SWEET

в час ноль две олегу не спится, да он и не пытался — принял душ, кинул одеяло на пол, оно инородным телом приземлилось на блестящий паркет. широкая мягкая кровать ему скалится, лакированное дерево блестит, ее присутствие как зонд в глотке — олег сплюнуть все никак не может , и эту горечь тоже — ни проглотить, ни избавится, ничего. ему мягкое шелковое белье точно прикосновение к обожженное коже — оно струится по его телу чистому, напряженному, готовому к чему угодно, ему расслабится не получилось бы во сне тоже. взгляд упирается в потолок — так тошнотворно тихо, ни ветра, ни тихих переговоров, он даже открыл окно , а все равно комната — гроб, просторный, но под землей и в нем труп. дышащий полной грудью, ребра тянет, глаза жжет, такой живой, а все равно труп — тело. олег бы не хотел себя так называть, он человек все же, но язык, обычно бескостный, острый, не поворачивается глядя на себя говорить с должным уважением и почтением — кто он? кем он был? волков олег — а ему с этим именем делить будто бы нечего. он всегда так злился на взрослых, таких же какой он сейчас, готов был кидаться на них кусаясь и царапаясь, в нем злобы было немерено на все и всех, он забился однажды на дальную койку — самую холодную зимой и самую жаркую летом, и жил там, черными глазами всегда наблюдая. иногда кажется , что он с тех пор и не спал никогда , глаза не закрывались , следили за дверью , он все ждал ждал ждал чего-то. в один тихий час , пока он смотрел на дверь, ее открыли , пихнули мелкое, меньше чем нужно, рыжее нечто внутрь. оно было вынуждено поселится на кровати рядом с олеговой — ее никто не любил, она скрипела жутко и матрас в желтых крупных разводах , олег отвернулся в тот день и впервые не смотрел на дверь. вот и сейчас, он повернулся на бок, вспоминая серого — всего-то в двух комнатах от него, но дальше , чем когда тысячи километров между ними каждый день вспарывали олегу живот — нож до рукояти в солнечное сплетение и вниз, быстро резко, больно, оставляя его учится дышать заново. он сидел плечом к плечу таким же псом боевым, тот смотрел на фотографию блондинки — клочок бумажки изувеченный временем и вечным кручением верчением, олег на песок смотрел часами: он превращался острые лепестки пламени, в котором олег горел лишь жалкие пару раз , но обжегся на жизнь вперед. ему, слабому, обезвоженному виделись те ледышки, которые почему-то(почему?) не растаяли увидев его в тюрьме, ему хватало, чтобы напиться и дальше дышать, представляя запах: терпкий, но сладкий, на слизистой оседающий, а в детстве серый пах барбарисками и старой одеждой. олег садится, чихает, он не уснет, да он и не пытался, комната пустая , хоть и заставлена полностью, тесно ему , тесно, душно , он встает. в темноте глаза все видят, улавливают то, что нужно и не нужно, он берет майку, штаны , одевается как на работу, морально готовится так будто впереди часы таскания мешков , долгие минуты тяжелой ноши, что будет тонной лежать на его плечах , а он будет идти и идти , ноги в кровь, но идти. коридор яркий, желтым светом залит, ботинки тихо шуршат по ковролину, олегу кажется, что он дышит громко, предсмертные вздохи , глаза пустые , веки тяжелые, он останавливается перед дверью , смотрит на нее — не решается. мнется, как не мялся давно, по сторонам не смотрит, пальцы покалывает , рука содрогается в желании схватить ручку, ворваться и перевернуть все нахрен в этой комнате, перевернуть, как серый перевернул что-то внутри олега тогда, в ту секунду, когда что-то спросил своим этим перепуганным голосом — олег не разобрал тогда, а сейчас жалеет — а если важно? он с тех пор домашний , хотя чувствует, что он не для цепи, он рожден свободным, был предоставлен самому себе, но когда от серого оторвался — каждую секунду тех мучительных лет только о нем и думал, грезил , мечтал — теперь не может даже в комнату зайти. постучать? да ну нет. олег тихо, тише некуда, звука нет вовсе или это его голова такая ватная становится как только воздух — безличный , теплый воздух из комнаты настигает его ресницы, губ, ступает внутрь. торшер в углу комнаты включен, серый со светом спит как детеныш, но олег даже не думает об этом , он вообще не думает , закрывая дверь , опираясь на нее тяжело. он не смотрит на сережу, не смеет, но знает, что тот не проснулся , даже не пошевелился — а ведь кто-то мог бы так же забраться, расправится , пока рыжее спит, ни о чем не подозревает. но не было бы так — только олег знает, как рядом с спящим серым дышать, чтобы тот не проснулся, не почувствовал угрозы. комната кровью залита, пахнет так словно в ней давно никого не было, слабый запах того дорогущего парфюма, который серый требовал — олег не думал не покупать, достал бы из самых старых складов , копался бы на помойке , он бы все сделал, ему бы только, ну, улыбки. через три дня после того как они стали соседями , какие-то умники серого дергали за волосы — конечно, они же длинные, совсем как у девчонки, только сережа не был девчонкой, и олегу вообще казалось не смешным — мелкое крутилось вокруг желая уберечь свою рыжину, натягивая капюшон, а они обратно стаскивали. конечно олег распугал их, он был известен уже как тот, кто укусит — не смертельно, но больно , заживало бы долго. серый что сделал? улыбнулся. не по-настоящему, конечно, неловко, все еще боялся, но все равно. и барбариску дал. олег их не любил, съел, улыбнулся тоже, даже не понял зачем. серый потом тихо спрашивал ночью хочет ли он еще конфет, олег хотел почему-то , но отказался. а в этот раз не улыбнулся, не обнял(хотя они давно таким не занимались) , даже руку не пожал — глаза все те же круглые , голубые , и рыжина чуть -чуть потускнела , а все равно горела , обжигая олегу глаза, все рецепторы. ему больно было смотреть на серого — как больно смотреть на солнце. он пах тогда мылом, хозяйственным, потом, пылью, все равно сладко, запах барбарисок олег себе сам придумал — сережа так не пах уже лет семнадцать. а комната и не пахнет вовсе, пафосная , яркая такая же как сережа , а все равно неуютно. здесь время не идет, тишина застыла и каждый собственный вздох как сирена — противная и громкая — режет слух, а сережа будто и не дышит вовсе. олег ступает ближе: осторожно, будто шагает по лезвию, на краю утеса — один неверный шаг и он сорвется вниз, разобьется вдребезги об острые льдинки, что раньше цвели васильками. если сережа застанет его здесь, олег наверно умрет со стыда, он никого этого особо не чувствует, но с серым он всегда в шаге от того, чтобы окунуться в стыд и растерянность — этого не видно, конечно, на его лице свободном от эмоций — не то что бы их нет, но жизни научила его двум вещам — не показывай, что чувствуешь и мой тарелку из под гречи сразу. серый все же пыхтит и олег слышит это теперь, не потому что подошел ближе, а потому что вырурныл из паники, которая нормой стала рядом серым; пульс чуть быстрее, голова чуть легче, рецепторы притуплены — потому-то ему и не больно с сережей обычно, ему никак, он больше сосредоточен на том, чтобы дышать размеренно и постоянно. кресло у подножья кровати стоит, ждет его , так удобно, чтобы взгляд приземлился на сережины очертания под шелковым одеялом, он им укрыт точно песок, мокрый, промерзший за ночь, утреней волной, нежной и бесшумной. сережа очень красивый, когда спит, когда не спит, когда злится или смеется, когда людей убивает, наверно, тоже красивый, потому что сережа был некрасивым лишь однажды, и олег постарался стереть это из своего сознания. и олег смотрит на него красивого, спящего, раскинувшегося на кровати размером с бывшую комнату в общаге. он дергается, брови нахмурены так, что олегу хочется пальцем аккуратно провести по ним, погладить успокоить, но ни сейчас, ни когда сережа в сознании , сделать он этого не может — опасно. сережа радиоактивный, его трогать нельзя, если жизнь дорога и в прямом, и в переносном смысле. но олег, честно, затрогал бы; он бы гладил, он бы сжимал, делился бы теплом своим, он бы держал близко, чтобы не случилось чего, он бы вдыхал так глубоко, что в его легких не было бы ничего кроме сережиного что он там на себя выливает: резкий, сладкий, иголками впивающийся во все олеговны рецепторы. но он сидит здесь , в ногах, охраняя, наблюдая, чтобы сережа был в безопасности во всех смыслах, во все минуты этой бесконечной ночи. ресницы серого трепещут, губы, сладкие, обескровленные, приоткрыты, нежная струйка теплого дыхания разгоняет холод комнаты, грудь поднимается и опускается под мягкой тканью одеяла — медленно, неспокойно, но неслышно. олег не чувствует времени, не чувствует кресло под собой, прохладу комнаты вокруг, его глаза не устают наблюдать за лицом, кукольным, но живым, гладким и бледным, оно кажется хрупким, фарфоровым, будто его трогать строго настрого запрещено, но у олега пальцы покалывает — так хочется прикоснуться — погладить скулы, край подбородка, провести по этим ресницам, нежно , невесомо, но его его грубым мазолистым рукам лучше не касаться сережи вообще, чтобы не поранить, ни испортить, не сделать больно. у олега все еще немеет тело, когда он вспоминает, что сережа, его серый, был в тюрьме, и хоть он и бесоебил там, все равно попадался под горячую руку, все равно с синяками и этот шрам. крест, крест на всю грудь, уродливый, олег руки отрубит тому, кто это сделал, отгрызет по самые плечи и заставит сожрать. он ненавидит, когда серому больно, он сразу становится беспомощным как ребенок, не знает, что делать, если не может помочь, и хочется сделать себе больнее, забрать все, что серый чувствует. и шрамы на теле сережи — это вина олега: он будто он сам это делал, ему стыдно как нашкодившему коленку. эти метки на коже — читаешь человека и вот здесь, на теле сережи, крупными буквами написано — "олег волков бросил меня". абсурдно, но сам видит именно так. а они, шрамы сережины, иногда чешутся, и он дотрагивается до них, олег знает, что это больно, но не знает, насколько сильно. олег не верит, что сережа заслужил хотя бы половину из того, что с ним происходит. да, он убивал, ну и что? будто он убил котенка или невинного кого-то, олег знает серого, знает со всеми его закидонами, тараканами, он знал с самого начала, что что-то не так с той красивой головой, что завораживала его разговорами, но разве смел он думать плохо? думать плохо о сереже, что грезил о том, чтобы вокруг было только добро и справедливость. разве мог он сказать что-то плохое, когда сережа сжег тех пацанов? он и не хотел, он только сказал, что верит, что сережа этого не делал, а сам знал. и олег никогда не спросит, не станет капать глубже, чем серый ему позволяет. он просто не сможет принудить, заставить серого признаться в том, что он скрывает, даже когда правда очевидна как дважды два. сережа может не признаваться, не позволять олегу знать, что делал и что происходит в его голове, все равно — олег узнает правду. нужно лишь заглянуть в голубые глазазки — мотивы сережины сложны и непонятны, но его глаза для олега любимая настольная книга. сейчас они закрыты, олег не в состоянии забыть глаза, которые открыты для него и которые видят его насквозь. образ сережиных ледышек живет в его памяти, и он не забывает ни одной его черты. олег хочет его, действительно хочет — физически, чисто по-животному, грубо и грязно, но он не посмеет. даже в мечтах, сережа, которого он кует из воспоминаний, держит его на расстоянии и не подпускает, не позволяет вести себя так, как олегу хочется больше всего — не думая. и олег получает от этого такое удовольствие, которое можно сравнить только с эффектом, который дала ему травка опробованная в пту. и больше всего он хочет быть с серым рядом все время, постоянно, быть привязанным к нему, таскаться за ним как тень, как верный пес, напоминать о себе, как игла в сердце. но сережа слишком свободолюбивый для такого, он не захочет, он не поймет, он не сможет. а олег сам не знает, как сказать серому об этом всем, что внутри, когда он всегда говорил только взглядами и поступками? да и нужно ли сереже это? его чувства? будто отвечая, серый издает звук, слишком громкий для звенящей тишины, и поворачивается на другой бок, ноги двигаются, он копошится пару секунды, совсем как живой, будто сейчас промурчит что-то сладкое вроде “волч, иди ко мне”, но эти сахарные фантазии на то и фантазии, чтобы быть приторными, нереалистичными. олег хотел бы сережу в своих руках — сжимать нежно, как будто он вот-вот сломается, но крепко, так, чтобы никто другой никогда не смог оторвать, и серый сам не вырвался, да и не хотел. он бы попросил разрешения, чтобы просто прикоснуться просто, совсем как песик — он бы умолял, чтобы ему позволили быть рядом. в его объятиях сережа казался бы таким маленьким, хрупким, таким совершенно непохожим на себя обычного — без пистолетов и огнеметов, он был бы беззащитным и испуганным, смотрел бы на олега; глаза полны паники и страха быть отвергнутым. сладкие, отвратительно ванильные грезы, олег трясет головой, словно пытаясь выгнать оттуда весь бред. сглатывает, сухой язык чешется изнутри; не знает, что думать, не знает, что делать. кровь приливает к голове, сердце трепыхается, бьется в грудной клетке, как канарейка — в железной, легкие сжимаются — все плохо. только бы сережа не открыл глаза, не поймал его пристальный взгляд, а если посмотрит, то может улыбнуться? потому что как кто-то может быть таким красивым? олег умирает, тонет в чувствах и ощущениях, которым он даже не может дать названия — слишком долго в нем все смешивалось и превратилось в кашу, которую серый заварил, а расхлебывает он. это ведь болезнь — то, насколько он сережей одержим, даже когда он прям перед олегом, ему мало, то как сильно, невыносимо ему хочется прикоснуться к серому, как хочется прижать его к себе, вдохнуть, утонуть в этом запахе, обернуться вокруг сережи, как одеяло, чтобы тепло было, тепло и спокойно. олег так сильно этого хочет, но если бы он сказал все это вслух, даже рядом со спящим серым, то, наверное, не смог бы больше смотреть рыжему в глаза. и это настолько невыносимо, невыносимо так близко быть, он может руку протянуть и дотронуться, но он не станет. он не станет. а так хочется, ему это нужно, он смотрит на лодыжку выглядывающую из-под одеяла, обнаженную, и тепло разливается по всему телу, до кончиков пальцев рук и ног, гоняяя кровь в три раза быстрее, чем нужно. и олегу кажется, что еще секунда и он будет готов умолять — упасть на пол, протирать дырки на коленках, не отрывая взгляда от этих ресниц, положить к сережиным ногам свою жизнь. все, что у него есть, чтобы серый хотя бы хотел прикоснуться — даже если только для того, чтобы оттолкнуть, даже если он тут же скажет уйти, если он только взглянет на олега хотя бы на секунду. он совсем плох без сережи, прожил столько лет, хоть и ушел сам, и думал, что станет легче, когда они встретятся, но стало хуже, в тысячу раз, потому что вдали он еще теплел надежду, что серый страдает так же по нему сильно, а серый о нем вспомнил лишь, потому что хотел побыстрее выбраться, потому что олегу не нужно платить, олегу не нужно ничего, он прискакал по первому зову. олег иногда испытывает ненависть — ненависть к себе, к той части себя, которая не может сохранять самообладание с серым рядом, которая чувствует, которая хочет, нуждается. иногда ему кажется, что он проживет не больше одного дня в этом невыносимом напряжении — в ожидании, надежде, желании, нужде. сережа снова дергается, издает тихий, почти неслышный стон, бормочет, брови ломаются медленно; олег все бы отдал, лишь бы узнать, что ему снится, о чем серый думает, о чем он думает, когда смотрит на олега. что было в его ржавой бошке, когда они наконец встретились после стольких времени, после разлуки, которая истерзала олегу сердце и душу. было ли сереже так же больно, ну хоть немного? олег ответ знает, но думать не хочет, хотел бы не знать серого, на самом деле. милый ребенок, от взгляда которого у волка, что кусает за бочок, стыла кровь в жилах. простыни хрустят, шуршат тихо точно тараканьи реку у олега в голове, лодыжка бледная и острая появляется из-под одеяла ракушкой, блестящей под утренним солнцем. глаза прилипают к коже , бумажной и холодной, мысли о том, чтобы даже продолжать смотреть запретны, они грешны, олег чувствует сахар на зубах, живот скручивает почти неприятно, он хочет отвернуться правда хочет , но может ли? нет. косточка для голодного волкова — все. его мир, такой ничтожный и пустой, сужается, сосредоточивается на этой косточке, вертится вокруг нее, потому что она прямо здесь, олег мог бы разорвать ее в клочья, излизать, исцарапать зубами острыми, но он не делает. не потому что у него много самоконтроля, не потому что он сережу уважает, ценит, любит, а лишь потому что он послушный. ему хватило одного взгляда серого, глаз острых , чтобы самостоятельно застегнуть ошейник и протянуть поводок сереже. часы в комнате тикают тихо-тихо, олегу кажется, будто они мешают серому спать, тревожат его и так раздражение, припухшее сознание, стрелки скользят мимо, часы отсчитываются как секунды. олег считает в уме каждый удар, стараясь отвлечься, но глаза с серого все никак соскальзывать не хотят, он смотрит — на длинные ресницы, гладкие щеки, губы — олег знает откуда-то, что они сладкие, но не как шоколад молочный, а как яблоки спелые, мягкие и теплые. они так близко, но к ним невозможно прикоснуться, как нельзя потрогать солнце. если бы олег был кем-то другим, он, вероятно, разбудил бы серого, задал бы ему бесконечное количество вопросов. он бы выплюнул все, что у него не душе, заставил серого увидеть, что одна лишь мысль делает с ним. но вместо того он просто сидит в изножье кровати и молча смотрит на сережу тяжелым, пристальным взглядом, как ненормальный, выживший из ума. эта ночь бесконечна. и лодыжка. у олега покалывает пальцы, он хочет, он так сильно жаждет лишь одного прикосновения, ему нужно вспомнить какого это серого касаться, чувствовать то тепло, как бежит кровь по его фиолетово-голубым венам, почувствовать, что он жив, потому что одного взгляда не достаточно. олег может хоть десятилетия смотреть на сережу говорящего и смеющегося, но ни за что он не поверит, что серый живой, пока не пропустит тепло, текстуру его кожи сквозь себя вновь. рука дергается сама по себе, олег останавливает ее в опасной близости от чужой конечности. так нельзя, он знает, это ужасно , он не хочет делать ничего на что серый не согласен, чего бы он не попросил. тронуть? олег ни за что бы этого не сделал, если бы только он не был замученным, изголодавшимся, затравленный лишь одной мыслью о том, что серый здесь, но ему нельзя ни касаться, ни вести себя как раньше — не думая, не зная слова нет, ну точнее не слыша его. сглатывает тяжело, ядамово яблоко так скребет кожу, натягивает, будто сейчас разрежет. кровь хлынет, горячая , соленая, кислота, что разъест сережину тонкую кожу. пальцы не худший вариант, он ведь лишь тихонько поглядит, серый не почувствует даже, прикосновение же легкое, как дыхание смерти, когда не ждешь, когда не должно, когда конец не кстати, но так правильно. олег позволяет пальцам опустится ниже, он чувствует тепло, неожиданно резкое, неожиданно отрезвляющее, но он уже не в состоянии справиться с тем пылающим желанием. он застывает статуей, кажется больше никогда не двинется, он забыл как, как дышать, как двигать глазами и как быть без серого. пальцы не коснулись, они бы не посмели, даже если бы к виску олега приставили дуло, он бы сережу не тронул. олег встает, резко, кресло тихо царапает дорогой паркет, но сережа совершенно не реагирует, он спит так же как и раньше — беспокойно, но глубоко, нога исчезает под шелком, олег не смотрит, старается. он заставляет свинцовые ноги нести его прочь из духоты его личного ада, глаза скользят назад на серого, тело тянет обратно магнитом, это ненормально, олег знает, что он не в адеквате, не рядом с сережей , не с сережей в его жизни, в его голове. коридор яркий, желтым светом залит, ботинки тихо шуршат по ковролину, олегу кажется, что он дышит громко, предсмертные вздохи , глаза пустые , веки тяжелые, он останавливается перед своей дверью , оборачивается. он ждал сережу там, в проеме, завернутого в простыню, безмолвно, но невыносимо громко зовущего его обратно. но там пусто.