно отворачиваясь, — особенный. Другой, — добавляет еще, и, возможно, для него это «другой» имеет какой-то важный, неуловимый Чонгуку смысл. Комплимент ли это? Возможно. Хотя быть другим — не всегда хорошо. Среди людей «быть другим» это иногда даже плохо. «Другими» считаются убийцы, сумасшедшие, больное животное тоже будет другим. Тэхён же произносит это слово так тепло, будто делится крошечной, последней оставшейся спичкой в стужу, что Чонгук в это мгновение понимает: ему нравится быть другим. Для Тэхёна другим, что бы он под этим ни подразумевал. — Так что значит «сойти с ума»? Чонгук моргает. Да черт. Да че-ерт. И как объяснить дриаде то, что сам понимаешь на каком-то скорее интуитивном уровне, чем фактически? Тем более что он вообще в переносном, а не буквальном смысле употребил это выражение. Ну не сходит же он реально с ума, скорее так… устаёт? — Ну… Тэхён глядит во все глаза, внимательно так, жадно даже. Интересно ему учиться, слова новые узнавать, а Чонгук вот в учителя записался по своей же воле причем, и что вот теперь делать? И как только какие-то дети умудрились научить его так шпарить, когда сами едва из пеленок вылезли? — Вообще «сойти с ума», «лишиться рассудка», «чокнуться», «свихнуться» и остальные слова, что я назвал, в буквальном смысле означают состояние, когда человек, например… — Чонгук беспомощно разводит руки в стороны, — видит то, чего нет? — предполагает. — Совершает странные действия. Это болезнь ума. То есть человек перестает быть собой, плохо понимает, что делает, — сам не замечает, как начинает тараторить, а потом ему в затылок прилетает ветка и приходится замолкнуть. Перевести взгляд на Тэхёна, а у того снова круглые глаза. Ну вот, надо еще помнить о том, что не стоит говорить слишком быстро. Чонгук выдыхает. Низко опускает голову, прячет улыбку. А то еще обидятся на него снова. — Это болезнь, — медленнее, — когда человек перестает быть нормальным. Ведет себя странно, не понимает, что делает, — проговаривает каждое слово, следя за выражением лица Тэхёна. Понимает? Да? — Может стать агрессивным, видеть то, чего нет. Ненормальным. И замолкает. Ждет, а Тэхён проговаривает шепотом последние слова. Вскидывает хмурый взгляд, открывает рот. Закрывает. Хмурится еще больше, а потом несмело касается руки Чонгука, даже тянет на себя, вглядывается в глаза. — Лучше тогда не говори с теми друзьями. И, кажется, беспокоится. Чонгук крепко жмурится. Выдыхает через рот, а еще очень хочет прижать руку к сердцу, но тогда есть вероятность, что Тэхён подумает, что ему поплохело, и перепугается. — Можно я тебя обниму? Честно говоря, сам не понимает, в какой момент слова срываются с кончика языка, а Тэхён уже переваривает. Процесс запущен и необратим, а Чонгук так и застывает, опустив взгляд в ноги. Поднимать страшно, а то ведь Тэхён откажет, и поднимать уже придется рухнувшее сердце. — Можно. Тэхен не отказывает. Отвечает спокойно, разве что чуть-чуть удивленно, даже особо не раздумывает над ответом и тем более не нуждается в том, чтобы вопрос Чонгука осмыслить. И понять. Знает, что такое «обнимать»? Откуда? Ревнивое такое «откуда», черт возьми? Об этом Чонгук обещает себе спросить позже в ту самую секунду, когда вскидывает ошарашенный взгляд, а Тэхён вот даже не моргает. И вообще не смущается, смотрит выжидающе, голову вбок склоняет, мол, ну что, обниматься будем? Конечно будем! И вообще… Это Тэхён тут милая и нежная дриада, почему волнуется Чонгук, когда протягивает руки, когда ступает ближе? Почему вообще сомневается, он же сильный маг, который и девиц так-то соблазнять умеет? А тут просто Тэхён, который сам, видимо, от скуки или слишком долгого ожидания шагает ближе. Буквально в объятия. Черт. У Чонгука так грохочет сердце, что грозится пробить грудную клетку Тэхёну, а тому хоть бы хны: кладет щеку на плечо, выдыхает что-то шелестящее, возможно, на языке листвы, обвивает ладонями, по ощущениям, даже в размерах уменьшается. Или это Чонгука от восторга раздувает. Ладонь ведет по спине, по расслабленным лопатками, ложится на затылок, а потом Чонгука накрывает. Возможно, идея задавить дриаду не самая хорошая, но иначе как будто и не получается. Тем более что Тэхён не особо протестует, только выдыхает громче, хотя ему вообще-то даже дышать и не надо, позволяя буквально вытеснить ману, выдавить, чуть крепче обхватывает руками, будто пытаясь повторить за Чонгуком, чуть трется щекой о плечо. — Ты знаешь, что такое объятия, — это не вопрос. Просто утверждение, но Тэхён согласно мычит на него. Чонгук жмется губами к склонившейся макушке, прикрывает глаза, вдыхая легкий, почти неуловимый запах чего-то сладкого, цветочного, но свежего. Как ландыши под росой. Ощущение, будто даже легкие идут мурашками. — Дети любят обниматься, — бубнит Тэхён, — всегда. И лес. Мне нравится. Обниматься нравится? Так что ж ты раньше не сказал? Чонгук чуть отстраняется, и Тэхён будто даже нехотя поднимает голову. Глядит глаза в глаза, так близко, что земля из-под ног уходит, немного растерянно, даже недовольно, что ли? И чем только? — Не обнимайся с каждым, кто предложит, — глупое предостережение с учетом того, что Тэхён скорее с корой сольется, чем выйдет к кому-то, кто не его любимые дети или Чонгук. Хочется в это верить. Не будет же? От Хосока же убежал! — Не буду, — обиженное, — это только с теми, кто другой, приятно. С недругими не хочу. Боже. Нет. Остановись. Он же даже, наверное, не осознает, какой вообще смысл вкладывает в слова. Какой смысл в этом видит Чонгук. Тэхён же вряд ли имеет в виду под этой «другостью» то, что конкретно Чонгука заставляет сходить с ума. — Я влюблен в тебя, — на выдохе. Лес в это мгновение оглушает зашуршавшей листвой, так громко скрипит стволами, так восторженно машет ветвями, что на голову валится целая горсть желудей, а Тэхён лишь встряхивает ею, удивленно разглядывая крону будто еще сильнее нависшего над ними дерева. — Я знаю, — отстраненно, — дети уже говорили. О, дети, вероятно, все-таки не объяснили ему, что же значит это таинственное «влюблен». Чонгук устало улыбается. Тэхён так и стоит, притихнув, разглядывает ветви, чуть сильнее сжимая плечи Чонгука пальцами. Не пытается отпрыгнуть, убежать, спрятаться, и от этого хочется разве что только орать. Громко и счастливо орать. — Омела, — приходит к умозаключению наконец. Эта омела вообще вытягивается непонятно откуда, пробивается через ветви, чтобы свеситься над головой. Чонгук почему-то ясно представляет себе вот этот несчастный скрючившийся в ветвях дерева кустарник-паразит, который едва ли не преломился, чтобы дотянуть свои ветви до их макушек. Омела… да. — Нельзя, — Тэхён вдруг возмущается. Отскакивает от Чонгука, смущенно глядит вверх, всю на ту же омелу, наглую омелу, — уйди, нет. И головой еще мотает. Чонгук заинтересованно склоняет голову вбок. Толкает язык в щеку. Интересно, что там такое запретное шепчут сосенки, что его дриада так раскраснелась? — Прекратите! А лес шуршит листвой, и этот ласковый звук почему-то сильно напоминает очень добрый и тихий смех.

***

— Ай! Слышать это из уст Тэхёна странно, и Чонгук только удивленно округляет глаза, едва успев подхватить свою дриаду за плечи. Ветвь, что опасно пролетела перед лицом, с шелестом возвращается обратно, поскрипывает, а Тэхён шипит что-то под нос, потирая его же. Недовольно возводит очи к кроне, фыркает, даже топает от недовольства, а потом еще угрожает: — Лечить не буду. Ого. Чонгук удивленно пялится на белую макушку перед своим носом, замечает несколько веточек в спутанных волосах. Пару секунд сопротивляется желанию их убрать, а потом проигрывает. Волосы на ощупь как пух. Такие мягкие-мягкие, буквально рассыпаются в пальцах, и Чонгук, раз уж уже решился на невозможное, не отказывает себе в удовольствии пригладить их. Все равно же спутались. Тэхён дергано оборачивается, тут же оказываясь носом к носу с довольным магом, ошарашенно моргает, открывает рот, но тут же захлопывает его. Еще бы, ему вряд ли известны слова, которыми можно выразить свое негодование. — Лес тебе помогает, — выдыхает в итоге вообще что-то странное, — не любил, а теперь помогает! — даже восклицает, и Чонгук не сразу понимает, что дриаду изначально возмутило вовсе не его бесцеремонные поползновения к макушке Тэхёна. Тот как будто вовсе и не обращает внимания, совсем ручной в последние дни стал. Как обняли его один раз, так и зацвел, сам к Чонгуку тянется. Ну а Чонгук просто мысленно сгорает, а потом летит вновь через весь континент, потому что Тэхён. Еще потому что, оказывается, Тэхён любит обниматься, а теперь вот еще и совсем не против, чтобы его погладили по голове. Хмурится только, но это вряд ли из-за Чонгука. Интересно, а, что такое поцелуи, он знает? Вряд ли, конечно. Чонгук бы очень удивился, если бы наглые дети еще целовать его дриаду посмели. Его дриада смирнеет, чуть приподнимая голову, мол, и что остановился, а Чонгук-то не из робкого десятка, он уже и так все свои чувства высказал, теперь показывает. Робкие десятки трутся у входа в лес с топорами вот уже две недели, а подойти ближе стремаются. И правильно, пусть стремаются. Чонгук о них вспоминает обычно на подходе к лесу и намеренно сгущает тени, а сейчас не думает вообще, только лишь осторожно зачесывает пряди с лица к вискам, пока Тэхён перебирает губами слова, пытаясь подобрать подходящие, чтобы, вероятно, выразить возмущение еще активнее. — С чем помогает? Дриада вздрагивает. Глядит в глаза, а потом хмурится, качая головой. — Ты хороший, — выдает, — поэтому и помогает. И что это вообще, блин, значит? — Спасибо? — Чонгук смеется. Рад, что ты признал, что я хороший. — Не спасибо, — Тэхён снова качает головой, — не говори ему спасибо. Он продолжит. — А почему я должен отказываться от помощи леса? Этот вопрос загоняет Тэхёна в самый настоящий тупик. Он еще и выворачивается из ладоней, отходит от Чонгука, а потом снова практически ловит лицом ветвь, подскакивая обратно. Пыхтит, недовольно стукая рукой по стволу ближайшей сосенки, а та в ответ громко скрипит. Ворчит, кажется. — Впервые вижу, чтобы дриада воевала с лесом, — задумчиво тянет Чонгук, и Тэхён переводит на него вопросительный взгляд, машинально приглаживая ствол пострадавшей сосны ладонью. — Дриада? — М? — в смысле… Чонгук выгибает брови. — Ты не знаешь, как называют таких, как ты? Дети тебе не сказали? Тэхён неопределенно пожимает плечами. — Фея? — будто скорее уточняя слово, чем действительно называя его. Ну… в каком-то смысле можно сказать и так, конечно. Но знавал как-то Чонгук некоторых фей и… — Ты прекраснее. Тэхён что-то на него бормочет, но, вероятно, подходящих слов так и не находит, оттого и молча протягивает руку, так ничего и не сказав. Это что-то новенькое. Чонгук глядит на нее как на седьмое чудо света, а потом дриада чуть перебирает пальцами и смотрит так невинно, будто не она только что грозилась перестать лечить лес и избивала сосну. — Лес тебе помогает. Ла-а-адно, возможно, у Тэхёна это какой-то его дриадовский, железобетонный аргумент, который Чонгуку понять просто не дано. Да и кто он такой, чтобы отказываться от помощи леса, если Тэхён из-за этой помощи позволяет брать себя за руку? Эта рука ощущается совсем мягкой, прохладной, нежной даже, но последнему Чонгук не удивляется. Тэхён сам как цветок, и Хосок бы скривился, сказав, что все дриады — как цветы, красивые, прекрасные, хрупкие, нежные и далее, далее, далее. Можно бесконечно подбирать эпитеты к прекрасным дриадам, только вот прекраснее они для Чонгука не станут. Просто оно всегда так бывает, когда влюбляешься: нет никого лучше. Можно столетиями пытаться втолковать Чонгуку, что Тэхён не исключительный, но, будем честны, вряд ли он прислушается. Единственное, к чему прислушивается Чонгук, это к своему гулко колотящемуся сердцу, к перешептыванию листвы, даром что ничего не понимает, только реакцию Тэхёна разве что видит, а та у него красноречивая: дергается весь, даже злится, кажется, фыркает что-то. А потом отпускает ладонь, разворачиваясь лицом, смотрит. Чонгук не дерево, он шуршать ему ответы не начнет, оттого и просто глядит в ответ, слабо улыбается. Ждет. Для чего-то же Тэхён его сюда привел, да? — Мне надо помочь, — дриада вздыхает, — трава плохо. Ага, и он увел Чонгука за собой, чтобы тот у сердца один не ошивался? — Хорошо, — кивает, — помочь так помочь. — Я быстро, — еще и обещает, — не уходи. Ждать можешь? Да хоть целую вечность. Чонгук снова кивает. Оглядывается. Сосны приветливо распускают ветви, кажется, приглашая усесться, но, увы, на деревьях сидеть не особо удобно, оттого выбор падает на траву. Та, благо, тоже и мягкая, и без крапивы. Хорошо в лесу, когда он не пытается выколоть тебе глаза. Еще в лесу спокойно: ветер слабо поддувает, теряется между стволов деревьев, поскрипывает верхушками сосен, колышет листву, и ее шелест напоминает те самые колыбельные, что пела мама в детстве: тихая, будто даже нежная, теплая от падающих на кожу лучей солнца. Ощущение, будто, даже если весь мир погрузится в войну, тут будет спокойно. Безопасно. Тэхён молча присаживается у зарослей каких-то совсем незнакомых Чонгуку растений, клонит голову, мягко проводя ладонями по лепесткам. Нашептывает что-то на незнакомом языке, лесном. Такой умиротворенно-сосредоточенный. Губы шевелятся с тем самым тихим шелестом листвы, глаза вспыхивают ярче, совсем как карамельки на солнце. Его ладони — Чонгук помнит — нежные и ласковые, ведут по поврежденным лепесткам бережно, будто те совсем хрупкие и рассыпятся от малейшего прикосновения. И не удивительно то, что лепестки в ответ облепляют кожу, ластятся. Чонгук, наверное, сам порой на все живое в этом лесу похож: тянется весь к Тэхёну и норовит обернуться вокруг его ладони листочком. Чонгук не верит в существование судьбы, сама мысль даже претит об этом: зачем жить и стараться, сражаться, бороться, если любой исход уже предопределен выше? В этом будто бы нет никакого смысла, но, парадокс, думать о том, что Тэхёна Чонгук рано или поздно должен был встретить — нравится. Есть что-то притягательное в том, чтобы считать, что тот, к кому ты испытываешь сильные чувства, твоя судьба, и, как бы ни старался ты от нее убежать, она все равно столкнет вас носами. А если бы Тэхёну была неизвестна человеческая речь? Тот в это мгновение выглядит действительно как самая обычная дриада: улыбается своим цветочкам, жмурится на теплое прикосновение солнца к щеке и тихо шепчет шелест губами. Да даже если бы не знал, Чонгук, наверное, на языке леса научился бы разговаривать. И как Тэхён собирался защищать лес совсем один? Это его защищать надо, а глупая дриада все упрямится, сама хочет. Так странно это: Чонгук никогда не горел желанием помогать тем, кто от этой помощи отказывается, а сейчас только грустно хмурится, рассматривая Тэхёна практически даже не скрываясь. Тем более что вряд ли ему удалось бы укрыть от Тэхёна что-то, пока он в этом лесу. Чонгук действительно весь у него на ладони, только дриада не пытается узнать больше положенного, довольствуется тем, что Чонгук рассказывает сам, задает вопросы, но никогда не требует на них ответы. Сам знает, что на некоторые иногда не хочется отвечать. У Тэхёна такие вопросы всегда связаны с лесом, с тем самым глупым «спором», людьми, борьбой и стуком топоров о стволы где-то у самой границы леса. Тэхён печальный. Чонгук пытается гнать от себя эту мысль, но потом возвращается к ней из раза в раз в те моменты, когда дриада уходит глубоко в себя, когда забывает, что за ней наблюдают, когда позволяет тяжелым думам захватить светлую голову. Печальный. Будто заранее знает, что не ему тягаться с людьми. Смирившийся. Вот поэтому Чонгук в судьбу и не верит. Да и не позволит кому-то уничтожить лес Тэхёна. Тэхён же сам без этого леса завянет. Это сейчас пока цветет, довольный, улыбается проделанной работе, что-то воркует сладко потянувшемуся к нему стебельку, а потом переводит взгляд на Чонгука и улыбается уже ему. В груди привычно и сладко сжимается сердце. — Всё? — интересуется практически шепотом последний. Будто если он чуть превысит дозволенную громкость голоса, лес действительно завянет. Тот еще шуршит будто бы устало всей листвой разом, словно грузно выдыхает, и по телу идет дрожь от осознания: Чонгук сам уже учится понимать лес. Тэхён молча кивает. Переступает с ноги на ногу, выпрямившись. Так же молча идет к Чонгуку. Садится рядом и даже будто сонно моргает. — Устал? Дриада хмурится. Раздумывает, кажется, и пальцы аккуратно перебирают поросль мха на стволе за спиной. Качает головой. — Только немного, — будто извиняется, — лечение отнимает силы. Я стараюсь не брать их у леса. Это еще почему? — Поспи? — предлагает Чонгук, не особо раздумывая. — Я не сплю, — тихо отзывается Тэхён, — это людям надо сон, а мне нет. Я только ложусь как сон, — прикрывает глаза, — но не сплю. Лес слушаю, — касается рукой своего уха, — и получаю силу. Но это нельзя часто делать. Опасно. — Почему? Дриада тихо смеется. Обхватывает свои колени, укладывая на них голову, будто даже украдкой глядит на Чонгука сквозь рассыпавшуюся челку. — Я плохо чувствую, что рядом происходит. Весь лес чувствую, а себя нет. Если кто-то придет, могу не заметить. И поэтому Тэхён вместо того, чтобы напитываться энергией леса, предпочитает охранять его круглыми сутками? Чонгук удрученно качает головой. Не то чтобы его это удивляло, конечно. — Я прослежу, — заглядывает в карамельные радужки, — никто тебе не навредит, — медленно проговаривает каждое слово, — я не позволю, — совсем тихо добавляет. Тэхён глядит на него странно: с какой-то сладкой смесью нежности и обреченности, совсем доверчиво даже, будто точно знал, что Чонгук это предложит. Прикрывает глаза, мягко улыбаясь. Потом кивает едва заметно. Показывает, что все-таки доверяет. Такому вот нечеловеку Чонгуку доверяет, а раньше ведь норовил с листвой слиться. К его ногам ползет ложе из мха, будто сам лес тоже хочет, чтобы его дриада отдохнула уже, а не маялась у сердца круглыми сутками. Заманивающе шуршит листвой что-то незнакомое, а Тэхён на это внезапно ворчит совсем неслышно, но все равно вытягивается в полный рост, проваливаясь в подушку из мха, как в самую мягкую перину. Чонгук осторожно ложится рядом. Совсем близко, так, что видно тень от дрогнувших ресниц и крошечные родинки, рассыпанные по лицу. Их хочется соединить пальцами так сильно, что почти нет сил сдерживаться, а Тэхён устало хлопает глазами, едва заметно улыбаясь. И совсем не сопротивляется, когда Чонгук, посомневавшись долгие пять секунд, все же протягивает руку к его лицу. Касание ощущается импульсами маны глубоко под кожей, резким всплеском счастья, наслаждения, что опаляет жаром ладонь. Тэхён действительно горячий, когда двигается ближе. Сам тянется, и Чонгук в это мгновение ощущает себя просто веточкой. Ведет кончиками пальцев, в самом деле соединяя в линии родинки. Улыбается на совсем тихое, будто сокровенное: — Родинки. Что ж, и даже объяснять ему не надо, что это такое. — Да, — на выдохе, — красивые. Тэхён снова улыбается. Закрывает глаза, чуть ведет щекой, укладывается удобнее на подложенную под нее руку. Невозможно устоять соблазну коснуться, да и остановиться тоже невозможно. Чонгук кладет ладонь целиком, оглаживает большим пальцем скулы, и у Тэхёна снова дрожат ресницы. Какой же он… — Так лес делает, — делится. — Тебе нравится? Когда так делаю я, а не лес. Тэхён поднимает веки, мутно разглядывая лицо Чонгука перед собой. Совсем медленно кивает. — Так не всем делают, — шепчет, — но, кому делают, значит — ценят. И не навредят. Лес мне не навредит. Ты тоже — не говорит. Чонгуку и не надо, он уже учится читать Тэхёна и без слов. У него даже имя громче слов, что он произносит. Совсем ласковое, нежное, действительно как распускающиеся на кончике языке цветы, бархатное. Тягучее, как утробное кошачье мурчание, приятное. Чонгуку даже просто произносить его нравится. — Кто дал тебе имя? — давно мучающий его вопрос. Вряд ли же он появился на свет сразу со знанием того, как его называли бы люди. — Лес, — ну, это не удивляет, — и дети. — М? — Чонгук удивленно поднимает брови. — У тебя два имени? Тэхён медленно качает головой, будто притираясь щекой к руке Чонгука. Протяжно выдыхает. — Когда пришли, спросили имя, — шепчет, — я пытался повторить как зовет лес. Он как будто, — задумывается, чуть хмуря брови, — веточками стучит. Дети сказали, что похоже на «Тэ». Повторяет еще несколько раз это тихое «Тэ-Тэ-Тэ», как эхо, и лес вторит ему, действительно будто постукивая веточками. — А почему тогда Тэхён? — Так мальчик звал, — дриада пожимает плечами, — «хён». А когда я сказал имя, стал «Тэхён». Не знаю почему. Но мне нравится. Чонгук улыбается, прикрывая глаза с до того невинного объяснения, что аж пальцы ног поджимаются. Ну еще бы, откуда Тэхёну знать о тонкостях общения между людьми разных возрастов? — И как? — чуть двигается ближе, почти касаясь своим лба Тэхёна. — Похоже на то, как тебя зовет лес? — Нет, — дриада даже смеется, — но ты красиво говоришь. Тэхён, — задумчиво, — и Чонгук, — чуть тише, — красиво вместе. Лес и морской прибой. «Надо же», — Чонгук шумно выдыхает, крепко жмурясь, — «запомнил». — Спи, — иначе я не сдержусь и просто поцелую тебя. — Я не могу спать. — Отдыхай. Отдыхать-то может, да? Судя по довольной улыбке Тэхёна, да. Тот большое и не говорит. Действительно смыкает веки, расслабляясь. Двигается еще ближе, еще, и Чонгук сдается. Протягивает руки, чтобы то ли самому ближе прижаться, то ли Тэхёна в себя вжать, теряется ладонью в мягких прядях на затылке и дышит тем самым неуловимым запахом ландышей под росой. Те зацветают только к весне, а Тэхён цветет круглый год. Тэхён цветет круглый год, а сейчас позволяет себе спрятать лицо в изгибе шеи Чонгука и тихо зашуршать ветвями над головой, так безмолвно и громко показывая, как ему на самом деле хорошо. И это совсем не секрет, что Чонгуку хорошо тоже. Счастливо даже.

***

Под ногами развертывается бескрайнее, темное-темное, даже будто черное море. Не ласковый морской прибой, а буря, та самая, что кроется для Тэхёна в имени «Чонгук», но Чонгук мало обращает на нее внимание, когда набирает в грудную клетку ветра и раздвигает руками облака. Нет ему никакого дела до моря, как бы оно ни бушевало. Его тянет лес. Этот лес раскидывается зеленой рекой вдали, тоже темнеет под вихрастыми тучами, шумит под хлесткими порывами ветра. Хочется быстрее. Хочется спрятать непогоду в кармашек и перенести ее в другой конец земли. Как Тэхён укрывается от дождей? Укрывается ли вообще? Или подставляет лицо каплям, радуясь и такому подарку природы? Почему-то кажется, что последнее. Ноги мягко касаются земли, и руки уже чешутся ринуться в лес, но Чонгук внезапно тормозит. Хмурится. Свирепеет. Стук топоров доносится до слуха не сразу и будто через плотную пелену. Этот же стук прекращается уже через мгновение, перетекая в крики ужаса, дикого ужаса, а Чонгуку даже не стыдно. Он тут всех переубивает, если еще хоть одно дерево пострадает. Молния вбуривается в землю прямо между увлеченными дровосеками, впитывается в почву, разбегается змейками, угрожающе кусая за босые стопы. Горячая ладонь, будто сама все еще остаточно горит, опускается, остывает. Если хоть кто-то из них шевельнется, то следующая молния ударит в дом и поселение просто сгорит. Пусть о нем лучше позаботятся. — Вай, и не стыдно тебе на беззащитных людей нападать? — отдаленно знакомое за спиной. Чонгук дергано оборачивается. Растерянно моргает, а перед почерневшей радужкой только знакомые плечи, темный плащ почти до земли, вихры рассыпавшихся до плеч волос. Что тут забыл Сонхо? Впрочем, Чонгук озвучивает свой вопрос вслух. — Что ты тут забыл? Сонхо растягивает губы в какой-то кровожадной улыбке, когда вдруг машет ладонью на лес, будто даже беззаботно передергивая плечами. — Да вот, знаешь… — будто действительно задумывается. Гладит подбородок пальцами, хмурится. А потом вскидывает палец, блеснув темным взглядом. — Люди за помощью обратились, говорят, злой дух лесом владеет, а маг, что должен был им помочь, деньги забрал, но от духа так и не избавился, — забавляется стоит, головой покачивает. — Не дело это, да? Чонгук стискивает зубы. — Там дриада в лесу. Еще больше злится на издевательский смех. Сонхо совсем даже не пугается, только бренчит все своими оберегами, перекатывается с пятки на носок, и те постукивают между собой, прикрепленные к широкому поясу. — Да-да, умирающая дриада, — машет ладонью. — О ней весь свет толкует, все ждет, когда та зачахнет, а тут добрый ты пожаловал. И что ты с ней возишься? Не возится. Чонгук не возится, но не всем дано это понять. Все живые существа делятся на умных, догадливых и не очень. Сонхо, видимо, из последних. — Не надо трогать лес, — на предупреждающе вскинутую ладонь только хмыкают, — ты причиняешь боль. — Да боже, это всего лишь дриада. Что ты так взбеленился? — Сонхо будто бы даже заинтересованно вглядывается в темнеющую полосу леса за спиной. — Или… — и в голосе слышится ничем неприкрытая издевка, — она тебе понравилась? И переводит взгляд на Чонгука. Рассматривает. Улыбается понимающе, предвкушающе, противно до холодных мурашек по коже. Как жаль, что среди любой расы встречаются недостойные, жестокие, порочные. Это почти закон: на каждого хорошего найдется три плохих. Сонхо вроде никогда плохим не был, обычный маг, не более, но Чонгук, возможно, просто не замечал. А сейчас замечает, и хочется сжать руки на его шее до хруста. — Ого-о, — Сонхо приглушенно восклицает, прикрыв губы ладонью, — вот это выражения лица, Чон! Мне теперь даже стало интересно, что там за дриада такая, что ты так ревностно ее защищаешь, — удивленно вскидывает брови. — Ты не обессудь, но у меня все равно нет выбора. Вряд ли дриада выйдет ко мне по своей воле, все такое… Мерцает глазами, и по радужке пробегает пламя. Перетекает в ладони. И лес вспыхивает. — Не смей! Голос будто не свой. Дерет глотку, разрывает воздух. И в ушах звенит от собственного крика. В груди что-то надламывается в это мгновение. Чонгук слышит треск, кажется, даже отдаленный стон. Там в лесу Тэхён, и ему в это мгновение больно. Всему лесу больно, и тот скрипит, воет даже, но вой этот людям не слышно. У них в руках топоры, а в головах мечта о новых посевах и домах. Их, наверное, можно понять, да? Но как же Чонгуку срать. Если честно, он даже не особо понимает, что делает. Только жмурится, ослепленный яркой вспышкой, а по телу разливается странная усталость, будто всю магию выкачали из тела и выбросили в воздух. Собирает в кончики пальцев ману, очерчивает каждый ствол и просто- Просто пусть этот лес будет в другом месте. И никому не будет мешать. И никакие люди не будут пытаться его вырубить. И Тэхёну будет спокойно. А Чонгуку тем более. А Чонгук просто лес переносит. Весь лес, каждое деревце. И тот больше не воет, замолкает, будто его действительно просто разом испепелили. Только буря все клокочет в небесах, подвывает ветер. Перешептывание людей чем-то даже смахивает на любимый шелест листвы. Проверять страшно. Жмуриться вообще всегда легче — появляется мнимое ощущение безопасности, мнимое ощущение, что, если не видно, то ничего нет, ничего не случилось. А вдруг у него не получилось? — Нет, я, конечно, всегда знал, что ты из отчаянных… — задумчивое над плечом, и Чонгук распахивает глаза, отшатнувшись. Почти падает на колени, когда леса перед ним все-таки не оказывается. Одна сплошная пустошь. Длинная, почти бесконечная. Все-таки получилось. — Но переносить целый лес ради одной дриады, — Сонхо нервно усмехается, — это сильно. Усталость наваливается даже с большей силой, придавливает к земле, но Чонгук только щурится, резко поворачиваясь к Сонхо. Хочется вцепиться зубами в горло каждому наглецу, что нацелился на его дриаду, но не успевает сказать и пары слов, как до слуха доносится чей-то плач. Крики. Практически вой. Знакомый такой вой. — Там твою дриаду сейчас топорами заколят, — Сонхо кивает за спину Чонгуку, — не то чтобы меня сильно волновала ее судьба, — хмыкает, — но будет обидно, если лес ты спасешь, а дриаду нет? Хорошо, ладно, с Сонхо он позже разберется. — И кстати, — это прилетает уже в затылок, — в следующий раз советую делать так сразу, а не ждать, когда люди взбесятся и обратятся за помощью к другому магу. Досадно будет, если у него не окажется мозгов и совести, да? Чонгук его не особо слушает. Ноги, ослабевшие, даже дрожащие, сами несут его вперед, туда, где кучка вооруженных топорами людей, где наверняка жутко перепуганный Тэхён, обнаружившееся проклятие леса, да? Тот размазывает слезы по лицу, потерянно оборачиваясь, но, как бы ни старался, не находит ни одного деревца. И сердце тем более. Чонгуку даже страшно представить, что Тэхён чувствует в это мгновение. Он даже не пятится от людей, только ревет навзрыд, все зовет кого-то, лес свой, наверное, совсем ничего не понимает. Не понимает, почему на него смотрят озлобленно, почему пропал лес. Почему это происходит с ним, наверное. Люди расталкиваются в стороны буквально парой порывов ветра, а потом Тэхён замечает Чонгука, и у последнего разрывается сердце. У Тэхёна оно, возможно, тоже разрывается, когда он налетает буквально с кулаками. — Обманул! — и бьет. Сильно бьет, наверное, чтобы достучаться до разрывающегося сердца. — Ты обманул! — и давится слезами. — Мой лес! Верни, верни лес! Что ты сделал?! — Тэхён, — Чонгук выдыхает, — тише, успокойся. Все хорошо с- — Не хорошо! — кричит. — Не хорошо, лесу плохо! И мне! Больно! Мне больно делал, я чувствовал! Я за тебя боялся, а ты лесу больно делал! В горле застревает ком. В запястьях Тэхёна загнанно бьется пульс, и Чонгук даже не сразу понимает, что это его собственный вибрирует в подушечках пальцев. Что у Тэхёна нет пульса, он весь — воплощение леса, а лес у него отобрали. Почему Тэхёна не перенесло с лесом вообще? — Тэ- — Я волновался! — тот дергает руками, пытаясь освободиться. — Страшно, что с тобой случилось, а лес пропал! Я чувствовал, что ты забрал! Это ты! Верни лес! Чонгук заламывает брови. Его дриада даже не слушает, только бьется все, мечется, и слезы льются по щекам, падают на рубашку, впитываются в воротник. Совсем потерянный, взлохмаченный. Взбешенный. — Ты лжец! Лжец! Был как лес мне, а ты его забрал! За спиной чувствуется куча любопытных взглядов, но Тэхёна они мало интересуют. Его ничего сейчас не интересует, а Чонгук с силой прижимает его к груди, кладет ладонь на светлый затылок, вжимает в плечо. Путается в прядях, пока Тэхён мотает головой, агрессивно вырываясь. Лихорадочно шепчет все про ложь, про предательство. Плачет. Как же горько он плачет. — Тише, — на выдохе, — с твоим лесом все в порядке, Тэ. Послушай меня, послушай же. Тэхён не слушает. Тэхён толкает изо всех своих оставшихся сил, а тех внезапно много. У Чонгука своих — почти нет, и, вероятно, внезапное перемещение добьет его окончательно. Лететь через весь континент просто не вариант, хоть и менее энергозатратно. А вдруг Тэхён его просто в небе сожрет? Или ему станет плохо, что он так далеко от леса? Или лес перенесся не совсем туда, куда Чонгук хотел? — Тш-ш. Все хорошо. Как же тяжело. Тяжело видеть его такого: потерянного, заплаканного, даже не злого, а просто разочарованного. Тяжело в этот момент думать о том, куда направить воронку, куда влить остатки маны. Куда их все-таки перенести. А как Тэхён отреагирует на перемещение? Вдруг ему станет плохо? А ему и так плохо. Ресницы слипаются от нескончаемых слез, ладони скребут по груди. До сердца Чонгука все пытается добраться, свое же — потерял. Перед глазами плывет от усталости, а потом пространство и вовсе смазывается, в голову бьет тошнотой, земля — совсем круглая, скользкая даже, уходит из-под ног, как всегда это бывает при перемещениях, а через мгновение Чонгук заваливается на спину, а Тэхён сверху. Руки едва успевают поймать, тоже слабые, уставшие. — Тэхён, — тот даже не поднимает голову. Лежит, только всхлипывает, бормочет под нос все то же, все о том же. Чонгук буквально отрывает его от себя за плечи, едва сумев принять сидячее положение. Прячет мокрые щеки в ладонях, буквально вынуждает поднять взгляд. — Убей, — несчастное, — меня тоже убей. Нельзя убить лес, а меня нет. За что так жесток? — слышать это тоже больно. — Почему я? Почему мой ле- И замолкает. Шумно втягивает воздух носом. Наконец-то замечает. Чонгук только облегченно улыбается. Стирает слезы с щек, тяжело дышит. Глаза ужасно слипаются на самом деле, и голова все кружится-кружится. Листья над головой тоже кружатся, и их шелест успокаивает. Это его самое грандиозное заклинание. А лес вокруг них — живой. Целый, невредимый. Цветет раскинувшейся омелой над головой, но Тэхён на нее не смотрит. Тэхён вскакивает на ноги, мчится меж стволов, и Чонгук точно знает куда. Если честно, даже не успевает за ним. Сил нет. Ветви сами расходятся, будто даже подсказывают путь, под ногами простирается дорожка из мха — у Чонгука в нем утопают стопы, а Тэхён почти даже не касается, когда мчится. Пропадает из виду уже через пару секунд, ищи теперь свищи. Знакомый путь устлан зеленью, ее мягким шелестом, опять будто с перешептыванием, но таким успокаивающим, умиротворяющим, что Чонгук не сомневается — это с Тэхёном разговаривают. Ведь он, вероятно, в жизни так сильно не пугался. Тот — Чонгук выходит на знакомую, уже почти родную поляну — сидит на коленях у своего любимого дуба, дрожит ладонями, проводя ими по стволу, кивает что-то. И что ему такое там втолковывает мудрейший из всех них? А потом Тэхён оборачивается и — о нет — у него снова в глазах слезы. Не печали в этот раз, и Чонгук не сдерживает облегченную улыбку. — Ты спас, — Тэхён шепчет. — Не убил, — качает головой. — Спас. Действительно спас. Не то чтобы Чонгук вообще планировал, чтобы его одинокая и покинутая всем миром равнина однажды стала огромным лесом, но он как-то не жалеет. Дом бы только теперь среди этих зарослей отыскать… И было бы неплохо, если бы его не изрешетило деревьями. — Я не хотел тебя пугать, — Чонгук замирает рядом, — ты вообще-то должен был вместе с лесом перенестись. Тэхён округляет глаза. — Что это? — Перенос? — усталое. Теперь кивает. Ну да, откуда бы ему знать? — Это когда ты был в одном месте, а потом оказался в другом мгновенно, — Чонгук плюхается на землю рядом. — Тут никаких людей нет, и никто не захочет вырубать твой лес. Правда мы теперь на другой части континента. Благо хоть в том же климатическом поясе… никто вроде вянуть не собирается. Все только цветет и пахнет. Тэхён — больше всех. — Прости, — извиняется еще. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, шмыгает носом, низко склонив голову, — прости, ты не лжец. Я- Чонгук со вздохом кладет ладонь ему на макушку. Слегка ерошит волосы. — Я понимаю, — выдыхает, — ты испугался. Все хорошо. Не плачь, ладно? От слез взгляд кажется еще более светлым, блестит на солнце, довольный, облегченный. Будто с плеч сняли груз, из сердца вынули острое лезвие топора. Тэхён даже как будто робко придвигается. Еще, еще, пока не обвивает руками, прижимаясь всем телом. Его голова тоже тяжелая, когда падает на плечо Чонгуку. Дышать становится легче. — Я теперь чувствую, — тот шепчет. — Тебя чувствую. Как будто ты везде. Это потому что ты лес перенестись? Ну, возможно, теперь это лес не обычный, а немного магический, и каждое дерево пропитано маной Чонгука, чтобы никакие климатические изменения его не скосили, так что чисто теоретически Тэхён вполне себе может его «почувствовать». Жаль в Чонгуке сейчас маны в сотни раз меньше, чем во всем этом зеленом великолепии. — Да, — улыбается уголками губ, — я немного поколдовал над твоим дубом, чтобы он никогда не погиб. У Тэхёна на ресницах блестят остатки слез, а губы растягиваются в улыбке, доброй такой, теплой. Благодарной. — Я за тебя страшно было, — признается, — когда другой нечеловек пришел. Хотел пойти к тебе и оторвался от леса, а потом его забрали. Что ж, видимо, оттого Тэхёна и оставило на этой пустоши. Чонгук удрученно качает головой. Гладит большим пальцем полыхающие щеки, прикрывает глаза. — Вот же дурной, — обреченное, — я так тебя люблю. Лес притихает. Даже ветер не свистит, а Тэхён, наверное, хлопает глазами, но ему простительно. Вряд ли он вообще когда либо слышал эти заветные три слова, чтобы точно знать, какой смысл вкладывает в них Чонгук. — Что это- — Так говорят, когда испытывают такое чувство, — Чонгук перебивает. Знал, что спросит, а на сердце давит-давит, хочется выговорить это давящее и стискивающее, чтобы освободиться уже и вдохнуть полной грудью, — когда хотят обнимать, касаться, защищать, оберегать. Когда хочешь всегда видеть, быть рядом. Когда рядом с тем, кого ты любишь, сильно стучит сердце. Момент, когда Чонгук ловит его ладонь своей, опускается за ненадобностью, важно то, куда ее прижимают: к самой груди, где в грудной клетке, надежно спрятанное, укрытое от любопытных глаз, но безумно честное, стучится сердце. Тэхён, к сожалению, его не потрогает, зато сможет ощутить пульс, самим провести ладонью по груди. — Я… — Чонгук тяжело выдыхает, качая головой, — даже знаю, как еще описать тебе так, чтобы ты понял. Тэхён перебирает пальцами рубашку Чонгука и, наверное, очень внимательно прислушивается. Ему всегда вот нравится узнавать новое. Еще улыбается слабо, стоит только посмотреть на него из-под ресниц, опускает взгляд на колени, покусывает губы. — Если бы я был лесом, — тихо, но уверенно, — то ты был бы самым его сердцем. Чонгук прячет лицо в светлой макушке и смеется. — Да, именно это чувство. Хорошее сравнение. — Нет, — макушка качается из стороны в сторону, — я не знаю, как называть на вашем языке, но если бы я был лесом, то ты был бы самым его сердцем. И отклоняется, чтобы заглянуть в глаза. У Чонгука, если честно, его сердце в этот момент, возможно, все-таки взрывается. Падает к ногам Тэхёна, там ему и самое место, а Тэхён смотрит. Карамель в его глазах блестит от застывших на радужке слез, они же каплями росы поблескивают в ресницах, и это красиво. Хотя разговор здесь вовсе и не о красоте — просто о Тэхёне, о том как он смотрит, как что-то снова шепчет на своем шелестящем языке, как несмело тянет уголки губ в улыбке, будто даже взволнованно проводя кончиком языка по губам. — Любовь, — оно само срывается с губ. Бездумно. Тэхён шепотом повторяет это слово. Улыбается так сильно, что в пору ослепнуть. — Красивое. Любовь, — будто пробует на вкус, перекатывая буквы на языке. — «Я люблю тебя», — чуть хмурится, — это о ней? — О ней, — Чонгук тоже шепчет. У Тэхёна красивая улыбка. Он сам весь красивый, невозможно, на самом деле. Иногда смотреть на него физически больно, а сейчас больно даже больше от приступа удушающего счастья, такого, что даже мысли покидают голову. Его упрямая дриада почти светится в это мгновение, довольная, тоже счастливая, сама тянется вперед, стукается кончиком носа о кончик носа Чонгука, доверительно шепчет: — У меня нет сердца, — но говорит это даже с восторгом, — но лес — сердце, и тоже так стучит всегда. Я запрещал. И лес будто тоже пульсирует вместе с ним, гудит землей, стволами в это мгновение — Тэхён ему наконец позволяет. Пульс забивается в уши, шелест щекочет кожу мурашками, а Чонгук прикрывает глаза и ощущает этот стук всем телом, будто он находится действительно в сердце, внутри, в самой-самой сердцевине. А Тэхён все жмется ему носом в щеку, загнанно шепчет, задевая губами кожу, и хочется расплавиться, распасться на листья, чтобы полететь счастливыми по ветру. — Мне хочется обнять тебя так сильно, что будет больно. — даже как будто жалуется, — и тяжело это не делать, но я не хочу, чтобы тебе было больно. Мне тяжело чувствовать. Его много, — касается кончиками пальцев своей грудной клетки, — как будто целый лес во мне. Чонгук смеется. — Ну если целый лес в тебе, — горячо выдыхает в полыхающую щеку Тэхёну, — то его, наверное, тоже стоит перенести, — и едва ощутимо касается губами кожи. — А что такое поцелуи дети тебе случайно не рассказывали? — Нет, — Тэхён сглатывает. Ну и хорошо, что не рассказывали. Чонгук покажет.